Базовые техники гештальт-терапии

Классификация К. Наранхо (1995), подготовил Гребенников В.М. (2001, г. Алматы)

Супрессивные техники (изменяющие):

1. Осознание и недопущение повествовательности, интерпретации клиентом своих переживаний («эбаутизма»).
«Выразите одной фразой основной смысл сказанного Вами» – выход на избегание эмоционального напряжения.

2. Осознавание и недопущение долженствования («шуддизма») и оценивания.
«Замените «Я должен» на «Я хочу»»; «Замените «Он такой» на «Я воспринимаю его таким»» – выход на проекцию.

3. Осознание и прерывание манипуляций.
«Вы хотите мне что-то доказать? Вы хотите сыграть роль врача? Чего Вы ждёте от меня? Чего Вы сейчас хотите?» – выход на блокированную потребность.

Экспрессивные техники (проявляющие):

1. Инициация действия.
Начало любого действия: «Покажите как кружится Ваша голова». «Усильте своё волнение – на что это похоже?»

2. Обеспечение неструктурной ситуации («Психодраматический гештальт»).
«Расскажите свой сон в настоящем времени», «Станьте ребёнком. Сколько тебе сейчас лет? Что ты сейчас чувствуешь?»

2.1. Предписание об усилении прямой экспрессии (вербальной, невербальной, неструктурной вокализации).
«Повторите это громче. Попробуйте спеть. Сделайте что-то со своим голосом».

2.2. Предписание об усилении обратной экспрессии (действие, избегаемого клиентом, которое часто противоположно актуально демонстрируемому).
Клиентка говорит, что она очень застенчива, а её знакомая – раскованная и ведёт себя свободно. «Станьте своей знакомой, покажите какая она». (Часто функция знакомой, отторгаемая ранее проективно, объединяется при этой технике с актуально демонстрируемой).

Завершенность экспрессии:

1. Простое повторение действия.
«Продолжайте стучать рукой по колену. Что с Вами происходит?»

1.1. Преувеличение и развитие действия.
«Усиливайте постукивание рукой. Что Вы чувствуете?» или: ничтожный – стань огромным (танк, скала, слон) – выход на внутренний конфликт.

1.2. Выявление (вербализация невербальной экспрессии).
Монолог ощущения – станьте своим страхом или скажите что-то от своей тоски.

1.3. Перевод фигуры из одной модальности восприятия в другую.
Например, визуализация ощущения, пантомимическое выражение зрительного образа т.п. «Покажите как Вы это себе представляете или на что похоже Ваше ощущение».

1.4. Идентификация и исполнение роли.
«Станьте своей знакомой» или «Покажите своего начальника».

Прямота экспрессии:

1. Стимулирование прямоты экспрессии и конкретности в вербальном выражении пациентом своих чувств и желаний (преодоление «минимизации», проявляющейся в речи пациента словами: «наверное», «некоторые», «немного» и т.п., стимулирование принятия клиентом на себя ответственности за свои проявления: «это именно я хочу, именно я чувствую, именно я делаю»). Директивность от психотерапевта: вместо «мы» – «я»; «они» — кто именно?; «все» – по-разному, а как ты?

2. Оборачивание ретрофлексии.
При постукивании себя кулаком: «Кого ты хочешь ударить своим кулаком?»; «Вырази своё раздражение тому, перед кем чувствуешь себя виноватым».

Техники интеграции:

1. Ассимиляция проекции.
Клиент: «Люди злы». «Вы когда-нибудь были таким? Хотя бы иногда Вы проявляли злость по отношению к кому-либо?» или «Сыграйте роль злого».

2. Внутриличностное столкновение (диалог субличностей).
«Нападающий – защищающийся»; «Я» и «Моя мораль» и т.д.

Техники психодраматического гештальта:

1. Техника «пустого стула».

2. Техника «горячего стула».

Аспект и картина

1)  Чувственными восприятиями мы называем зрение, слух… Между этими понятиями есть аналогии и связи, они служат нам оправданием для такого обобщения.
    Таким образом, можно спросить: «Что за связи и аналогии существуют между зрением и слухом? Между зрением и осязанием? Между зрением и обонянием? –
    И спросить об этом – значит, развести чувства, так сказать, дальше друг от друга, чем они есть на первый взгляд.
    Понятия психологии и есть понятия повседневной жизни. Это не понятия, образованные наукой для научных целей, как понятия физики и химии. Психологические понятия относятся к понятия строгих наук примерно так, как понятия научной медицины относятся к понятиям старых теток, промышляющих знахарством.
    План рассмотрения психологических понятий.
    Психологические глаголы** отличаются тем, что третье лицо настоящего времени должно устанавливаться через наблюдение, а первое лицо – нет.
    Предложение в третьем лице настоящего времени: сообщение; в первом лице настоящего времени: выражение. ((Не совсем так.))
    Чувственные ощущения: их внутренние связи и аналогии.
    Все имеют свою длительность. Возможность указать начало и конец. Возможность одновременности, совпадения по времени.
    Все имеют степени и соединения качеств. Степень: от едва заметно до нельзя вытерпеть.
    В этом смысле ощущают не положение или движение.
    Место ощущения в теле: отличает зрение и слух от ощущения сжатия, температуры, вкусового ощущения и ощущения боли.
    (Если ощущения характеризуют положение тела и движения, то их место, в любом случае, не сустав.)
    Положение тела и его движения человек знает. Он, например, сможет о них сообщить, если его спросить. Так же, как он знает место некоего ощущения (боль) в теле.
    Реакция на прикосновение к больному месту.
    Никакой приметы места в ощущении. Не больше чем приметы времени в воспоминании. (Приметы времени на фотографии.)
    Боль отличается от других чувственных ощущений характерным выражением. В этом отношении она сродни радости (что не чувственное ощущение).
    «Чувственные ощущения знакомят нас с внешним миром».
    Представление:
    Слуховое представление, зрительное представление – чем они отличаются от ощущений? Не «живостью».
    Представления не разъясняют нам внешний мир ни правильно, ни ошибочно. (Представления не галлюцинации и не фантазии.)
    Пока я вижу некий объект, я не могу его себе представлять.
    Различие языковых игр: «Взгляни на фигуру!» и «Представь себе фигуру!»
    Представление подчинено воле.
    Представление не картина. Какой предмет я себе представляю, я усматриваю не из сходства с ним картины представления.
    На вопрос «Что ты себе представляешь?» можно ответить при помощи картины.
    Охота сказать: представленный звук был бы в другом пространстве, чем услышанный. (Вопрос – почему?)
    Я читаю книгу и во время чтения, то есть во время внимательного смотрения, представляю себе все возможное.
    Могли бы быть люди, которые никогда не употребляли выражения «увидеть что-то внутренним зрением» или какое-то похожее; и они все же были бы в состоянии рисовать, лепить «из представления» или воспоминания, подражать характерному поведению другого и т. д. Они могут также, прежде чем они нарисуют что-то по воспоминанию, закрыть глаза или уставиться перед собой, как слепые. И все же они могут отрицать, что в этот момент они видят перед собой то, что они потом рисуют.
    «Видишь ее, как она входит в дверь?» – а теперь делается то же самое.
    «Видеть» неразрывно связано со «смотреть».
    (То есть это один способ определения понятия, рисующий одну физиономию.)
    Если слова, которые описывают то, что видится, есть свойства вещей, их значение узнается не в связи с понятием «внутреннего зрения».
    Но если спрашивается: «Какая разница между зрительной картиной и представляемой картиной?», ответ мог бы звучать так: «Одно и то же описание может представить то, что я вижу и что я себе представляю».
    Сказать, что есть разница между зрительной картиной и представляемой картиной, означает: представляют себе нечто иное, чем оно выглядит.
    И я мог бы скорее сказать: между тем, чтобы представлять и видеть, существует тесная связь; но сходства нет.
    Языковые игры с обоими понятиями в корне различны, – но связаны.
    Разница: «желать нечто увидеть» – «желать нечто себе представить». В первом случае говориться что-то вроде: «Посмотри повнимательнее!», во втором: «Закрой глаза!»
    То есть ты, таким образом, не знаешь, не выглядят ли увиденное (например, некий последовательный образ) и некое представление в остальном не вполне одинаково? (Или это надо понимать: являются не вполне одинаковыми?) – Этот вопрос мог бы быть только эмпирическим и подразумевать что-то вроде: «Случается ли, или: не случается ли часто, что кто-то без помех удерживает в сознании некое представление более долгий срок и может тем самым описать его во всех подробностях примерно так, как если бы это был некий последовательный образ?»
    «Можешь ли ты сейчас еще разглядеть птицу?» – «Мне кажется, я еще могу ее разглядеть». Это не значит: Пожалуй, я себе ее представляю.
    «Видеть и представлять – разные феномены». – Слова «видеть» и «представлять» употребляются по-разному. «Я вижу» употребляется иначе, чем «Я представляю себе»; «Смотри!» употребляется иначе, чем «Представь себе!»; «Я пытаюсь это увидеть» – иначе, чем «Я пытаюсь это себе представить». – «Но феномены таковы: что люди видят и что мы представляем себе вещи». Феномен есть нечто, что можно наблюдать: как наблюдают, что люди видят?
    Я могу, например, наблюдать, что птицы летают или откладывают яйца. Я могу кому-то сказать: «Гляди, эти существа летают. Смотри, как они машут крыльями и поднимаются в воздух». Я также могу сказать: «Посмотри, этот ребенок не слепой; он видит. Гляди, как он следит глазами за огнем свечи». Но могу ли я, так сказать, убедиться в том, что люди видят?
    «Люди видят». – В противоположность чему? Тому, например, что все слепы?
    Могу ли я представить себе случай, что я сказал: «Да, ты прав: люди видят». – Или: «Да, ты прав: люди видят так же, как и я».
    «Видеть и представлять – разные феномены». – Слова «видеть» и «понимать» имеют разные значения! Их значения затрагивают множество важных типов и способов человеческого поведения, феноменов человеческой жизни.
    Закрыть глаза, чтобы что-то себе представить, – это один феномен; напряженно всматриваться, щуря глаза, – другой; следить глазами за движущимся предметом – еще один.
    Подумай, некто сказал: «Человек может видеть или быть слепым»! Можно было бы сказать, что «видеть», «представлять», «надеяться» не являются словами, обозначающими феномены. Но, естественно, это не значит, что психолог не наблюдает феноменов.
    Выражение «Представление подчинено воле» может вводить в заблуждение, потому что создает видимость, будто воля является своего рода двигателем и представления существуют во взаимосвязи с ним так, что он может их вызывать, приводить в действие и выключать.
    Но нельзя ли допустить, что у некоего человека обычная зрительная способность подчинена воле? – Могло бы, в таком случае, зрение информировать его о внешнем мире? Разве у вещей были бы цвета, если бы мы могли их видеть, как нам хочется?
    Если представление подчинено воле, оно не информирует нас о внешнем мире.
    Так – но не иначе – оно сродни некоей деятельности, вроде рисования.
    Хотя не легко назвать представление некоей деятельностью.
    Но что если я говорю тебе: «Представь себе мелодию»? Мне надо ее «про себя напеть». Наверное, это называется некоей деятельностью так же, как счет в уме.
    Подумай также о том, что можно приказать кому-то: «Нарисуй N. N. по твоему представлению», и что, то ли он делает или нет, решается не по сходству портрета. И аналогично этому – то, что я представляю себе N. N., даже если я представляю его себе неправильно.
    Если я говорю, что представление подчинено воле, то это не означает, что оно будто бы является произвольным движением, противоположным непроизвольному. Ведь одно и то же движение, например – руки, которое сейчас является произвольным, также могло бы быть непроизвольным. – Я полагаю: есть смысл отдать приказ: «Представь себе это», а также: «Не представляй себе этого».
    Но касается ли связь с волей не только, как сказать, механизма, посредством которого представление (представляемая картина) производится, изменяется? – Картина здесь не производится; разве что некто приготавливает некую картину, некую реальную картину.
    Кинжал, который видит перед собой Макбет, не представленный кинжал*. Ни представление нельзя принять за реальность, ни увиденное – за представленное; но не потому, что они между собой настолько непохожи.
    Против мнения о произволе представлений можно сказать, что представления часто навязываются нам против нашей воли, остаются, не дают себя прогнать.
    Но все же воля может с ними бороться. Но стоит ли называть их произвольными, как я называю произвольным движение руки, к которому другой человек вынуждает мою руку против моей воли?
    Если некто настаивает на том, что то, что он называет «зрительным представлением», похоже на зрительное впечатление, повтори себе, что он, возможно, ошибается! Или: как, когда он в этом ошибся? То есть: что ты знаешь о сходстве его зрительного впечатления и его зрительного представления?! (Я говорю о другом человеке, ибо, что можно сказать о нем, то же можно сказать и обо мне.)
    Так, что же ты знаешь об этом сходстве? Оно высказывается только в тех выражениях, которые он склонен употребить; не в том, что он этими выражениями говорит.
    «Нет никакого сомнения: зрительное представление и зрительное впечатление – вещи одного и того же рода!» Ты должен это знать из твоего собственного опыта; и тогда это нечто, что может быть верным для тебя и неверным для другого. (И это, естественно, также относится ко мне, если я это говорю.)
    Нет ничего труднее, чем относиться к понятиям без предрассудков. (И в этом главная трудность философии.)
    Чтобы представить нечто, требуется сравнение с некоей деятельностью. (Плавать.)
    Когда мы себе представляем нечто, мы не наблюдаем. Чтобы картины приходили и уходили, с нами не бывает. Эти картины нас не поражают, и мы не говорим: «Вот как!…».
    Мы прогоняем от себя не зрительные впечатления, а представления.
    Если бы мы могли прогонять от себя впечатления и вызывать их в нашем сознании, они бы не информировали нас о реальности. – То есть впечатления отличаются от представлений только тем, что первые мы можем отбросить, а вторые нет? Значит, разница эмпирическая! В том-то дело, что нет.
    Но мыслимо ли, чтобы зрительные впечатления можно было прогонять или возвращать? Это действительно невозможно? Если я смотрю на свою руку и затем убираю ее из поля зрения, не прерываю ли я произвольно зрительное впечатление от нее? – Однако мне могут сказать, что это все-таки не называется «прогонять от себя картину руки»! Конечно, нет; но в чем разница? Хочется сказать: воля устраняет представления непосредственно.
    Ибо если я произвольно изменяю мое зрительное впечатление, значит, вещи следуют за моей волей.
    А что, если зрительными впечатлениями можно было бы управлять непосредственно? Должен ли я сказать: «Тогда это было бы не впечатление, а только представление»? И как бы это было? Как бы я, например, узнал, что у другого человека есть определенное представление? Ему мог бы мне об этом сказать. – Но как бы он выучил необходимые для этого слова – скажем, «красный» или «круглый»? Ведь я не мог бы научить им его, указывая на что-то красное и круглое. Я мог бы только вызывать в себе представление, что я указываю на что-то в этом роде. И я не мог бы также проверить, понял ли он меня. Естественно, я не мог бы также его видеть, а мог бы только его себе представлять.
    Не существует ли допущение вообще так, как такое, что в мире есть только поэзия и нет правды?
    И я сам, естественно, также не мог бы ни выучить описание моих представлений, ни также их сам выдумать. Что бы могло обозначать то, что я представляю себе красный крест на белом фоне? Как выглядит красный крест? Так?? – Но не могло бы некое высшее существо с помощью интуиции узнать, что я себе представляю, и описать это на своем языке, даже если он также мне был бы непонятен? – Допустим, это высшее существо сказало: «Я знаю, что этот человек сейчас себе представляет; это вот что: … » – Но как бы я мог назвать это словом «знать»? Это нечто совсем иное, чем то, что мы называем «знать, что представляет себе другой». Как сравнивают обычный случай с выдуманным?
    Если помыслить себя в этом случае в роли третьего, то я бы совсем не знал, что высшее существо имеет в виду под тем, что оно знает, какие представления есть у человека, у которого есть только представления и нет впечатлений.
    «Но могу ли я представить себе некий случай все же как-то не так?» Прежде всего ты можешь о нем говорить. Но это не знак того, что ты его целиком продумал. (5 часов на солнце.)
    Тянет заговорить о том, как некое зрительное впечатление и некое зрительное представление выглядят. И, например, спросить: «Не могло бы что-то выглядеть так, как, например, мое теперешнее зрительное впечатление, но в остальном быть как некое представление?» И здесь, очевидно, ошибка.
    Но вообрази себе вот что: мы даем кому-то посмотреть в глазок своего рода панорамы, и мы передвигаем в ней различные предметы, фигуры; случайно или предумышленно движение точно такое, которого хотел наблюдатель; таким образом, ему кажется, что то, что он видит, послушно его воле. – Может ли он теперь обмануться; подумать, что его зрительные впечатления являются представлениями? Это звучит как полный абсурд. Мне даже совсем не нужна панорама, а надо только, как сказано выше, рассматривать свою руку и двигать ей. Но если бы я также мог там самовольно раздвигать или заставить исчезнуть занавес4, я не истолковал бы это как некое событие в моей фантазии. (?)
    Я могу с детства не принимать некое впечатление за некое представление. Но что это значит? Могу ли я вообразить себе ситуацию, что некто другой это может? Как выходит, что это немыслимо?
    Если бы кто-то в самом деле сказал: «Я не знаю, вижу ли я сейчас некое дерево или оно мне представляется», я бы сначала подумал, что он имеет в виду: «или я только воображаю себе, что там дерево». Если он имеет в виду не это, то я могу совсем его не понять. – Если бы кто-то захотел объяснить мне этот казус и сказал: «Его представления так необыкновенно живы, что он может принять их за чувственные впечатления», – понял бы я это тогда?
    Но все же вообрази себе теперь человека, который сказал: «Мои представления сегодня так живы, словно реальные зрительные впечатления», – обязательно ли он лжет или говорит чепуху? Нет, конечно, нет. Правда, я должен был бы прежде от него узнать, как же это проявляется.
    Но если бы он мне сказал: «Я часто не знаю, вижу ли я нечто или это мне только представляется», то я бы не назвал это случаем чересчур живого представления.
    Но надо ли здесь не делать различия: скажем, представлять себе лицо друга, но не в пространстве, которое меня окружает – и с другой стороны: например, представлять себе на этой стене картину?
    Можно было бы, например, в ответ на предложение: «Представь себе там красное пятно», вообразить, что ты действительно его там видишь.
    Однако если я говорю: «Там пятно не по-настоящему?», то то, что я здесь называю представлением, подчиняется не моей воле. И некая фантазия подчиняется не моей воле.
2) Два употребления слова «видеть».
    Одно употребление: «Что ты там видишь?» – «Я вижу это» (следует описание, рисунок, копия). Другое употребление: «В обоих этих лицах я вижу сходство», – при этом тот, кому я это сообщаю, может видеть лица так же ясно, как я сам.
    Здесь важно категориальное различение двух «предметов» видения.
    Один человек может точно зарисовать оба лица; другой – заметить в этом рисунке сходство, которое первый не увидел.
    Я рассматриваю лицо. Вдруг я замечаю его сходство с другим. Я вижу, что оно не изменилось; и тем не менее я вижу его иначе. Этот опыт я называю «заметить аспект».
    Причины этого факта интересуют психологов.
    Нас интересует понятие и его место в ряду других понятий опыта.
    Допустим, в нескольких местах одной книги, например учебника, приведена иллюстрация:
    В относящемся к ней тексте всякий раз говорится о чем-либо другом: то о стеклянном кубе, то о перевернутом открытом ящике, то о проволочном каркасе данной формы, то о трех досках, которые образуют угол. Всякий раз текст поясняет иллюстрацию.
    Но и мы можем увидеть в иллюстрации то то, то другое. – Мы понимаем ее так и видим ее, как мы ее
понимаем.
    Тут можно, пожалуй, возразить: описание непосредственного опыта, зрительного переживания посредством некоего объяснения есть непрямое описание. «Я вижу в фигуре ящик» значит: у меня имеется определенное зрительное переживание, которое в моем жизненном опыте идет рука об руку с объяснением фигуры как ящика либо с видением какого-либо ящика. Но если бы это то и значило, я был бы должен это знать. Я должен был бы мочь опереться на переживание прямо, а не только косвенно. (Как я не обязан говорить о красном только как о цвете крови.)
    Следующая фигура, которую я заимствовал у Ястрова*, названа в моих заметках З-У-головой. В ней можно увидеть голову зайца или голову утки.
    И я должен провести различие между «постоянным видением» одного аспекта и «вспышкой» другого аспекта.
    Мне могли показывать это изображение, и я мог так никогда и не увидеть в нем ничего другого, кроме зайца.
    Здесь полезно ввести понятие предмета изображения. К примеру, «изображением лица» могла бы быть фигура:
    Во многих отношениях я отношусь к нему как человеческому лицу. Я могу исследовать его выражение, реагировать на него как на выражение человеческого лица. Ребенок может разговаривать с изображением человека или изображением животного, обращаться с ними так, как обращаются с куклами.
    Так что в З-У-голове я могу изначально увидеть всего лишь изображение зайца. То есть, если бы меня спросили: «Это что?», или «Что ты видишь?», я бы ответил: «Изображение зайца». Если бы меня продолжали расспрашивать о том, что это такое, то в качестве пояснения я бы указал на всевозможные изображения зайцев и, может быть, на настоящих зайцев, завел бы речь о жизни этих животных либо показал, как они себя ведут.
    На вопрос «Что ты там видишь?» я бы не ответил: «Сейчас я вижу в этом изображение зайца». Я бы просто описал свое восприятие; точно так же, как если бы я сказал: «Я вижу там красный круг». –
    Тем не менее другой человек мог бы обо мне сказать: «Он видит фигуру как З-изображение».
    Сказать «Сейчас я вижу в этом… » имело бы для меня так же мало смысла, как при виде ножа и вилки сказать «Сейчас я вижу в этом нож и вилку». Это выражение можно не понять. – Оно звучит так же мало понятно, как выражение: «Сейчас для меня это вилка», или «Еще это может быть вилкой».
    То, что за столом опознается как столовый прибор, также не «принимается» за столовый прибор; так же мало за едой человек, как правило, старается двигать ртом или желает этого.
    У того, кто говорит: «Сейчас это для меня лицо», могут спросить: «На какое превращение ты намекаешь?».
    Я вижу два изображения: на одной З-У-голову в окружении зайцев, на другой – в окружении уток. Сходства я не замечаю. Следует ли отсюда, что в обоих случаях я вижу нечто разное? – У нас есть некоторое основание, чтобы употребить здесь это выражение.
    «Я это увидел совсем иначе, я бы никогда не узнал этого!». – Так ведь это некоторый возглас. И для него тоже есть некоторое оправдание.
    Мне бы никогда не пришло в голову вот так наложить эти фигуры друг на друга, таким образом их сравнить. Ведь они побуждают к сопоставлению другого рода.
    Голова, увиденная вот так, не имеет ни малейшего сходства с головой, увиденной вот так, – хотя они и конгруэнтны.
    Мне показывают изображение зайца и спрашивают меня, что это такое; я говорю: «Это – З.», а не «Сейчас это – З.». Я сообщаю о своем восприятии. – Мне показывают З-У-голову и спрашивают меня, что это такое; здесь я могу сказать: «Это З-У-голова». Но я могу также отреагировать на вопрос совсем иначе. – Ответ, что это З-У-голова, – это снова сообщение о восприятии; ответ «Сейчас это – З.» таковым не является. Скажи я: «Это заяц», я упустил бы двойственность, и я передал бы восприятие.
    Перемена аспекта. «Но ты бы все же сказал, что изображение сейчас совершенно иное!»
    Но что изменилось: мое впечатление, мое суждение? – Можно ли так сказать? Я описываю изменение как некое восприятие, совершенно так, как если бы предмет изменился у меня на глазах.
    «Я вижу сейчас это», –  я мог бы сказать (например, указывая на другое изображение). Это форма сообщения некоего нового восприятия.
    Выражение смены аспекта есть выражение некоего нового восприятия, наряду с выражением неизменного восприятия.
    Я вдруг вижу решение картины-загадки. Где раньше были ветви, сейчас человеческая фигура. Мое визуальное впечатление изменилось, и я знаю теперь, что оно имеет не только цвет и форму, но также некую вполне определенную «организацию». – Мое визуальное впечатление изменилось – каким оно было раньше, какое оно сейчас? – Представь я его с помощью некоей точной копии – и это не хорошее представление? – изменения не обнаружится.
    Не говори только: «Мое визуальное впечатление не рисунок; оно это – что я никому не могу показать». – Конечно, оно не рисунок, но также – не нечто в том же роде, что я ношу в себе.
    Понятие «внутренней картины» вводит в заблуждение, ибо моделью для этого понятия является «внешняя картина»; однако употребления этих слов-понятий не ближе друг к другу, чем употребления слов «цифра» и «число». (Если кто-то захочет называть число «идеальной цифрой», это может причинить похожую путаницу.)
    То, кто ставит «организацию» визуального впечатления в один ряд с цветами и формами, исходит из понимания визуального впечатления как некоего внутреннего объекта. Этот объект, конечно, становится оттого невесть чем; странное, шаткое образование. Ибо сходство с картиной теперь
нарушено.
    Зная, что у схемы куба есть разные аспекты, я могу велеть другому, дабы узнать, что он видит, сделать или показать, кроме копии, еще и модель увиденного; даже если он знать не знает, зачем я требую два объяснения.
    Но при смене аспекта ситуация иная. Единственно возможным выражением переживания становится то, что раньше, согласно копии, вероятно, казалось или и было лишним определением.
    И одно это кладет конец сравнению «организации» с цветом и формой.
    Когда я увидел З-У-голову как З, я так увидел: эти формы и цвета (я их точно воспроизвожу) – и кроме того еще что-то: при этом теперь я указываю на множество разных изображений зайца. – Это показывает разность понятий.
    «Видеть как» не принадлежит восприятию. И потому это как некое видение и снова не как некое видение.
    Я смотрю на некое животное; меня спрашивают: «Что ты видишь?» Я отвечаю: «Зайца». – Я вижу местность; вдруг пробегает заяц. Я кричу: «Заяц!»
    То и это, сообщение и возглас, есть некое выражение восприятия и зрительного переживания. Но возглас является им в другом смысле, нежели сообщение. Он у нас вырывается. – Он относится к переживанию, как крик к боли.
    Но так как он есть описание некоего восприятия, его можно также назвать выражением мысли. – Рассматривая предмет, не обязательно о нем думать; но тот, у кого есть зрительное переживание, выражением которого служит возглас, думает также о том, что он видит.
    И потому вспышка аспекта предстает наполовину зрительным переживанием, наполовину некоей мыслью.
3)  Понятие аспекта родственно понятию представления. Или: понятие «Я вижу сейчас это как… » родственно понятию «Сейчас я представляю себе это».
    Относится ли сюда: услышать нечто как вариацию на определенную тему, не фантазию? И все же тем самым ухватывается нечто верное.
    «Представь себе это настолько переменившимся, что для тебя это другое». Довод можно привести в представлении.
    Видение аспекта и представление подчиняются воле. Есть приказ: «Представь себе это!», и приказ: «Увидь сейчас фигуру так!»; но нет: «Увидь лист сейчас зеленым!»
    Здесь встает вопрос, возможно ли, чтобы были люди, утратившие способность видеть что-то как что-то – и как бы это было? Какие последствия это могло бы иметь? – Был бы этот дефект похож на дальтонизм или отсутствие абсолютного слуха? – Мы хотим назвать его «слепотой к аспекту» – и теперь подумать, что под этим можно было бы подразумевать. (Некое понятийное исследование.) Слепой к аспектам должен видеть аспекты А как неизменные. Но должен ли он также не узнать, что двойной крест содержит один черный и один белый крест?* Так что с задачей «Покажи мне среди этих фигур такие, которые содержат черный крест», он должен не справится? Нет, он должен это смочь, но не должен сказать: «Сейчас это черный крест на белом фоне!»
    Должен ли он быть слеп к сходству двух лиц? – Но также и к тождественности или приблизительной тождественности? Этого я не хочу утверждать. (Он должен мочь выполнить приказ такого рода: «Принеси мне нечто, что выглядит так, как это!»)
    Должен ли он мочь увидеть схему куба не как куб? – Из этого не следовало бы, что он не может распознать схему как изображение (например, рабочий чертеж) куба. Но он бы не перескакивал из одного аспекта в другой. – Вопрос: должен ли он, как мы, при некоторых обстоятельствах мочь считать схему куба кубом? – Если нет, то это вряд ли можно назвать слепотой.
    «Слепой к аспектам» будет иметь к изображениям вообще другое отношение, нежели мы.
    (Отклонения этого рода мы можем легко себе представить.)
    Слепота к аспектам будет сродни недостатку «музыкального слуха».
    Важность этого понятия заключена во взаимосвязи понятий «видеть аспект» и «переживать значение слова». Ибо мы хотим спросить: «Чего может недоставать тому, кто не переживает значение слова?»
    Чего, например, может недоставать тому, кто может не понять просьбы произнести слово «sondern» и подразумевать под ним глагол*, – или тому, кто не чувствует, что слово, произнесенное десять раз подряд, теряет для него свое значение и становится пустым звуком?
    Вопрос о том, как некто понял такое-то слово, мог бы, к примеру, исследоваться в суде. И это можно решить из определенных фактов. – Это вопрос о предумышленности. Но может ли быть столь же важным то, как он пережил такое-то слово – например, слово «банк»?
    Я могу договориться с кем-то о тайном языке; «башня» означает на этом языке банк. Я говорю этому человеку «Отправляйся сейчас к башне» – он понимает меня и действует соответственно, но слово «башня» в этом употреблении звучит для него
странно, оно еще не «приобрело» значение.
    «Когда я читаю стихотворение или рассказ с выражением, во мне происходит что-то такое, чего не происходит, если я пробегаю глазами строчки только ради получения информации». – На что я намекаю? – Предложения звучат иначе. Я тщательно слежу за интонацией. Иной раз какое-то слово неверно интонировано, слишком сильно или недостаточно. Я замечаю ошибку, и это написано у меня на лице. После я мог бы говорить о деталях моей декламации, например об ошибках в интонации. Иногда мне рисуется картина, что-то вроде иллюстрации. Кажется, это помогает мне читать с правильным выражением. И в том же роде можно назвать еще многое. – Я могу также сказать какое-то слово с такой интонацией, которая выделит его значение из остальных, как если бы слово было чуть ли не картиной вещи. (И это, естественно, может быть обусловлено строем предложения.)
    Когда, читая с выражением, я произношу это слово, оно целиком наполнено своим значением. – «Как это возможно, если значение слова есть его употребление?» Да ведь мое выражение было помыслено как картина. Но не так, будто я выбрал картину, а она навязалась мне. – Но образное употребление слова никак не может прийти в столкновение с первоначальным.
    Почему именно эта картина мне представилась, пожалуй, можно объяснить. (Подумай-ка о выражении и значении выражения «меткое слово».)
    Но если предложение может являться мне как некая словесная картина, даже отдельное слово в предложении – как некая картина, то не так уж и удивительно, что слово, изолированное и произнесенное безо всякой цели, может казаться несущим в себе некое определенное значение.
4)  Аспект подчинен воле. Я не могу видеть что-то красным, если оно представляется мне синим, и бессмысленно сказать: «Увидь это красным», а можно: «Увидь это как… ». И то, что аспект (как минимум до известной степени) является произвольным, кажется для него существенным, как и для представления то, что оно произвольно. Я хочу сказать, произвольность кажется мне (но почему?) не просто неким добавлением; как если сказать: «Это движение, как показывает опыт, можно произвести еще и так». То есть существенно то, что можно сказать: «Взгляни на это теперь так!» и «Представь себе…!» Ибо с этим связано то, что аспект не учит нас ничему о «внешнем мире». Можно научить словам «красный» и «синий», говоря: «Это красное, а не синие»; но никто не может научить значению слов «фигура» и «фон», указывая на двусмысленную фигуру.
    Мы не знакомимся с представлениями и только потом научаемся управлять ими посредством нашей воли. Мысль о том, будто мы управляем ими, так сказать, посредством нашей воли, естественно, вообще совершенно ложная. Как если бы воля управляла ими, как приказы могут управлять людьми. То есть как если бы воля была неким воздействием, некоей силой или же: неким первичным действием, являющимся потом причиной видимых внешних действий.
Перевод с немецкого И. В. Дубровского

«Бесполезное» знание

Публикация 1941 г.

Фрэнсис Бэкон, человек, достигший знаменитости, предавая своих друзей, утверждал, без сомнения, основываясь на богатом опыте, что «знание — это сила». Но это неверно по отношению ко всем знаниям.

Сэр Томас Браун желал узнать, какую песню пели сирены, но если ли бы он выяснил какую, это не позволило бы ему сменить место мирового судьи на место Верховного шерифа своей страны. Тот род знаний, который имел в виду Бэкон, был так называемым научным. Подчеркивая значение науки, он запоздало продолжал традиции арабов и раннего средневековья, согласно которым знание состояло в основном из астрологии, алхимии и фармакологии, являвшихся тогда отраслями науки. Ученым считался тот, кто, овладев этими предметами, приобретал магические силы.

В начале XI в. Папа Сильвестр II, только по той причине, что он читал книги, повсеместно считался волшебником, вступившим в союз с дьяволом. Просперо, бывший в шекспировское время просто плодом фантазии, стал представлять в течение столетий общепринятый образец ученого, по меньшей мере в том, что касалось его волшебства. Бэкон полагал, и как мы сейчас знаем правильно, что наука может быть куда более могучей волшебной палочкой, чем та, о которой мечтали чародеи минувших времен.Ренессанс, достигший своего пика в Англии во времена Бэкона, вызвал бунт против утилитарной концепции знания.

Греки знали Гомера так же, как мы песни мюзик-холла, потому что они им просто наслаждались, без ощущения того, что при этом чему-то учатся. Но люди XVI в. не смогли бы понять его, не обладая достаточной лингвистической эрудицией. Они восхищались греками и желали приобщиться к их удовольствиям, поэтому они копировали их как в чтении классиков, так и в других, менее известных, вещах.

Обучение во время ренессанса было разновидностью joie de vivre (Радость жизни (франц.), наравне с вином или любовью. И это относилось не только к литературе, но и к точным наукам. Общеизвестна история о том, как Гоббс впервые открыл для себя Евклида, случайно наткнувшись в книге на теорему Пифагора, он воскликнул: «Ей-богу, это невозможно» и стал читать доказательство с конца, пока, дойдя до аксиомы, не убедился в его правильности. Без сомнения, для него это был сладостный момент, не омраченный мыслью о полезности геометрии в практических областях.

Верно и то, что Ренессанс находил практическое применение древним языкам в теологии. Одним из первых результатов нового осознания классической латыни была дискредитация поддельных декретов и дарственных Константина. Неточности, которые были обнаружены в Вульгате и Септуагинте, сделали греческий и иврит необходимой частью споров протестантских богословов. Республиканские принципы Греции и Рима были призваны оправдать сопротивление пуритан Стюартам и иезуитов тем монархам, которые отвергали верность Папе. Но все это было скорее следствием, чем причиной возрождения классического обучения, приобретшего наибольший размах в Италии примерно за столетие до Лютера.

Основной движущей силой Возрождения было интеллектуальное наслаждение, реставрация того богатства и свободы в искусстве и мышлении, которые были потеряны во времена, когда невежество и суеверия были шорами на глазах Разума.Греки, как выяснилось, уделяли часть своего внимания не только вопросам литературы или искусства, но и философии, геометрии или астрономии. Поэтому эти науки были уважаемы, тогда как другие науки рождали больше сомнений. Медицина, безусловно, была возвеличена именами Гиппократа и Галена, но в промежуточный период она была исключительно связана с именами арабов или евреев и тесно сплетена с магией. Отсюда и сомнительная репутация таких людей, как Парацельс.

Положение дел в химии было еще худшим и наукой она стала только в XVIII в.Таким образом, это привело к тому, что знание греческого и латыни, вместе с поверхностным знанием геометрии и, возможно, астрономии, стало интеллектуальным набором джентльмена. Греки пренебрегали практическим применением геометрии, и только во время упадка они нашли применение астрономии под видом астрологии. В XVI и XVII вв. математика, в основном, изучалась с эллинской беспристрастностью, и появилась тенденция игнорировать науки, которые деградировали из-за своей связи с магией.

Постепенный переход к более широкой и более увязанной с практикой концепции знания, развивавшийся и на протяжении XVIII в., был внезапно ускорен в конце XVIII в.. Французской революцией и развитием техники. Первая нанесла удар по дворянской культуре, тогда как последняя предложила новый и удивительный простор для развития недворянского искусства. На протяжении последних ста пятидесяти лет люди все более и более энергично обсуждали ценность «бесполезного» знания и все более и более приходили к убеждению, что имеет смысл обладать только тем знанием, которое применимо в какой-либо области экономической жизни общества.

В странах с традиционной образовательной системой, таких как Франция и Англия, утилитарный взгляд на знание преобладал лишь частично. Здесь еще остались, например, профессора китайского языка в университетах, читающие китайскую классику, но незнакомые с работами Сун Ят-сена, который создал современный Китай. Еще существуют люди, которые знают древнюю историю настолько, насколько она связана с авторами, чей стиль был безупречным, т. е. до Александра в Греции и Нерона в Риме, но отказывающиеся знать куда более важную последующую историю из-за литературного несовершенства исторических текстов.

Тем не менее, даже во Франции и Англии старые традиции умирают, а во многих современных странах, таких как Россия и Соединенные Штаты, они совершенно угасли. В Америке, например, образовательные комиссии отмечают, что в деловой переписке большинство людей используют всего пятнадцать сотен слов, и поэтому предлагают избегать все остальные в школьных программах. В Великобритании, в основном в Англии, пошли еще дальше и сократили необходимый словарь до восьми сотен слов. Концепция речи, как чего-то представляющего эстетическую ценность, вымирает, и это приводит к мысли, что единственное назначение слов — передавать практическую информацию.

В России достижение практических целей даже более искреннее, чем в Америке: все, что преподается в образовательных учреждениях, призвано служить каким-либо очевидным целям в образовании или управлении. Единственная поблажка сделана теологии: священные книги должны изучаться на оригинальном немецком языке, и несколько профессоров должны изучать философию, чтобы защищать диалектический материализм от критики буржуазных метафизиков. Но как только ортодоксальность окончательно возобладает, даже эта маленькая лазейка будет закрыта.

На знание повсюду постепенно начинают смотреть не как на просто самоценность или средство создания широкого и гуманного мировоззрения в целом, а как просто на составную часть технического мастерства. Это часть все увеличивающейся интеграции общества, которая была вызвана научно-техническим прогрессом и военной необходимостью. Экономика и политика стали более взаимозависимы, чем прежде, и поэтому существует больше рычагов социального Давления, заставляющих человека жить так, как считают разумным его соседи. Образовательным учреждениям, кроме тех, которые доступны только очень богатым или (как в Англии) которые стали неуязвимы в силу многовекового существования, не позволено тратить Деньги так, как им хочется, но они обязаны убедить Государство в том, что они преследуют полезную цель посредством передачи мастерства и внедрения лояльности. Это неотъемлемая часть того же движения, которое привело к обязательной военной службе, бойскаутам организации политических партий и распространению политических страстей прессой.

Мы более чем когда-либо осведомлены о жизни наших сограждан, более обеспокоены тем, если мы добродетельны, чтобы делать им добро, и еще более тем, чтобы заставить их делать добро нам. Мы осуждаем кого-либо, лениво наслаждающегося жизнью, каким бы утонченным не было его наслаждение. Мы считаем, что все должны делать что-то, чтобы помочь великому делу (каким бы оно ни было), тем более, если много «плохих» людей работают против него, и должны быть остановлены. У нас нет свободы ума, чтобы приобретать любые знания, кроме тех, которые помогут нам в битве за что-нибудь, что мы считаем важным.Можно многое сказать об узкоутилитарном взгляде на образование. Недостаточно времени изучить все, прежде чем начать зарабатывать на жизнь, и, несомненно, «полезное» знание очень полезно. На этом построен современный мир. Без этого у нас бы не было ни автомобилей, ни железных дорог, ни аэропланов; следует добавить, что у нас не было бы современной рекламы или современной пропаганды.

Современное знание способствовало огромному улучшению здоровья людей и в то же время открытию того, как истреблять большие города с помощью отравляющего газа. Все отличающее наш мир от прежних времен имеет свой источник в «полезном» знании. Ни одно общество до сих пор не имело их в достаточном количестве, и, несомненно, образование должно продолжать обеспечивать их развитие.Нужно также добавить, что большая часть традиционного культурного образования была неразумной. Мальчики проводили многие годы, осваивая латинскую и греческую грамматику, чтобы в результате, не имея ни способности, ни желания (кроме как в небольшом числе случаев), читать греческих или латинских авторов. Современные языки и история предпочтительнее латинского и греческого языков со всех точек зрения. Они не просто более полезны, но и дают возможность приобщиться к культуре в гораздо меньшие сроки. Для итальянца XV в. практически все, что нужно было прочесть, кроме того, что было написано на его собственном языке, было написано на греческом языке или латыни. Эти языки были необходимым ключом к культуре. Но с тех пор на различных современных языках создана огромная литература, и развитие цивилизации было таким стремительным, что знание античности стало не столь полезно в понимании наших проблем, как знание современных наций и их сравнительно недавней истории.

Традиционная учительская точка зрения, которая была превосходной во времена Возрождения, становилась постепенно чрезмерно ограниченной из-за того, что она игнорировала произошедшие в мире с XV в. изменения. И не только история и современные языки, но также и наука, должным образом преподаваемые, вносят вклад в культуру. Именно по этой причине можно заявить, что образование должно иметь другие цели, чем простая прямая выгода, без сохранения традиционных учебных курсов. Практичность и культура, когда они понимаются широко, представляются несовместимыми в гораздо меньшей степени, чем кажутся фанатичным защитникам и того и другого.

Тем не менее, помимо случаев, в которых культура напрямую связана с выгодой, овладение знаниями имеет различного рода непрямую выгоду, даже если не имеет практического применения.

Я думаю, некоторые из худших черт современного мира могли бы быть устранены за счет большей поддержки таких знаний и менее жесткой ориентацией на простую профессиональную компетентность.Когда сознательная деятельность целиком сконцентрирована на какой-то одной определенной цели, конечным результатом для большинства людей будет дисбаланс, сопровождаемый какой-либо формой нервного расстройства.

Люди, контролировавшие немецкую политику во время войны 1914-1918 гг., делали ошибки (например, что касается похода подводных лодок, который привел Америку на сторону союзников), которые любой человек со свежим подходом к предмету мог распознать как неразумные, но о которых они не могли судить здраво по причине умственного перенапряжения и отсутствия отдыха. Такого же рода вещи можно увидеть везде, где группы людей пытаются достичь целей, поставленных на основании спонтанных импульсов, но требующих для своего достижения длительного напряжения сил.

Японские империалисты, русские коммунисты и немецкие нацисты — все действуют на основании своего рода возбужденного фанатизма, который исходит из существования исключительно в вымышленном мире определенных задач, которые необходимо выполнить.

Когда задачи настолько важны и настолько реализуемы, как полагают фанатики, результат может быть великолепным; но в большинстве случаев ограниченность их мировоззрения приводила в движение некие могущественные противодействующие силы или представляла эти силы как порождение дьявола, заслуживающее наказания.

Взрослым, так же как и детям, необходима игра, т. е. им необходимы периоды деятельности, не имеющие никакой цели, кроме сиюминутного наслаждения. Но если игра выполняет эти свои функции, то становится возможным найти удовольствие и интерес в вопросах, не связанных с работой.Развлечения современного городского населения имеют склонность быть все более и более пассивными и коллективными и состоять из неактивного наблюдения за искусными действиями других.

Несомненно, такие развлечения гораздо лучше, чем их отсутствие, но они не настолько хороши, как те, которые были бы у населения, обладающего благодаря образованию, широким кругом интеллектуальных интересов, не связанных с работой. Лучшая экономическая организация, позволяющая человечеству получать выгоду от производительности машин, должна привести к очень большому увеличению времени для досуга, а продолжительный досуг не может быть утомительным только для тех, у кто есть значительные интеллектуальные занятия и интересы. Чтобы праздное население было счастливо, оно должно быть образованно и оно должно быть обучено так, чтобы понимать как умственное удовольствие, так и непосредственную пользу технических знаний.

Культурный элемент в приобретении знаний, при условии успешного усвоения, формирует характер человеческих мыслей и желаний, побуждая людей, по меньшей мере частично, интересоваться различными имперсональными ценностями, а не только вопросами, имеющими сиюминутную ценность для них лично. Слишком легко было сделано допущение того, что если человек развивает определенные способности посредством знаний, он будет использовать их социально полезным способом.

Узкоутилитарная концепция образования игнорирует необходимость воспитания в человеке, наряду с развитием его способностей, каких-либо устремлений. В невоспитанной человеческой натуре есть очень значительный элемент жестокости, который проявляет себя во многих мелких и крупных вещах. Мальчики в школе стремятся вести себя плохо в отношении к новичку или к тому, чья одежда не совсем обычна. Многие женщины (и немало мужчин) причиняют так много, как только могут, боли злобными сплетнями. Испанцы наслаждаются боями быков, британцы — охотой и стрельбой. Те же жестокие импульсы принимают более серьезные формы в охоте на евреев в Германии и на кулаков в России.

Империализм дает простор этим импульсам, и в войне они утверждаются в виде высшей формы общественного долга.Здесь следует добавить, что и высокообразованные люди иногда жестоки, но я думаю, и в этом плане не может быть сомнений, что они встречаются не так часто, как люди, чье сознание не развито. Задиры в школе — это редко те мальчики, чьи способности в обучении выше средних. Когда происходят линчевание, зачинщики почти неизменно очень невежественные люди. Это происходит не потому, что умственное развитие порождает позитивные гуманные чувства, хотя это и возможно, а скорее потому, что оно порождает другие интересы, нежели дрязги соседей, и другие источники самоуважения, чем утверждение власти. Две вещи составляют наиболее универсальные желания — это власть и восхищение. Невежественные люди могут, как правило, достигать и того и другого только грубыми методами, в том числе овладением физическим мастерством.

Культура и образование дают человеку возможность обрести менее пагубные формы власти и более достойные пути достижения восхищения собой. Галилей сделал больше, чем любой монарх, чтобы изменить мир, и его сила неизмеримо превосходила силу его преследователей. Поэтому ему не нужно было ставить перед собой цель становиться, в свою очередь, преследователем.Возможно, самое важное преимущество «бесполезного» знания в том, что оно способствует созерцательному складу ума.

В мире существует слишком много готовности не только к действиям без надлежащего предварительного обдумывания, но также к случайным действиям, на которые мудрый человек не пошел бы.

Люди демонстрируют такое свое пристрастие различными любопытными способами. Мефистофель говорил юному студенту: «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет», — и каждый цитирует это так, как будто это было мнение Гете, хотя он просто предполагал, что мог бы сказать дьявол студенту-выпускнику. Гамлет представляется как ужасное предостережение против мысли без действия, но никто не представляет Отелло как предостережение против действия без мысли. Профессора, такие как Бергсон, из-за своего определенного снобизма по отношению к практичному человеку умаляют значение философии и говорят, что жизнь в своих лучших проявлениях должна быть похожа на кавалерийскую атаку.

Со своей стороны, я думаю, что наилучшее действие — то, что осуществляется на основе глубокого понимания Вселенной и человеческой судьбы, а не только из необузданно страстного импульса романтического, но несоразмерного самоутверждения.

Привычка находить удовольствие в мысли более, чем в действии — это гарантия против неблагоразумия и чрезмерном любви к власти, средство сохранять спокойствие в несчастии и спокойствие духа среди волнений. Жизнь, ограниченная только личным, вероятно, рано или поздно становится непереносимо тягостной, только окно в больший мир делает многие трагические ситуации жизни переносимыми.

Созерцательный склад ума имеет ряд преимуществ, от самых тривиальных до самых основательных. Начиная с незначительных неприятностей, таких как резкие замечания, пропущенные поезда, придирчивые товарищи. Такие затруднения, кажется, едва ли стоит встречать ответными проявлениями героизма, и раздражение, которое они вызывают, разрушают хорошее настроение и удовольствие от жизни у многих людей. В таких случаях большое утешение можно найти в малоизвестных знаниях, имеющих некую реальную или причудливую связь с конкретной проблемной ситуацией, или даже, если они не имеют никакой связи, то помогают устранить неприятности из мыслей.

Будучи атакованным людьми, бледными от ярости, приятно вспомнить главу в декартовском «Трактате о страстях», озаглавленную так: «Почему тех, кто становится бледным от гнева, следует опасаться больше, чем тех, кто становится красным». Когда один испытывает беспокойство по поводу трудности сохранения международного сотрудничества, беспокойство другого уменьшается, если он, случается, вспоминает о Святом короле Луи IX, который прежде чем отправится в свой крестовый поход, вступил в союз с Горным старцем, который появляется в «Тысяче и одной ночи» как темный источник зла в мире.

Когда угнетает растущая жадность капиталистов, кто-то может вдруг утешиться воспоминанием о том, что Брут, этот пример республиканской добродетели, ссудил деньги городу под 40 процентов и нанял частную армию осадить его, когда город не смог заплатить проценты. (Горный старец — Шейх-аль-Джебель, глава государства ассасинов. (Сирия, XII в.).

Занимательное обучение не только делает неприятные вещи менее неприятными, но также делает приятные вещи более приятными. Я получаю гораздо больше удовольствия от персиков и абрикосов с тех пор, как узнал, что они впервые начали выращиваться в Китае в начале Ханской династии, что китайские пленные, удерживаемые великим королем Каниским, распространили их в Индии, откуда они пришли в Персию, достигли Римской империи в I в. н. э., что слово «apricot» (абрикос) происходит из того же латинского корня, что и слово «precocious», (скороспелый), потому что абрикос поспевает рано, и что А в начало было добавлено по ошибке, вследствие неправильной этимологии. Все это делает вкус фрукта более сладким.Примерно сто лет назад несколько благонамеренных филантропов основали общество «за распространение полезных знаний», в результате люди перестали ценить восхитительный вкус к бесполезным знаниям.

Открыв Бартоновскую «Анатомию меланхолии» случайно в день, когда мне грозило пребывание в таком настроении, я выяснил, что существует «вещество меланхолии», но хотя некоторые думают, что оно может быть вызвано всеми четырьмя основными «соками» организма (Кровь, флегма, желчь и черная желчь), «Гашен полагал, что оно может быть порождено только тремя, исключая флегму или слизь. Это суждение твердо поддерживали Валериус и Менардус, а также Фускиус, Монталтус, Монтанус. Как, говорили они, может белое стать черным?» Несмотря на этот неопровержимый аргумент, Геркулес Саксонский и Кардан, Гианермус и Лаурентиус, как говорит нам Бартон, придерживались противоположного мнения». Успокоенная этими историческими экскурсами, моя меланхолия, благодаря то ли трем «сокам», то ли четырем, рассеялась.

Как лекарство для слишком усердных, я не могу представить средство более эффективное, чем курс такой древней полемики.Но в то время, как тривиальные удовольствия от культуры служат облегчению мелких забот практической жизни, более важные достоинства размышления проявляются в отношение к величайшим несчастиям жизни: смерти, боли, жестокости или слепой устремленности наций к ненужной катастрофе. Те, кого больше не успокаивает догматичная религия, нуждаются в некоей замене, если жизнь становится неинтересной, суровой, наполненной ежедневным самоутверждением.

Теперешний мир полон озлобленных эгоцентричных групп, каждая из которых неспособна увидеть человеческую жизнь в целом и предпочтет разрушить цивилизацию, чем уступить хоть на дюйм. Никакое количество технических инструкций не обеспечит противоядия от этой ограниченности.

Противоядие, в том что касается индивидуальной психологии, должно быть найдено в истории, биологии, астрономии и во всех тех предметах, которые, не разрушая чувства собственного достоинства, дают возможность личности видеть себя в истинном свете. Что необходимо, так это не та или иная конкретная информация, а такие знания, которые тайно внушают понятие целей человеческой жизни в целом: искусство и история, знакомство с жизнью героических личностей, и понимание удивительно случайного и эфемерного положения человека во Вселенной — все это касается чувств, в высшей степени отличительно человеческих, силы видеть и знать, проявлять великодушие, думать и понимать. Мудрость берет начало из глубокого понимания, соединенного с бескорыстным чувством.

Жизнь, во все времена полная боли, в наше время тяжела более, чем в предыдущие два века. Попытка избежать боли приводит простого человека к обыденности, самообману, к измышлению многочисленных массовых мифов. Но это временное облегчение в конечном счете только увеличивает источники страданий.

Как с личными, так и с общественными неудачами, можно справиться только при помощи процесса, в котором воля и разум взаимодействуют: воля для того, чтобы отказаться от искушений дьявола или не принимать нереальных решений, тогда как дело разума понять неудачу, найти выход, если проблема решается, а если нет, сделать ее переносимой, рассмотрев ее в различных взаимосвязях, приняв ее как неизбежную и вспомнив о том, что существует, помимо этой неудачи, в других странах, других веках и глубинах космического пространства.

Как ты можешь мне помочь?

Первый опыт психотерапевтической работы.

Как ты можешь мне помочь? Вопрос, который в явной или скрытой форме можно услышать почти от любого клиента обратившегося за психотерапевтической помощью. У этого вопроса есть свой двойник со стороны психотерапевта: « — Чем я могу тебе помочь?»  Обдумывая свою практику и наблюдая за работой коллег, я заметил, что этот прямой  вопрос часто вызывает наибольшее замешательство, как у клиента, так и у психотерапевта.  В данном случае почти вся работа вращалась вокруг моих попыток ответить на этот вопрос. Только в конце у меня появилась  возможность задать его клиенту: «Чем я могу тебе помочь?».

Максим , 25 летний инженер, был моим первым клиентом. Страдальческий взгляд, согнутые плечи, мягкая походка, тихий голос, интеллигентное поведение  — весь его облик говорил о кротости и безобидности. И обратился ко мне Максим в связи с тем, что у него неоднократно возникали картины, в которых он выжигает сигаретой глаза своей девушке и другим близким ему людям. Стоя на балконе, он представлял себе, что выбросится вниз, а наличие рядом ножниц вызывало мысли о том, чтобы воткнуть их в горло рядом стоящему человеку.

Многое из того, что мне удалось узнать из первого интервью, говорило не в пользу психотерапии. Максим имел семилетний стаж лечения у разных специалистов по поводу одних и тех же симптомов. По дурости новичка я не дал себе времени внимательно подумать о безрезультатности усилий своих предшественников. Родители водили его к экстрасенсам — «ужас, какой — то»; на холотропное дыхание — «сломал руку, когда стучал кулаком об пол»; к психиатру — «поставил шизофрению и дал таблетки и капли, от которых только хуже», к рациональному психотерапевту — «что- то объяснял, стало совсем тоскливо». Когда Максим произнес свое  «совсем тоскливо», я стал допытываться, что это значит. Узнал. За месяц до прихода ко мне  настроение Максима ухудшилось настолько, что он стал думать о самоубийстве. Он сомневался в том, что сможет противостоять этому желанию: «- А вдруг я возьму и сделаю это?»
— У Вас были когда-нибудь такие необдуманные поступки, которые происходили сами собой?
— Нет, никогда не было, ну а вдруг?
Максим вообще во многом сомневался. Даже самый незначительный выбор совершался Максимом мучительно долго.  Он долго решал, стоит ли ему идти на очередную встречу со мной. Он сомневался в правильности выбора маршрута, которым едет на работу.  И сомневался надо ли ему говорить то, что он только что сказал. Почти все свои сомнения он оформлял фразой «А вдруг….?», произносимой особым тоном. По каждому случаю находилось подходящее «А вдруг?». На одной из сессий мы как- то подсчитали, что он тратит на сомнения две третьих своего активного времени.

Ко всем своим навязчивым состояниям Максим относился весьма критично. Ко всем, кроме  сомнений. Он страдал от навязчивых  сомнений и сознавал это.  Но Максим сомневался, не обернется ли большая решительность какой-нибудь катастрофой.

Максим всячески убеждал меня, что у него отсутствует воображение и особенно способность к творческой визуализации. И это притом, что навязчивые образы были достаточно яркими, отчетливыми, живыми. Такое заявление здорово меня удивило. Через некоторое время  выяснилось, что Максим может легко и точно вращать в уме сложные трехмерные фигуры и  с некоторым трудом  может визуализировать реальные события, которые он сам видел. Но предложение представить на потолке желтую мышь, или предложение дать образную метафору для какого-нибудь понятия, вызывало у Максима приступ беспомощности или глухоты. Его типичный ответ такой:
— «Я не могу, я все равно вижу так, как оно на самом деле было»
Или другой куплет той же песни:
—   «Простите, что вы сказали?».
Точно таким же были ответы на тест креативности  – половина ответов крайне стандартные, другая часть ответов – отказ. Репродуктивное воображение было доступно Максиму на достаточно высоком уровне, а вот продуктивное воображение было парализовано.  Самым ужасным испытанием для Максима оказалась детская игра «Чего на свете не бывает».  Я попросил Максима рассказать свое последнее сновидение, и он ответил, что не видит снов. На вопрос как давно он не видит снов, Максим ответил:

М: — «родители рассказывали, что в детстве я видел какие-то сны, но я уже не помню».
На предварительное интервью и соглашение о работе ушло первые четыре встречи.

Психотерапевта для Максима «нашел» его отец, который был знаком с другом моих родителей. Максиму и его семье меня представили как «толкового, опытного специалиста» В классических психотерапевтических руководствах такие двойные отношения считаются противопоказанием для работы . Дело в том, что двойные отношения постоянно вторгаются в терапевтический процесс и могут помешать непредвзятому отношению  психотерапевта. Меня с некоторой натяжкой можно было назвать специалистом, но никак не «опытным» и не «по трудным случаям».  Мои родители и их знакомые уже до начала работы внесли в наше взаимодействие ложь — не самое лучшее начало для доверительных отношений. Работа с Максимом  показала, что авторы классических текстов правы почти во всем. История этого случая — во многом история различных последствий, к которым приводят двойные отношения. Однако и в таких случаях, оказывается, есть возможность для глубокой, плодотворной работы. Во время первой встречи я  колебался, нужно ли рассказывать Максиму, что он первый клиент в моей практике, если не считать отдельных консультаций в школе и тренировок, когда учащиеся одной группы поочередно играют друг для друга роли клиента и психотерапевта. Не напугает ли такая правда клиента, который уже имеет значительный опыт неудачной психотерапии? Максим огромное значение придавал формальным авторитетам, мнение «специалиста» было для него важнее всего, что он думал и говорил в любой момент времени. Если я скажу, не будет ли это слишком обескураживающим? Как видно, уже на первой встрече я обнаружил себя в процессе пережевывания сомнений подобных тем, что заполняют жизнь Максима. Это явный знак, что надо набраться смелости, и начать работать.  Я поделился информацией о своей психотерапевтической подготовке (3 годичная программа подготовки по интегративной групповой психотерапии). Так же я сказал, что не являюсь специалистом по таким случаям как у него, однако обладаю знаниями и навыками для того, чтобы способствовать развитию личности клиента и надеюсь, что смогу помочь Максиму стать уникальным специалистом по своему собственному случаю. C учетом сказанного мы договорились, что работа со мной не отменяет в случае необходимости, консультации у психиатра. Я решился на то, чтобы рассказать ему, что опыт моей работы довольно небольшой — два года на телефоне доверия и один год в консультирования в школе. Но я так и не стал говорить Максиму о том, что он первый психотерапевтический клиент в моей практике. Во-первых, потому, что Максим меня об этом не спрашивал. Во вторых, потому, что эта правда может больше запутать происходящее, чем прояснить. Совершенно непонятно какое значение будет иметь для клиента статус исключительности. Максим проявлял стремление создать подчеркнуть исключительность: «Такого случая у вас, наверное, никогда не было». На что я отвечал: « — Да, это так. Я не работал с людьми, у которых точно такие же симптомы как у вас, Максим. Однако мне хорошо знакомы переживания, о которых вы говорите, конечно же, я знаю, что такое страх, тревога, досада и негативное отношение к самому себе. Я так же знаю, что большинство людей, включая меня, хотят, чтобы их мысли и чувства принадлежали им самим.
Я был собой доволен – мне удалось восстановить правду и в то же время не напугать клиента.
— Максим, я предлагаю первые четыре встречи отвести для того, чтобы разобраться подходим ли мы друг другу, это очень важно для успеха психотерапии.
Максим старательно о себе рассказывал, внимательно слушал, кивал головой регулярно приходил в назначенное время и вообще старался быть “хорошим пациентом”. Я же в свою очередь, из шкуры лез вон для того, чтобы быть “хорошим психотерапевтом”,  мы оба очень старались быть “хорошими”  и …….. без какого бы то ни было заметного улучшения состояния Максима.
Перелом наступил в тот момент, когда каждый из нас открыл для себя цель психотерапии, той, которая могла состояться между ним и мной.  Вот один из диалогов этой стадии.

Я:   — Не мог бы ты мне поподробнее рассказать о своих фантазиях?
М: — То, что со мной происходит ужасно. Я не могу больше с этим жить.
Я:   — Что же в этом такого ужасного?
М: — Ну, как разве можно жить с такими мыслями?
Я:   — Какие из них тебя больше всего огорчают?
М:  —  Ну, как у меня не должно быть таких ужасных мыслей, я не имею право так думать….

Вот так. «Я не имею право думать неправильно, чувствовать неправильно». Потом это я не раз еще слышал от самых разных людей. За время нашей работы Максим научил меня  выявлять ядовитую идею о том, что есть такие недопустимые мысли или неправильные чувства. «Ты должен думать так и не думать так».  Сколько времени и душевных сил разные люди тратят на бесплодные попытки разложить по полочкам правильные и неправильные чувства, мысли, желания…
С моей точки зрения недопустимыми могут быть только поступки и действия, но никак не мысли и уж тем более не чувства.

Я:   — Кто тебе запретил иметь разные мысли?
М: — Это не правильно?
Я:   — ?
М: — Неправильно так думать?

Вот я и попался. Мысль о том, что бывают непозволительные мысли непозволительна.…  В своих попытках  быть хорошим психотерапевтом я попал в дурацкий парадокс. Я  сам оказался  носителем и проводником ядовитых идей. Что же я теперь могу сказать? Похоже, я в этот момент не осознавал свое отношение к Максиму и решил, что могу решать, как ему следует думать. Такая позиция полностью дополняла позицию Максима, который не упускал шанса ввернуть в разговор фразочку о том, что специалистам должно быть виднее, как людям следует думать и жить.
По словам  Максима, его отец, человек  скрытный, проявлял иезуитскую дотошность, когда пытался по своему замыслу строить внутренний мир сына. И вот теперь я изучаю внутренний мир Максима и мало того, в этом моя профессиональная роль. Здесь следует вспомнить, что именно его отец «нашел психотерапевта для Максима», пришел на первую встречу с ним  и активно приглашал меня в союзники. На первой встрече отец Максима сказал мне, что он всегда пытался «запрограммировать его на правильное мышление и хорошие поступки».
Получилось так, что я оказался психотерапевтом для Максима благодаря той же системе отношений, что привела его на место клиента. Проблема заключается в том, что именно от этого контроля над внутренним миром он пытался освободиться, с помощью своих симптомов. Навязчивости Максима были непроизвольны, своевольны, иррациональны и асоциальны – прямая противоположность «правильных мыслей  хорошего мальчика», продолжая в том же духе, я рискую только усугубить положение, в котором находится Максим.
Подумав об этом, я решил рискнуть и сказал:

— Не знаю, правильно ли это, но я лично не имею желания, чтобы ты думал иначе,  не хочу рассказывать тебе как ты должен мыслить.

Максим в ответ глубоко вздохнул, расправил плечи и расслабился. Это резко отличалось от всего, что я видел раньше. Обычно он сидел в скрюченной позе и  слегка вздрагивал в ответ на любое послание. И тут вдруг, после того как я сказал, что не желаю контролировать его мысли, он сел свободно и расслабленно. Я внутренне возликовал —  что-то стало меняться! То, что Максим сказал дальше, сразу обескуражило меня.

М:  — Я не понимаю.
Я:   — Чего ты не понимаешь?
М:  — Значит, помочь мне невозможно?
Я:   — Как ты это решил?
М:  — Не понимаю вопрос.
Я:   — Как ты пришел к выводу, что тебе нельзя помочь?
М: — Если даже специалист отказывается от меня, значит — мне уже никак нельзя помочь…

Ну, вот тебе и раз. Казалось, что Максим только и ждет отношений, в которых  никто не будет пытаться повлиять на его мысли, а он решил, что я его отвергаю. Я почувствовал тревогу. Известно, что без надежды на исцеление психотерапия неэффективна, и тут прямо на моих глазах эта драгоценная надежда исчезает как песок сквозь пальцы! Хотелось тут же сказать ему: «что ты, тебе, конечно же, можно помочь!» и начать  расписывать различные техники, которые годятся для этого. Но почему я так забеспокоился? Не потому ли, что  боюсь потерять  свою надежду? Может быть, я сам почувствовал себя отвергнутым?  Я спросил Максима, не считает ли он моей единственной  обязанностью оценивать его мысли. Максим посмотрел на меня с удивлением. Конечно же, я знаю лучше, но он, Максим, всегда думал, что психолог должен оценивать, какие мысли у человека правильные, а какие нет. И если я отказываюсь это делать, то значит все очень запущено и пациент безнадежен. Или нечто противоположное, — сказал я, психолог совсем безнадежен, если таких элементарных вещей не понимает. Максим ужаснулся: «Нет, нет! Ничего подобного я сказать не хотел, извините, если это так прозвучало!» Ни тени юмора, да еще и перешел на «вы» хотя мы уже  месяца два общаемся на «ты», Господи, что мне делать? Видимо Максим не готов  обсуждать  наши с ним отношения.
В конце концов, оказалось важнее прояснить, кем в этих отношениях считает себя Максим. Мне показалось удивительным утверждение, что человек, не имеющий правильных мыслей, вообще безнадежен и с ним не имеет смысла работать. «- Максим, ты говоришь так, как будто ты это только твои мысли…» На что он ответил фразой Декарта, которая сначала  показалась просто расхожей фигурой речи, простой отговоркой. «- Ну,  мыслю, следовательно — существую…» Оказалось — не отговорка.
Я: — Хочешь узнать, как ты существуешь для меня?
М: (вздрогнув) – Да, это интересно.
Я: — Для меня ты существуешь как раз не в виде мыслей, вот я вижу
как ты сидишь, как ты закинул руки за спинку стула, скрестил
ноги, как ты повернул голову, о мыслях  твоих я узнаю только
если ты их выскажешь. А если нет, то и не узнаю…

Максиму было очень трудно обратить внимание на что- либо кроме своих мыслей. То, что он видел, казалось ему слишком банальным, чувств по его словам он и вовсе не переживал.
Но  в ответ на последнюю реплику он вдруг опустил голову, на его лице отражалась внутренняя борьба, напряжение, кажется, достигло максимума.  Было видно, что Максим старается скрыть какие-то очень сильные чувства. Возможно, что-то в данной ситуации или что-то из моих слов сильно его задело. Интересно что?  Максим явно хотел скрыть от меня свои переживания. Весь его вид говорил, что сейчас мне вряд ли удастся узнать больше. В таких случаях очень помогает принцип, согласно которому важнее принять то, что происходит на поверхности, чем искать то, что скрывается в глубине.
Я: — Мне кажется, что ты переживаешь какие- то сильные чувства.     Хорошо, если ты хочешь сохранить это в секрете. Мне не обязательно чтобы ты все рассказывал.
И тут Максим расплакался. Его тело обычно такое скованное теперь с каждым вздохом двигалось как будто изнутри, словно тяжелые, соленые волны.
Самым большим грехом в семье Максима была ложь. Точнее то, что в семье сочтут ложью: «Секреты и тайны это тоже ложь, а с лгунами нельзя разговаривать». Вместе с тем чувства членов семьи друг к другу оставались самой большой тайной. Наказанием было отчуждение, а иногда – бойкот.

Максим поведал мне историю о том, как его отец не разговаривал с ним неделю, пока он, ребенок восьми лет, не рассказал, где они с мальчишками прячутся от неусыпного взора родителей. Вскоре штаб –  квартира на чердаке соседнего дома была закрыта, а Максима не принимали больше ни в какие секретные затеи дворовой компании и называли «маменькиным сынком» и «стукачиком». Максим говорил долго. «- Не понимаю, почему я все это рассказываю?» Затем после некоторой паузы: «Кажется, понимаю.  Я могу тебе всего не говорить. Но если ты не будешь знать все, то, как ты можешь мне помочь?» Я почувствовал смятение. В  этом вопросе переплелось несколько посланий: «Если ты узнаешь всю правду, то будешь как отец и навредишь мне, но если ты не будешь допытываться правды, то это значит что ты бросишь меня и опять будешь как мой отец». Я был в растерянности, оставалось, только, вернутся из блуждания в скрытых смыслах и перейти  непосредственно к тому, что я услышал: «- Отец требовал от тебя всю правду, а если ты не рассказывал свои секреты, то  объявлял бойкот…» Максим ответил:  «- Да, не разговаривал».
Аналогия с тем, что происходит между нами сейчас, была столь очевидна, что я решил: пора брать быка за рога:

Я: — Может, ты опасаешься, что я не буду с тобой разговаривать?
М: — Что будешь разговаривать как с ненормальным…

Здесь на язык так и просилось прояснение, что означает «разговор как с ненормальным». Однако я не стал спрашивать потому, что уже из первого интервью знал, что попытки прояснения приводят Максима в состояние глубокого замешательства. Только потом, спустя значительное количество времени, я узнал, что именно проясняющие вопросы Максим воспринимает как «разговор с ненормальным» и только в самом конце нашей работы он стал благодарить меня за прояснение непонятных сторон его речи и поведения. Тогда же я понадеялся на то, что изменение наших с Максимом отношений могут стать началом изменений в его отношениях со значимыми для него людьми. Я объяснил  Максиму, что мне и, скорее всего ему будет легче, если он будет отвечать только на те вопросы, на которые хочется ответить. Я так же сказал, что могу не замечать каких – то сторон своего поведения и предложил обсудить моменты, где «все похоже на дурдом» (в кавычках слова Максима).
Далее последовал разговор о характере отца Максима, о том, какой он человек. В разговоре мы подошли к тому, что именно отец больше всех в семье искал специалистов для лечения, можно сказать, привел Максима ко мне. Максим стал упрекать себя, говоря, что специалисты были высокого класса. Я ответил, что это здорово, что они ничего не смогли сделать, потому, что теперь точно известно что, даже взяв в союзники самых именитых специалистов, его отец не может контролировать внутренний мир Максима и вытягивать из него правду. В этом отношении я тоже очень слабый специалист и точно не могу хитрым способом вытянуть «настоящую подноготную».  Было видно, что Максим стал более энергичным,  распрямился, подался вперед, он был явно заинтересован разговором. Однако в последний момент он опустил глаза и беспокойно заерзал на стуле.

Я: — Что ты сейчас чувствуешь?
М: — Ну …. (Резким толчком подался назад, дыхание замерло).
Я:- Ты точно хочешь раскрывать это?
М: — Ты не обидишься?
Я: — Не обижусь.
М: — Я  не хочу говорить.
Я: — Но сам ты знаешь, что чувствуешь? Важно, чтобы ты сам внутри себя знал.

Вот оно искушение — в последней моей фразе так и сквозит нежелание мириться с секретом Максима. «Поумерь свое давление!», сказал я себе.

М: (после некоторой паузы). Да я знаю.
Я: Мне кажется, что сейчас ты делаешь очень важную работу. Лично мне  гораздо легче с тобой общаться, когда ты сам решаешь что мне говорить, а чего не говорить.
М: — Да и мне сейчас гораздо лучше, весело даже как – то стало.
В этой работе мне с каждым шагом становилось все более понятно, что психотерапия это часто радостное изобретение велосипедов. В тот день было сформулировано основное правило нашей с Максимом работы – внимательно прислушиваться к своим переживаниям и говорить только то, что хочется рассказать. Можно заметить, что это прямая противоположность основного правила классического психоанализа требующего от клиента говорить все, что приходит в голову. Уважительное отношение к сопротивлению характерно для гештальттерапии и для Максима оно оказалось очень целительно. Когда мы с ним обсуждали, что из всего опыта было наиболее полезным, он отметил: «Я стал понимать, где я сам и что действительно мое».
Опыт, полученный в этот день, мы обсуждали еще много раз. Так, например, где- то в начале следующей сессии Максим начал со своего коронного номера:
М: — Так значит это неправильно?
Я: — Что именно?
М: — Ну  «мыслю,  следовательно —  существую»
Я: — Я не знаю, правильно ли это вообще, но лично я существую не только в виде мыслей, у меня есть чувства, я вижу, слышу,  и ты для меня существуешь как человек из плоти и крови, а не как говорящая голова.
-А как для тебя существую я?
На этот раз Максим усмехнулся:
— В виде ухмылки…
Тогда мы стали играть в игру «Ты для меня существуешь». Он говорил о том, как я существую для него, а я говорил, как он существует для меня. В какой- то момент я почувствовал, что не могу сдерживать смех, несмотря на то, что сначала считал эту игру совершенно серьезной процедурой. Через некоторое время мы оба уже хохотали в голос, перечисляли забавные особенности друг друга, предваряя это заумной фразой «А для меня ты существуешь».  С точки зрения Максима это и было как раз «очень похоже на дурдом».
Вспоминая о Максиме после этой сессии, я  нашел сборник «философия», и обнаружил, что человек провозгласивший «мыслю, следовательно — существую» категорически не доверял своим чувствам и телесному опыту:

«Итак, я допускаю, что все видимое мною ложно; я предполагаю никогда не существовавшим все, что являет мне обманчивая память; я полностью лишен чувств; мои тело, очертания, протяженность, движения и место – химеры. Но что же тогда остается истинным?»
(Р. Декарт).
С самых ранних лет меня, так же как и многих других «умных мальчиков», учили искать истину, отрицая очевидность. Я до сих пор не могу похвастаться, что изжил в себе до конца эту навязчивую привычку. Когда нет отчетливого телесного самоощущения, вопрос: «а правда ли я существую?» уже не кажется излишним. Может быть, каждый сознающий себя человек несет в себе личный ответ на вопрос «как узнать, что я есть?». Максим  некритично принимает общеупотребительный Декартовский  ответ. «Мыслю, следовательно — существую» — в этом заумном суждении сквозит одиночество. Кроме телесного опыта и до всякого осознания человек получает подтверждение своего бытия в контакте с близкими людьми. Единственное переживание о котором Максим знал наверняка – это тревога его Матери по поводу его болезней. Кроме этого он сомневался, что вызывает у  близких людей еще какие-то чувства. Данный случай  показывает, как такой философский вопрос может стать частью симптома и повлиять на простые «приземленные» проблемы повседневной жизни человека. Максим рассказал, что ужасно себя чувствует на отдыхе и вообще в любых ситуациях, где нет необходимости много думать. Мы потом еще несколько раз в процессе терапии возвращались к практике «недумания». Очень полезным здесь оказалось упражнение по разделению опыта на три сферы «я замечаю; я чувствую, я думаю». По мере того как Максим научился различать это три сферы опыта, ненужного «думанья» становилось все меньше и меньше. И вместе с этим стала расти его тревога.  На следующей сессии Максим рассказал, что стал самостоятельно представлять себе, что он сказал бы окружающим его людям доведись ему играть с ними в игру «ты для меня существуешь». Его беспокоило, что он стал более язвительным и в целом более агрессивным по отношению к окружающим его людям. Интересно, что в этот момент мне не пришло в голову спросить его, как это он при полном отсутствии воображения, себе представлял? Мне очень хотелось задать этот вопрос на следующей встрече но, увы, не удалось.
Через неделю Максима было не узнать. Подозрительный и угрюмый он вдруг обрушил на меня шквал вопросов, на которые не обязательно было отвечать. Даже наоборот, казалось, что попытки ответить вызывали у него скуку и раздражение.  Оставалось его просто слушать. Максим стал рассказывать о том, что язвительно ответил, когда кто-то на работе попробовал подшучивать над ним.
М: — Я никогда так не вел себя. Не знаю,… Хорошо ли это. … С одной стороны – они даже не ожидали, стали больше уважать меня, а с другой стороны – мне это не нравиться. Что теперь они обо мне подумают?
Я: — Похоже, ты начинаешь изменяться, и тебя это тревожит.
В этот момент Максим опять резко вздрогнул. Так он вздрагивает уже не первый раз.
Я: — Ты замечаешь, что вздрогнул?
М: — Да, ну и что?
Я: — Я замечаю, что ты вздрагиваешь каждый раз, когда я говорю, о тебе. Может быть ты чего – то опасаешься?
М: — А вдруг ты скажешь что-то неправильно?
Я: — И что будет?
М: — И это неправильно на меня повлияет.
Я: — Как?
М: — Ну я не знаю…
Итак, Максим представляет, что мои слова каким – то неизвестным образом влияют на его состояние.  Страх перед неправильным влиянием моих интерпретаций представляет собой разновидность магического мышления, где слова имеют волшебную силу, злую или добрую. Магическое мышление возникает везде, где не хватает достаточной ориентации. Максим впервые встретился с реальностью терапевтических изменений, обнаружил их в себе но, похоже, он не совсем понимал свою роль в этом процессе. Недостаток ориентации в своих потребностях и реакциях на мои слова может породить у Максима магическое представление о волшебной силе слов психотерапевта. Терапия для Максима представлялась таинственным действием, мало зависящим от его воли, и на том этапе я очень мало сделал для того, чтобы де мистифицировать психотерапевтический процесс для Максима, сделать его понятным и доступным для личного пользования. В то время я совершенно не представлял себе как это сделать и мало того, в глубине души отчасти разделял некоторые представления Максима, высокомерно воображая, что непосвященным просто так объяснить механизм действия терапии невозможно. Дальнейшее развитие событий привело к тому, что я стал делать именно это невозможное дело, причем с большой пользой для клиента и самого себя.
Я: —  Я правильно тебя понимаю, что ты  не можешь почувствовать свою реакцию на мои слова?
М: — Ну, а вдруг?
В огороде бузина, а в Киеве — дядька. Общение между нами в этот момент стало совершенно абсурдным. В такие моменты мне ничего не оставалось, как четко обозначать свою позицию.
Я: — Не знаю, как ты к этому отнесешься, но я понимаю, что  никак не могу на тебя повлиять. Лично я убедился, что никакие мои слова жесты и фразы не могут повлиять на людей, которые этого не хотят.
Было видно, что Максим надолго задумался.   Такое заявление явно противоречило магическим представлениям, отождествляющим высказывания терапевта с заклинаниями. Подумав, Максим задал мне свой коронный «вопрос на засыпку».
М: — Тогда как ты мне можешь помочь?
Как же я тогда могу помочь?  В том то все и дело, что никак. И мало того, я даже не хочу «помогать» оказывая «влияние».  Осталось только донести это до Максима.
— Максим, моя помощь в том, что прямо сейчас я предлагаю тебе обратить внимание на свои чувства. Что ты чувствуешь, когда слышишь, что я не могу и не хочу влиять на тебя?
М: — Но ты же что- то говоришь обо мне. Ну, а вдруг ты скажешь что-нибудь обо мне и я это приму за правду, а это на самом деле не так?
Я: — Я сейчас подумал, что я тоже часто не знаю наперед, что какие-то встречи или слова будут для меня полезны или бесполезны. Но зато знаю нравиться мне это или нет. А ты понимаешь, что тебе нравиться, а что нет?
М: — Ну мне все нравиться, только я думаю, а вдруг что-нибудь будет не так?
Я: — Мне бы хотелось, чтобы ты мне говорил, если у тебя возникает сопротивление и несогласие. Хотя это только пожелание с моей стороны.
М: — Это будет трудно, я не люблю спорить.
Я: — Но, мне кажется, что ты уже сделал большой шаг, что стал сопротивляться моим предложениям сейчас, мне важно услышать, что тебе что- то трудно принять или что-то просто раздражает.

В этот момент я вдруг понял, что со мной правда трудно спорить, он говорит, что ему трудно, а я говорю ему, что он уже это делает. Однако все-таки время пришло, и Максим уже готов оказывать мне открытое сопротивление. Когда он ответил, его тон и лексика несколько изменились.

М: — Ну, с «раздражает» это ты загнул, но некоторые вещи мне кажутся спорными.
Я: — Хорошо.

Интересно как постепенно происходит развитие сопротивления и одновременно личностных границ Максима. Работа начинается с того, что он целиком отождествляет себя со своими мыслями, и они  фактически становятся форпостом сопротивления отцу, который пытается, во что бы это ни стало правильно «запрограммировать» Максима. По большому счету это сопротивление не только отцу, но вообще всем «инженерам человеческих душ» включая меня. Возникновение открытого сопротивления знаменуется заметным облегчением симптомов. Частота навязчивостей снизилась с десятка раз на дню до одного – двух раз в неделю. Это тогда меня очень удивило, поскольку множество психотерапевтических текстов прочитанных мной в то время утверждали обратное:  а именно что сопротивление охраняет проблемные зоны клиента от болезненных изменений. Однако в данном случае получается как раз наоборот: недостаток сопротивления, отпора вызывает к жизни своеобразный способ самосохранения — навязчивость.

Однажды я читал фантастический роман о том, что  люди справлялись с попытками телепатического вмешательства с помощью проигрывания в голове навязчивых мыслей, песенок или дурацких четверостиший. Максим тоже читал этот роман и сказал, что ему очень понравилась идея.  Значительная часть работы вращается вокруг права на тайну, секретный внутренний мир.  Затем,  когда эта задача решена,  возникает необходимость различать что принимать, а что отвергать из внешнего мира. Максим выражает эту потребность в виде тревоги, что мои слова могут неправильно на него повлиять.  С этого момента я стал регулярно предлагать Максиму сосредоточиться на том, какие чувства вызывает у него то или иное мое высказывание или действие, по крайней мере, с точки зрения комфорта — дискомфорта. Так же я напоминал Максиму, что он делает это только для себя и со мной может не делиться тем, что понял. Эта сессия закончилась тем, что Максим вдруг сказал с удивлением:

М: — Вот ты все спрашиваешь меня, чего я хочу. Вот сейчас я зверски хочу поесть, последний раз я был так голоден в байдарочном походе!
Я: — И сегодня наше время закончилось.
М: — Ура! Можно пойти поесть!

Дальнейшая работа была во многом повторением того, что было достигнуто в этот день. Максим сказал, что он не может согласиться с тем, чтобы оценивать приемлемость того, что я ему говорю. Он сказал, что так может дойти до того, что он вообще перестанет прислушиваться к мнению окружающих.

В конце концов, почти в каждом мнении есть доля здравого смысла, и он не хочет от него огульно отказываться. Я вспомнил об аналогии, которую Ф. Перлз проводит между процессом усвоения пищи и процессом усвоения идей, переживаний, событий. Можно сказать, что Максим выбирал между тем, чтобы без разбора поглощать любую пищу, или наоборот, негативистично отвергать все, что  ему предлагают. Так  у меня появилась идея.
— Почему не переделывать некоторые вещи, чтобы они тебе совсем понравились? Вот, например я тебе предлагаю какую-нибудь идею или эксперимент, а ты его как-нибудь переделай. Вот попробуй сейчас перечислять все, что ты ощущаешь, видишь, слышишь,  и говори нравиться тебе это или не нравиться.  Ты не хотел бы переделать этот эксперимент?
М: — Прямо сейчас?
Я: — Прямо сейчас.

Эксперимент шел по очереди, Максим перечислял все, что ему нравиться или не нравиться и придумывал как бы мне хотелось это переделать. Затем я проделывал то же самое. Ближе к концу этой сессии  Максим сказал:
— Знаешь, я не хочу сказать, что меня что-то не устраивает…
— Но, что дальше?
— Но у меня иногда складывается какое-то ощущение ну, несерьезности что  ли.  Когда я только шел сюда, мне сказали, что приведут меня к серьезному специалисту, что это такая работа, а мне иногда кажется, что мы просто играем, забавляемся…..

Доигрался! Заработал звание несерьезного специалиста. Я  почувствовал неприятный укол обиды и тревоги.  Эти чувства явно сигнализировали о том, что я во многом разделяю расхожее мнение, что психотерапия это что- то очень серьезное важное и умное.

С этой точки зрения несерьезность звучит как ругательство.  Однако разве не этого я добивался своими усилиями?  Разве не я сам писал в  дневнике, что слишком серьезное отношение к авторитетам лежит в основе проблем Максима?  В конце концов, я же не знаю, как он теперь относится к «несерьезным» специалистам? Довольный результатами своих размышлений я успокоился и спросил Максима, как он себя чувствует, когда мы играем.  Максим сказал, что на самом деле это ему нравиться, но только очень непривычно.
Сессия закончилась моими неуклюжими объяснениями о том, что суть психотерапии в приобретении непривычного опыта.
На следующую встречу, Максим пришел каким–то осунувшимся и усталым.
На вопрос о самочувствии Максим ответил:
— Да неважно.
— Что случилось?
— Плохо спал, кошмар мне приснился, фу прямо бредятина, какая – то!
К этому моменту я совершенно забыл  наш разговор на первом интервью о том, что Максим уже много лет как не видит сны.  Полчаса ушло на бездарные объяснения, зачем нужно рассказывать сны в настоящем времени и отождествлять себя с его частями. Максим проявлял чудеса непонимания. Его способность к дипломатическому использованию своей псевдотупости была просто на высоте.  Меня же настолько увлекла возможность работы с его сновидением, что я об этом и не вспомнил, пока  не понял, что вот уже третий раз говорю одно и то же, а Максим, уже бог знает который  раз, задает мне один и тот же вопрос. Потом еще раз прокрутил в голове  сессию и оторопел:
— Подожди-ка,  скажи, еще раз ТЕБЕ ПРИСНИЛСЯ СОН?
— Ну да приснился, мне они уже давно начали  сниться, а что об этом надо было рассказать?
Я почувствовал возмущение. Ну, надо же!  Такое грандиозное достижение, а он спрашивает, стоит ли об этом рассказывать! На моей одежде в этот день была  шерсть  моего старого пуделя Чокки. Глядя на эту шерсть, я вдруг подумал: «Ну вот, я превращаюсь в собаку ту, которая сверху и всегда проигрывает».  Не я ли несколько раз напоминал  Максиму, что никто не может лишить его права на суверенный внутренний мир? И теперь я же сам возмущаюсь тому, что он удержал при себе свои сновидения. Однако этот инцидент стал для меня поводом начать обсуждение достигнутых результатов. Сон, рассказанный  Максимом, был очень символичен. Ему  снилось, что  бандиты пытаются выбить у него какие–то долги, о которых сам Максим ничего не знает.  Долги выражались не в деньгах, а работе, которую его заставили делать. Этот сон был метафорой психотерапевтического процесса, как его понимал  Максим. Этой идеей я и поделился с Максимом, который изобразил на лице недоумение, склонил голову влево и сказал, что не совсем понимает. Я предположил, что являюсь тем самым бандитом, который заставляет Максима делать трудную работу. Клиент ужаснулся: «Нет, нет! Не может быть!  Ты очень тактично со мной разговариваешь! Я давно не встречал людей, которые так внимательно умеют слушать!» Тогда я сказал, что может быть, сам Максим хотел бы выбить из меня  долги в виде работы, которую я не проделал. На это Максим ответил: «Ну, это уже совсем ужас, какой – то!».  В конце концов, рассмеялся сначала я, а затем Максим.
Разговор, состоявшийся после, пролил свет на некоторые субъективные причины, по которым он не делился со мной своими успехами.  Дело в том, что все эти изменения были настолько естественными, что их почти невозможно было  заметить. Потом Максим не раз вспоминал нашу с ним работу и начал яснее понимать, в чем он вырос и стал другим. Ему было радостно осознавать, что многое изменилось и явно в лучшую сторону.   Одновременно возникла тревога: впервые он посмотрел на всю отчаянность того положения, в котором  начинал психотерапию. Максим предложил метафору, которая выражает для него суть терапевтических изменений.
« — Ты знаешь, еще недавно выезд за границу был для большинства невозможным. Так вот я очень удивлялся людям, которые, побывав за границей,  всячески поносят советскую жизнь. Я недавно съездил в штаты, и все стало понятно: они просто не видели другой жизни! И поэтому они не видят, что вокруг твориться. Наши встречи  действуют на меня как поездка за границу: живешь, себе живешь, съездил и   понимаешь, как ты на самом деле живешь».
На следующей сессии Максим сразу спросил, рассказывать ли ему сон. Глупость, допущенная мною прошлый раз, проявилась в полной мере. На вопрос хочет ли он  рассказать мне этот сон, Максим ответил «не знаю».  Тут важно отметить, что я уже давно не слышал от него этого излюбленного «не знаю».  Я сказал, что тоже не знаю, стоит ли рассказывать ему сон. Наступило молчание. Выяснилось, что лично для себя он  бы не стал вспоминать и рассказывать сны, а вот если я этого хочу, то он расскажет. Это весьма щепетильная ситуация в наших отношениях. Если я скажу, что хочу, то получится, что лезу в душу, как это делал его отец. Ну а если не хочу, то его отвергаю и буду опять как отец. Мне лично очень любопытно было бы услышать его сон, но при этом совсем не хотелось играть такую роль.
— Максим, если для тебя важно удовлетворить мое любопытство, то я с большим интересом послушаю мне это интересно. Но если тебе в напряг меня  развлекать, то я переживу твою тайну.
— Я хотел бы поговорить о другом, — сказал Максим и принял озабоченный вид.  Выяснилось, что он сожалеет о том, что значительную часть жизни «не замечал элементарных вещей». Он рассказал, что за последнюю неделю чувствует себя так хорошо, как давно уже себя не чувствовал. Уже около месяца он не разу не подумал свою «бредятину», и ему в целом «хорошо живется». Я спросил его, почему он говорит об этом с таким озабоченным выражением на лице. Максим ответил, что он все равно сожалеет, что тратил свою жизнь на сомнения и порицание самого себя.      Вот он эффект дальнего путешествия Советского гражданина за границу своей Родины.  Я начал с привлечения ситуации «здесь и теперь»:
— Максим, прямо сейчас ты тратишь время на сожаления, тебе это нравиться? Так ли ты хочешь потратить его на самом деле?
Максим попал в замешательство: — Я не знаю, ответил он.
— Попробуй прямо сейчас подумать, как ты хочешь использовать это время.
Максим спросил: — Как  мне это сделать?  Теперь в замешательство попал я. С одной стороны я мог бы подсказать, как можно активизировать свои желания. С другой стороны, я почувствовал тяжесть на плечах. Тяжесть привлекла внимание. Сосредоточившись на ней, я  вдруг вспомнил  свой сон. В этом сне  я оказался в музее, экскурсовод показывал среди разных древностей один из самых уникальных экспонатов – огромный камень. Нет никаких сомнений, сказал он, что это камень Сизифа. Вот она одна из самых типичных ошибок – решил  за клиента, что он не хочет больше сожалеть, а его не спросил, может ему нравиться? Это как раз и называется слиянием. А еще это конечно Сизифов труд. В такой  ситуации осталось только одно спасательное средство – поддерживать то, что есть, раз уж он сожалеет, так пусть сожалеет на полную катушку!
Я: — Продолжай сожалеть прямо сейчас и делай это вслух.
М: — Сколько времени можно было жить по-человечески… и т.д. и т.п…
Сначала Максим оживился, стал ерзать на стуле, быстро говорить, но потом вдруг, замолчал,  всем своим видом показывая, что он мучается.
Я:- Ты почему- то остановился…
М: — Я вдруг подумал, сколько можно сожалеть!
Тут я почувствовал злорадство. Я призываю Максима принять его агрессивность, а свою собственную при этом подавляю. Нет, так не пойдет, я тоже буду выражать свою агрессию!

Я: — Можно сожалеть до старости, пока копыта не откинешь…
М:- ?

Максим с грустным видом изобразил на лице удивление. Я подумал:
«Он явно играет со мной в дурачка, что ж, продолжим»:

Я:
— Сидит на стуле старец бородатый,
Он в этом кабинете поседел,
Он  сокрушается, что сожалел когда- то,
Что всю жизнь беспрерывно сожалел.

Это совсем не терапевтично, подумал я, самолюбование в присутствии клиента, да еще и за его счет! Однако эта отчаянная мера подействовала неожиданным образом.

М:
—  И с ним сидит психолог нагловатый,
— Со старца много денег поимел,

Потом Максим на некоторое время задумался и напоследок произнес:
— И он, гад, ни о чем не сожалел!

Вот это да!  Психолог гад! Много денег! Ну и что теперь делать? Нужно заметить, что я  не люблю, когда меня называют гадом. Но с другой стороны сколько раз я говорил Максиму, что он внутри себе пережевывает агрессию, которую не выражает вовне?  Когда я начал интересоваться, что во мне самого гадского, он быстро пожалел  о своем приступе спонтанности, и начал петь песни о том, как я ему по настоящему помогаю.  Мне пришлось долго убеждать Максима, что анализ этой фразы делается для того, чтобы понять, что ему, Максиму нужно от терапии. Каким- то образом мне это удалось.  Оказалось, что самым моим гадским качеством с точки зрения Максима является любопытство и веселье по поводу «самых ужасных вещей». Затем он сказал, что за время нашей работы он изрядно понабрался от меня этого качества, о чем совсем не сожалеет, оказывается, иногда полезно побыть немножко гадом.

Я:- А были ли среди наших встреч такие, о которых ты сожалеешь, которые можно было бы провести с большей пользой?
М: — Нет, что ты, все встречи были очень полезны!

Да, это слишком крутой вираж, Максим явно напуган. Он напрочь отказывается находить различия между сессиями, отделавшись благостным безразличием. Однако теперь поздно давать обратный ход, лучше продолжать.

— Максим, найди отрезки нашей работы, которые хотя бы чуть, чуть были более интересными, важными для тебя.   Время нашей встречи тоже, в  общем, не бесконечное. Как бы ты мог провести это время сегодня, чтобы потом не сожалеть?

Ну вот,  терапия перешла от стадии, когда Максим задавал мне вопрос «чем ты можешь мне помочь?» к моменту, когда я спрашиваю у него, чем могу быть полезен. На этой сессии Максим впервые принял этот вопрос серьезно и к своему обычному «не знаю» добавил: «надо подумать». Я замолчал. Через некоторое время Максим сказал: «- Может быть, ты что-нибудь посоветуешь мне насчет Мамы?» И далее пояснил, что его мама постоянно тревожится и переживает из-за него, это происходит так часто, что у них почти нет других тем для разговора. С одной стороны мне хотелось принять этот запрос, ведь Максим не так часто в прямой и простой манере выражает свои потребности. Но с другой стороны я хорошо знал, что не силен в советах и вообще боюсь давать их Максиму. Как — то раньше я предложил ему чаще выражать окружающим свои чувства в форме «Я послания». Максим пришел на следующий раз со словами, что совет был конечно очень хороший, но у него ничего не получись, и мало того, «бредятина стала сильно донимать и тоскливо как-то стало». Так что прямые директивы были с ним крайне непродуктивны. Вернувшись из воспоминаний, я понял, что напуган. Меня пугало, когда Максим начинал говорить о возможном возвращении «бредятины»:  « — Вот я так расслаблюсь, буду такой спокойный, несерьезный, а вдруг вернется?»  Я вдруг понял, что Максим слегка пугает меня, проверяя степень моей «гад скости». Эксперимент, который из этого вышел, заключался в том, что Максим рассказывал о своих опасениях  так, чтобы можно сильнее меня напугать. Доводя свои ужасы до крайней степени, Максим рассмеялся и сказал, что ему стало значительно легче и теперь у него больше уверенности, что на самом деле он ничего ужасного не сделает. Я попросил  Максима выразить в процентах степень своего сожаления, и он указал цифру в 15% , «потому что есть еще не заданные вопросы». Затем он спросил о том, сколько обычно длится психотерапия. Меня это озадачило, поскольку на первичных интервью я ему об этом рассказывал. В конце сессии я спросил, как он сам по своим ощущениям может узнать, что терапию пора заканчивать. Несколько озадаченный, Максим ушел домой.

Через неделю Максим не пришел на сессию под каким-то предлогом, а еще через неделю я узнал, что «бредятина вернулась».
— Ты, правда, считаешь, что нам пора заканчивать?
— Максим, закончим мы только тогда, когда ты сам почувствуешь, что пора. Но я вижу, что ты уже сам неплохо справляешься со многими вещами, например, ты сам говорил, что можешь твердо реагировать на агрессию и поддерживать свое хорошее настроение. Это так?
— Да это так, так все и есть, только вот бредятина вернулась…

Эти слова мне давались с трудом. В этот момент я представлял, что Максим уйдет, а его симптомы так и останутся, получится, что я полтора года морочил человеку голову.

— Максим сейчас есть шанс очень интенсивно поработать с твоей «бредятиной», я заметил, что за все время ты не разу не «бредил» во время наших с тобой встреч, что ты думаешь по этому поводу?
— Но ведь на сеансах это совсем другое…

Некоторое время ушло на то, чтобы подумать, как бы выглядела «бредятина» будь она по поводу меня. Максим отважился пофантазировать и сказал, что он тогда бы представлял, что душит меня. Еще некоторое время ушло на то, чтобы выяснить в подробностях, как он себе это представляет.  Оставшаяся часть сессии ушла на то, что Максим экспериментировал с образом удушения гада — психолога как с кинопленкой: ускорял, замедлял, прокручивал в обратном направлении, останавливал и т.д.

Через некоторое время он вдруг спросил: « — А как это может мне помочь?». Я задал встречный вопрос: « — А кто сейчас представляет все эти ужасные сцены?». В ответ на это Максим сказал:
— Если бы было можно, я бы тебя и вправду бы удушил! Как можно позволять себе такой цинизм?!

И далее Максим стал говорить о накопившейся злости. О том, как его злит, что я так спокойно о всяких ужасных вещах, что я не ответил на вопрос надо ли заканчивать терапию, о том, что в нашей работе нет никакого плана и  он вообще никогда не позволял себе так злиться и я всегда делаю так, что он не может себя контролировать. Это был взрыв искреннего негодования.

Некоторое время Максим гневно смотрел на меня, а затем вдруг сказал:
— Я совсем не хотел, чтобы злые мысли ушли, наоборот это очень правильные мысли!
— А что с тобой происходит сейчас?
— А сейчас они ушли сами и я уже на тебя не злюсь, а наоборот благодарен тебе.
— Может быть, все эти мысли это не бредятина, а просто твоя злость?
— Да, я никогда не думал об этом, но ведь мне не за что злиться на маму и жену!
— Ты говорил, что и на меня не за что злиться.
— Да, может быть и на них на самом деле есть за что…

Сессия закончилась многократными уверениями со стороны Максима, что он относится ко мне очень хорошо и доволен результатами нашей работы.

Несмотря  на рецидив, после это сессии Максим не жаловался на навязчивые образы агрессивного содержания. Мы работали вместе еще 12 встреч. Две последующих связаны с рецидивом. Максим был очень удивлен, что возвращение симптомов в конце психотерапии это обычное дело. Остальные были посвящены сомнениям Максима в том, что  результат будет стойким и тому, что ему страшно прекращать психотерапию и в то же время хочется это сделать поскорее.

Я некоторое время пытался обратить внимание Максима на том, как и зачем он сомневается, но потом подумал, что в его сомнениях я не могу ему ничем помочь.
— Максим, я не знаю, насколько устойчивы  результаты терапии. Во многом это зависит теперь от тебя, а так же от факторов, о которых почти ничего не известно.

Я предложил Максиму возможность возобновления терапии в любой момент.  И еще три контрольные встречи: одну — через  три месяца, вторую — через год и третью через три года. Последние три встречи  разговор шел о том, что в жизни за это время изменилось. Этот часто перемежался грустным молчанием. На 38 сессии наша работа была завершена. Максим пришел на все контрольные интервью. Эти беседы показали, что за три года после терапии состояние Максима постоянно улучшалось. Тоскливое настроение и навязчивые представления возникали только один раз в течение первого периода (3 месяца) и Максим с ними справился, когда нашел того на кого злиться.

Навязчивые сомнения он оставил через год и сообщил, что по поводу наиболее сомнительных ситуаций «сам устраивал себе терапию». Максим перешел на новую высоко оплачиваемую работу, женился, в его семье появился ребенок. Через три года он мне сказал что, понял, что значит «здесь и теперь».

Есть только миг между прошлым и будущим

«Есть только миг между прошлым и будущим….»

            Часто в профессиональной среде можно услышать заявление, что краткосрочной психотерапии вообще не бывает, а если и бывает, то это  консультирование. Частично я согласен с этим утверждением. Мне посчастливилось в своем терапевтическом опыте «побыть» в краткосрочных отношениях. Что это? Консультирование, краткосрочная психотерапия или профессиональные ошибки автора? Может, это не столь важно, главное, чтобы встреча состоялась?

1-я сессия

         Клиентка (назовем её Вера) социальный работник по образованию, работает в одном из областных центров нашей республики. Приехала в Минск на краткосрочные курсы по повышению квалификации. Вера получила мой телефон от своей подруги –моей знакомой.. На сессию пришла симпатичная женщина лет 28, с виду очень расстроенная и практически сходу стала рассказывать о своей проблеме и плакать. Так как она временно в Минске, поэтому количество наших рабочих часов ограничено –контракт заключен всего на 3 сессии.

Проблема Веры заключалась в следующем: вышла замуж, муж очень покладистый, мягкий (назовем мужа Андреем). Была довольна своим браком, казалось, вот тот семейный очаг, к которому стремилась. Недавно стала замечать, что муж стал выпивать, причем понемногу, но несколько раз в неделю. Вера из семьи, где отец всю жизнь пил. Сейчас она боится, что Андрей может повторить точно такую же судьбу. Она этого очень боится, так как отношения разрушатся, тем более семья ожидает ребенка. Я с трудом остановил на минуту её полный боли рассказ, для того, чтобы спросить, чего же она ожидает от психотерапии? «Найти ответ на вопрос, сколько ему следует выпивать (количество)». Обратилась ко мне, так как я занимаюсь созависимостями. Меня удивил запрос, вроде как Вера пытается контролировать другого ‑‑ своего мужа, сколько ему выпивать. Хотя, учитывая семейную историю Веры, это вполне «нормальное» желание. Вера понимает, что она не может контролировать своего мужа, но желание остается. Спустя некоторое время говорит, что живут вместе со своей родительской семьей, в одном доме, отец с матерью живут за стенкой. Она боится, что отец может пригласить Андрея за стол, и они станут вместе выпивать.

Т: ‑‑ Ты можешь это проконтролировать?

К:‑ Нет

Т: ‑ А что будет, если ты это увидишь?

К: ‑ В этот момент Андрей перестанет для меня существовать (Рассказала про свои отношения с мужчинами. Она встречалась с парнем, которого затем увидела без меры пьяным, после этого с ним рассталась. Этот парень сейчас запойный алкоголик. Андрей знает об этой истории).

Я спросил её, знает ли она, что дети из семей, где есть зависимый, повторяют семейный паттерн, находят такого же мужа и делают все возможное, чтобы он стал алкоголиком (механизм травмы). Она ответила, что в курсе, и поэтому беспокоится, что такого делает.

Т: ‑ Что с тобой происходит, когда видишь его пьяным?

К: ‑ Ну… у меня все внутри переворачивается

Т: ‑ А что тебе хочется сделать?

К: ‑ Чтобы он больше никогда не пил

Т: ‑ А что тебе хочется сделать в тот момент?

К: ‑ Отвернуться и уйти, чтобы его не видеть, я ему обычно говорю, чтобы шел спать..

Т: ‑ А он что?

К: ‑ Он просит у меня прощения…

Затем они на следующий день начинают разговоры, которые не приносят Вере удовлетворения. Она хочет добиться у Андрея твердого обещания, когда и сколько он будет пить..

Т: ‑ А сколько он может по твоему выпивать?

К: ‑ Ну там раз в год…

Т: ‑ Ужас, я бы от такой женщины убежал бы на второй день или запил «по-черному» (здесь механизм идентификации с её мужем играет ключевую роль, так как на все три сессии избрал стратегию «зеркала», говорить о своем отношении к происходящему)

Вера долго смеется, а затем молчит.. Рассказывает о семье. Андрей часто относится к ней как к сестре, а она видит в нем отца.

Т: ‑ Что ты хочешь сделать с мужем, что не сделала с отцом..

К: ‑ Я не хочу, чтобы он от меня отдалился, как отец после переезда, теперь я понимаю, что у отца на то время были проблемы, он просто ушел в себя, в пьянство..

Т: ‑ А спасти от пьянства как отца?

К: ‑ Нет, я думаю нет…

У меня были две наиболее яркие реакции на рассказ Веры: с одной стороны ‑‑ сильное желание помочь, с другой (путем идентификации с мужем) протест и злость за то, что меня контролируют.. «Иногда ведь так хочется выпить».. Вера за эту фразу зацепилась и сказала, что хочет продолжить в следующий раз с неё.

Т: ‑ Что полезного ты вынесла из этой сессии?

К: ‑ То, что у Андрея есть то же свои желания..

Вера мне очень нравиться, она хочет изменить свою жизнь. Нравиться её активность и чувство юмора.

 

2-я сессия

         Вера пришла вовремя. Выглядела достаточно довольной, улыбалась. Сказала, что обострять проблему как в прошлый раз не хочет. Сегодня хочет узнать, что ей конкретно делать, как себя вести, когда приедет домой, чтобы не повторялись выпивания мужа. Она не понимает какое вообще удовольствие в алкоголе, «может быть потому что я не употребляю и мне нельзя». Далее я рассказал, какое удовольствие получаю от потребления небольших доз коньяка и не могу ей передать на словах это удовольствие…

К: ‑ Да, я понимаю, удовольствие от алкоголя наверное какое-то особенное. Когда я покупаю мороженое и ем его, то же получаю удовольствие.

Однако Вера все равно не знает, что делать, если муж будет пить.

Т: ‑ А что хочется делать?

К: ‑ Уйти в дальнюю комнату, никого не видеть, сжаться от всего навалившегося

Т: ‑ А что наваливается?

К: ‑ Как будто тяжелые, тяжелые камни…Я не хочу, чтобы он пил, что мне делать?

Т: ‑ Просто перестать быть ответственной за пьянство мужа, дать право ему самому отвечать за свои поступки.

К: ‑ Это, что мне игнорировать то, что происходит?

Т: ‑ Нет, просто, если твой муж вменяемый и любит тебя, он сам вправе отвечать за свои поступки, пить или не пить.

Вера плачет…. А что же мне делать с чувствами?

Т: ‑ Какими?

К: ‑ Горе, отчаяние, беспомощность….

Т: ‑Я понимаю, это тяжело принять, но здесь ты правда беспомощна, уберечь своего мужа от алкоголизма

К: ‑ Да, сейчас я это понимаю (плачет)….Я не буду допускать ту ошибку, которую допускал моя мать и до сих пор допускает.

В процессе сессии выяснили, что Вере важно от мужа получать заботу и доверие, что кто-то рядом. Она не получала заботы от своего отца, но при этом она сильная по жизни (старший ребенок) и не позволяет себе быть слабой. В этом контексте столкновение со своей беспомощностью в борьбе с алкоголизмом мужа –новый для неё опыт. В конце сессии, подводя итог, Вера плакала, сказала, что беспомощна и ей трудно сфокусироваться. Когда подошли к тому, что она беспомощна в этой ситуации, Вера сразу захотела уйти от этих переживаний, я сознательно удержал её в этом состоянии. Ушла очень расстроенная

Словил себя на том, что спешу, во многом это обусловлено тем, что всего 3 сессии. Но, таким образом, можно проигнорировать все достигнутое, в сессии, тем более, что Вера сразу переходит к фазе действия, игнорируя переживания и желания. А что со мной? Благодаря ей осознал, что в своей жизни то же многое не могу изменить, например, других людей, и это моя беспомощность. Её я то же не смогу изменить, могу только указать на выход из сложившейся ситуации. Хочу, чтобы у неё всё было хорошо…

 

3-я сессия, несостоявшаяся

         Клиентка не пришла, непонятно почему, позвонила за 10 минут до начала и сказала, что у них перенесли лекцию, на что я ответил, что готов её принять в другое время, она сказала, что подумает.. Не пришла.. Что я чувствую? Злость, сожаление и беспомощность, как у неё с мужем. Этот случай еще раз показал мне , что «ловушки созависимости» присутствуют и в терапевтических отношениях. Я как бы «проиграл» её отношения с мужем, только я был в роли спасителя, а Вера в роли жертвы, на все нужно время… Если дальше заниматься самобичеванием, то, возможно, не обеспечил должной поддержки в переживаниях (я никогда не прочувствую, что она чувствовала ребёнком в своей семье, у меня, к счастью, благополучная семья). Но если б это было так, могли бы мы заниматься психотерапией? Думаю, что нет. На протяжении наших встреч «кожей» ощущал её отчаяние и беспомощность. Может, она не пришла, потому что получила ответ на свой вопрос? Или ей невыносимо было сталкиваться со своей беспомощностью? Это все мои догадки, хотя, может, некоторые из них имеют право на существование…

            Лучшей наградой за терапию, был её привет, который она передала мне через полтора месяца. Привет и благодарность за работу, она начала осознавать и понимать всё то, о чем мы говорили на наших встречах. Я специально дал ей такое имя – Вера, верю, что все у нее будет хорошо….

Случай опубликован в Вестнике Гештальт-терапии, Минск, 2006.-С. 71-75

Специфика терапевтической группы для дошкольников.

Специфика группы дошкольников.

Динамика детской группы, целительные процессы, протекающие в ней, сильно зависят от возрастных особенностей детей дошкольников. В детскую группу приходят родители с детьми, которые проявляют следующие черты:

  • Замкнутость.
  • Агрессивность.
  • Конфиктность.
  • Тревожность.
  • Дети отвергаемы коллективом сверстников .
  • Беззащитность в коллективе сверстников
  • Легкие формы аутизма диагностированные ПМПК.
  • Дети которые постоянно нарушающие ограничения.
  • Ложь, воровство.
  • Регрессивное поведение.

В любом случае основными целями детской группы является поддержка социального развития детей в широком смысле этого слова, а так же проработка специфических проблем которые проявляются в условиях группы.

Группа начинает существовать в тот момент, когда дети отпускают своих родителей в соседнюю комнату. Далее детская группа проходит ряд последовательных стадий.

  1. Эгоцентрическая стадия. Игра в стороне.
  2. Cтадия конфликта и прояснения границ. Игра рядом.
  3. Стадия взаимодополнительных ролей. Ролевая игра.
  4. Стадия сюжетно — ролевой игры.

Опишем стадии детской группы и действия психолога на каждой стадии .

Эгоцентрическая стадия.
На этой стадии происходит несколько важных событий. Сначала дети привыкают к обстановке и тому, что родители уходят в соседнюю комнату. На этой стадии дети играют почти не обращая внимания друг на друга, в своих действиях никак не учитывают другого. Интерес детей друг к другу минимален.

Эта стадия называется эгоцентрической потому, что каждый маленький участник ожидает, что окружающие будут действовать исключительно в его интересах или наоборот против него, вообщем в любом случае все нацелены на него.

На этой стадии появляются различные переживания детей: страх отделения от матери (страх одиночества), тревога неопределенности, чувство замешательства, тревога сближения с другими, смущение, интерес, возбуждение, освобождение, доверие и т.д . В семьях детей приведенных в психологическую консультацию обычно существует стойкая традиция избегания различных переживаний. Например, в некоторых семьях избегается телесный контакт, в некоторых выражение недовольства или отстаивание своих интересов и т.д. Поэтому дети в наших группах точно так же как и в семье стараются избегать различные чувства. Например некоторые незнают что делать когда чувствуешь гнев или что делать когда кто-то с симпатией тянется к тебе и т.д. Для ребенка все избегаемые переживания ощущаются как общее непрятное чувство без особого осознания и анализа, поэтому условимся называть совокупность этих переживаний “тревогой” .

Мы наблюдаем как дети пытаются уменьшать свои неприятные переживания:

а) ребенок пытается целиком овладеть вниманием ведущих;
б) ребенок пытается прервать работу родительской группы и вынудить родителя выйти в игровую или отвести ребенка домой;
в) ребенок находит в пространстве комнаты уединенное место и занимается стереотипной игрой поглощающей все его внимание;
г) ребенок отреагирует тревогу во вне с помощью беготни и хаотичной игры.

В последнем случае ребенок таким образом рассеивает свое внимание и отвлекается от внутреннего дискомфорта. Поведение с помощью которого ребенок избегает неприятные переживания часто само по себе является причиной обращения в консультацию. Итак, тревога побуждает ребенка к избеганию контактов со сверстниками и активному поиску защиты у взрослых.

Парадокс эгоцентрической стадии в детской группе заключается в том, что тревога гасит ориентировочную деятельность детей , а тем временем эффективно уменьшить свою тревогу ребенок может только развернув активную ориетировочную деятельность т.е. устроится, потрогать, прислушаться, присмотреться к тому, что происходит вокруг , где хорошо, а где не очень, что нравится, а что нет , какие дети и взрослые вокруг, что они делают и т.д. Соответственно задачами психолога на этом этапе развития группы поддерживать ощущение безопасности, поддерживать ориентировочную деятельность и поддерживать интерес детей друг к другу.

Это происходит следующим образом. Один ведущий внимательно следит за физической безопасностью детей (чтобы не избили друг друга чтобы не покалечились и т.д.). Другой ведущий тем временем, поочередно подстраивается к каждому ребенку, выбирая в первую очередь тех, чья тревога по невербальным сигналам очень высока. Психолог систематически обращает внимание ребенка сначала на ощущения разной модальности, проговаривает, что происходит, а затем на то, что делают другие дети, спрашивает о том, что нравится, а что нет и наглядно демонстрирует безопасность происходящих событий. Так же психолог поддерживает выражение желаний участников группы. Вопрос “ чего ты хочешь?“ на этой стадии звучит довольно часто. На эгоцентрической стадии психолог спрашивает о желаниях детей, которые ведут себя малоактивно или гиперактивно.

С аутичным и ослабленным ребенком эта работа протекает довольно долго, с другими детьми эта работа обычно не затягивается. Очень важно в этой работе не “залипать” надолго на одном ребенке. Основная задача этой стадии — постоянно обращать внимание детей на игры друг друга, поддерживать интерес детей друг к другу, поддерживать любую созидательную деятельность и одновременно фрустрировать избегающее поведение детей. Фрустрируется демонстративное и гиперактивное поведение. На эгоцентрической стадии характерно преобладание игры которую можно назвать “игра в стороне”.

Стадия конфликта и построения границ начинается в разгаре работы над проблемами первой стадии. Чем больше дети интересуются друг другом и чувствуют себя в безопасности, тем больше они начинают вмешиваться в игру друг друга, усиливается борьба за игрушки и пространство. Эта стадия идеальна для проработки личных и социальных границ. Обычно в группе есть 1-2 ребенка активно нарушающих границы других и 1-2 ребенка которые позволяют нарушать свои границы. На этой стадии проявляются проблемы детей в семьях которых нарушены межличностные границы и границы между подсистемами. В родительской группе матери этих детей говорят, что они воспринимают желания и переживания ребенка как свои собственные, а вопрос о личных желаниях не связанных с ребенком ставит их в полнейший тупик, Когда они говорят о ребенке, употребляют местоимение “мы”, там где оно противоречит смыслу высказывания, например: “ мы так температурили!“, когда температура была только у ребенка. Основной задачей этой стадии является построение психологических границ. Это значит, что психолог отслеживает конфликтные взаимодействия и учит спрашивать партнера можно или нельзя вмешиватся в игру, войти в дом и т.д. Так же для каждого ребенка находится “дом”, место где его никто не может тронуть. На этой стадии “игра в стороне” переходит не без помощи психолога в “игру рядом”. Здесь так же ведущему важно удерживать позицию при которой он не гасит конфликт, но и не дает детям причинить друг другу сильную боль. В отношениях со взрослыми здесь возникает тема запретов “можно-нельзя”. Ребенок воспроизводит отношение к родительским запретам и провоцирует психологов на чувства и поведение возникающие у родителей. Ведущие стараются отвечать на провокации так, чтобы у ребенка появился новый опыт отношений с авторитетами.

Стадия взаимодополнительных ролей начинается уже в ходе проработки второй стадии. Наиболее распостранены следующие ролевые пары и треугольники: преследователь-убегающий, жертва — спасатель, актер — зрители, садист-мазохист, хулиган-усмиритель и т.д. На этой стадии еще нет развернутых сюжетов, обычно дети проигрывают по много раз одно и то же взаимодействие. Взаимодополнительные роли это попытка детей разыграть в социуме ролевую структуру семьи и основной семейный миф. Задачи психолога следующие: сделать роли яркими и очевидными для детей, затем помочь детям разыграть новые малоосвоенные в семье роли, начать усложнять ролевые взаимодействия предлагая детям простейшие планы в один — два хода. Ведущие группы могут откровенно подтрунивать над ригидными ролевыми позициями и семейными мифами, предлагать новые варианты выхода из простых социальных ситуаций, разыгрывать детско — родительские сценки помогая ребенку выразить чувства, могут предлагать обмен ролями и т.д.

На последней стадии сюжетно-ролевой игры дети разыгрывают сложные сюжеты.
Здесь наиболее важным является овладение опытом проживания запрещенных в семье тем и чувств. На каждой стадии детской группы есть отношения которые необходимо пережить и навыки которые важно усвоить для комфортного перехода на следующую стадию.

  1. Эгоцентрическая стадия. Избегаемые отношения — отношения сближения. Проживаются страхи которым противопоставляется интерес, ориетровочная деятельность и реализация желаний .
  2. Стадия прояснения границ. Проживается опыт ограничений и агрессия. Здесь устанавливаются нормы группы во многом заданные ведущими: “можно ли взять?”, спасибо-пожалуйста, “нельзя бить другого ребенка, можно грушу” и т.д. Закрепляются обычные социальные навыки, а так же навыки отстаивания границ и безопасного выражения агрессии.
  3. Стадия взаимодополнительных ролей. Здесь происходит сознавание проблемного поведения ребенком например: Зачем ты специально падаешь на ринге?
  4. Стадия сюжетно ролевой игры. Здесь группа строит модель семьи и общества в которой может быть множество избегаемых тем и навязанных стереотипов поведения, с этим и работает психолог.

Симптоматический опросник SCL -90

Методика SCL -90 создана для отслеживания динамики симптомов в процессе медикаментозной и психо- терапии.

Симптоматический опросник SCL-90-R включает в себя шкалы: соматизации, межличностной сенсензитивности, обсессивно-компульсивных расстройств, депрессии, тревожности, враждебности, фобической тревожности, шкалу паранойяльной симптоматики и психотизма.

Так же методика содержит два интегральных показателя, отражающих степень выраженности симптоматики (GSI) и наличие симптоматического дистресса (PSDI).

Конференция в Эзалене 2010

Вторая московско-эзаленовская конференция МГИ по философии психотерапии, март 2010

Наверное, надо было оказаться за тридевять земель, на другом конце света, среди огромных эвкалиптов, колбри, на берегу Тихого Океана, подальше от московских дел, телефонов, обязательств, чтобы не спеша поделиться разными раздумчивыми мыслями, вопросами, на которых еще нет складных ответов, наверное, хорошо было отказаться от формата большой многолюдной конференции, с запланированными докладами, обилием информации, встреч, впечатлений, чтобы все участники конференции могли хорошо видеть и слушать друг друга.
Наверное, было важно собраться вместе в домике Перлза, с большим окном во всю стену и камином, чтобы посвятить время внимательной беседе с людьми, хотя и известными друг другу, но не так уж часто собирающихся за одним столом, и попытаться принести с собой привычную смесь дачной праздности и научной лаборатории.

И еще важно, что всему этому приключению предшествовала идея Данилы собрать именно в этом месте именно этих людей, у которых водятся разные МЫСЛИ и разные просто мысли про психотерапию и жизнь. Он пригласил Дмитрия Леонтьева, Владимира Баскакова, Федора Василюка, Виктора Кагана, Елену Мазур, Гордона Вилера, Александра Моховикова, Владимира Филипенко, Елену Калитеевскую принять участие в этой конференции, но к большому огорчению и по разным причинам Федор Василюк, Виктор Каган, Саша Моховиков и Володя Филипенко не смогли приехать, но зато в конференции свогли принять участие старейший живущий эзаленовский гештальт-терапевт, ученик Фрица Перлза Сеймур Катнер, ученик Питера Левина, телесный травмотерапевт Джон Ингл и для меня нашлось место. Идея сделать темой эту конференцию именно философию психотерапии возникла не потому что психотерапевты так любят философствовать, а потому что психотерапевтическая практика сталкивает терапевта с таким разнообразными глубоким опытом человеческой жизни, что много работающий психотерапевт набирает очень много самого разного опыта, и в первую оочередьэто относится именно к гештальт-терапевтам, так им (нам) приходится соприкасаться и с телесным опытом клиента, и с его личностными смыслами, иметь в виду культурный, социальный и ээкономическийконтексты его жизни. Вот и приходится постоянно обращаться к основополагающим философским вопросам: о первичности бытия и сознания, смысла и опыта, о соотношении души и тела, свободы и детерминизма, этических и эстетических аспетов жизни. В профессиональной практике эти вопросы представлены на уровне индивидуальной истории человека, уникальных переживаний, и часто — в виде неразрешимых противоречий, внутренних конфликтов. Чтобы поддерживать собственную целостность, психотерапевту недостаточно знания методов и техник, необходимо философское и методологическое основание, которое дает возможность для преодоления этого противоречия, да и описать, проанализировать и обощить эти знания и личный — и тоже уникальный — опыт психотерапевта терапевта можно только на таком же глубоком философском и методологическом уровне.

Эзален — имя древнего индейского племени, от которого, может быть, и кроме имени ничего не осталось, но имя пригодилось для Института Развития Потенциала человека, который был придуман двумя друзьями студентами Стенфорда Майклом Мерфи и Диком Прайсом. Московский Гештальт Институт — программа подготовки практикующих гештальт-терапевтов , объединенных в Сообщество практикующих психологов (Гештальт Подход). У Эзаленовского Института есть земля, помещения для жизни и для работы, люди, которые за этим ухаживают, президент Гордон Вилер и директор программ Ненси Вилер, приглашенные преподаватели проводят там свои программы и отдельные семинары. У Московского Гештальт Института есть опыт обучения гештальт-терапии и супервизии, есть программа, в которой этот опыт представлен, есть президент Даниил Хломов, есть люди, которые практикуют гештальт-подход и поддерживают и развивают эту программу через конференции, обучающие программы, собственную практику. Важный принцип организации Эзалена — никаких официальных приоритетов: массаж, гештальт, йога, философия, шаманы, психологи, художники, анатомы — все кто может поддержать развитие человеческого потенциала присутствуют в пространстве. МГИ объединяет гештальт-терапевтов, отношения строятся на принципе независимого диалога — каждый думает и делает, как сам разумеет, но присутствует в отношениях и в обсуждениях и несет ответственность за свои действия своим честным именем. Из соединения этих красок и случилась конференция.

Я постараюсь рассказать о том, что происходило на самой конференции, но опасаюсь, что у меня не получится сделать это непредвзято, нейтрально и объективно, потому что была включена то как переводчик, то как докладчик, то как заинтересованный участник обсуждения. Поэтому будет здорово, если кто-то еще дополнит своими впечатлениями мои заметки.

Первым выступил Данила, как организатор и вдохновитель конференции. В своем докладе оноассказал очень много новых не совсем привычных идей, рассматривал процесс психотерапии через призму теории сознания и теории Поля Курта Левина. В этом докладе говорилось о соотношение понятий «сознания» и «поле», как понятий описывающих аналогичные процессы структурирование картины мира, о том, что сознание не может быть описано как индивидуальный феномен, а является частью группового сознания: группы, сообщества, культуры, частью живой и подвижной системы, в которой происходит постоянный взаимообмен, взаимоизменение. То есть Данила так и сказал, что теория сознания и теория поля — это одно и то же как по содержанию, так и по структуре. Психологические нарушения, с которыми люди обращаются на психотерапию, являются следствием изоляции индивидуального сознания, искажение картины мира и способа структурированиее опыта, а в ходе терапиивосстанавливается связь с групповым сознанием и способность структуривания. Таким образом Данила (косвенно) высказал идею о том, что предметом психотерапии является индивидуальное сознание, а общим методом — согласование с групповым сознанием, так что по сути любая психотерапия является групповой терапией, (я бы сказала еще — терапией контакта). Так же он говорил гештальт-философии и динамической концепции личности, как способе описания присутствия и активности человека в биологическом, межличностном и общечеловеческом культурном аспектах, выделив как основу этой концепции идею последовательной смены метапотребностей: в безопасности, привязанности и свободе обращения. В завершение Данила еще раз обозначил три вопроса, которые вытекают из практики гештальт-терапии и впадают в поле-океан гештальт-философии. Это вопрос о реальности и как к ней относится, вопрос о Я и его месте и вопрос о сексуальности, в частности о роли сексуальности в контакте.

Доклад вызвал к жизни обсуждение содержания понятиий сознание, реальность, Я, которое довольно естественно перешло в доклад Димы Леонтьева (професссора психфака МГУ). Дима направил рассуждения в русло осмысления психотерапии в философском и жизненном поле. Димин доклад был фактически примером искусства в классическом стиле, с изящными и точными иллюстрациями, свободном привлечении интереснейших цитат, Дима фактически расширил наш круг собеседников, включив в него Юнга, Франкла, Далай Ламу, и многих других достойных авторов. Но самым интересным были, конечно, собственная позиция автора, продолжающая традиции экзистенциальной психологии, его рассуждения о том, что предметом психотерапии является жизненный мир человека, отношения с миром, отношения с иным в мире и в жизни. Дима рассматриваетпроцесс жизнетворчества, а психотерапию — как одну из практик жизнетворчества. Он описывал качество этих отношений через категорию понимания, осмысление опыта, и бурное обсуждение доклада касалось различения процессов психотерапии и процессов жизнетворчества, процессов понимания и осознавания, смысла и переживания в понимании Димы Леонтьева.

Хорошим подарком для конференции был доклад Гордона Вилера (президента Эзалена, автора книг, одна из которых была переведена и на русский язык, давнего друга МГИ). Гордон говорил о влиянии индийской философии на возникновение и развитие Эзалена и гештальт-терапии. Он выделил идеи интегральности, релятивизма, принцип развития сознания, как основные философские позиции, на которых строится методология гештальт-терапии (и Эзалена). Институт был создан для объединения всех аспектов бытия человека — телесного, эмоционального, рационального и духовного, так и гештальт-терапия направлена на интеграцию этих аспектов в пространстве отдельной жизни отдельного человека. Институт не предполагает поддержки одного единственно верного направления познания и образа жизни, и гештальт-терапия строится но допущении, что позиция терапевта и его мнение не правильнее и не удобнее позиции одного клиента или другого. Институт направлен на исследования сознания человека и полагается на то, что в результате этого будет происходить развитие сознания. и гештальт-терапия опирается на то, что в результате осознавания себя произойдет развитие сознания человека. Гордон определил гештальт как систему понимания того, как человек конструирует свой опыт, соответственно гештальт-терапия сфокусирована на том, как человек ориентируется и справляется с ситуацией новизны, что имеет большое значение для выживания. В некотором смысле жизнь и терапия противонаправлены: жизнь конструктивна, терапия — деструктивна, жизнь создает целостность, терапия разделяет и выделяет части, чтобы создалась новая целостность. Собственно гештальт — это система пониманий того, как человек конструирует свой опытГордон выступал очень увлеченно и интегрально, нейропсихологии, теории развития, в то же время неспешно-терапевтично, проясняя и иллюстрируя свои рассуждения примерами, улыбаясь и поглядывая на аудиторию, приговаривая: вы же все это знаете, и знаете еще что-то кроме этого. Это было тепло и немного смутительно. В завершении Гордон подарил всем свою книгу «Co-creating the field». Из доклада Гордона Вилера выросли вопросы об этике в полевой перспективе в гештальт-терапии, о понятии здоровья и потологии, о соотношении индивидуального и полевого.

Разговор был продолжен Володей Баскаковым, (автором «Танатотерапии»). Доклад Володи «Тело: между жизнью и смертью» был посвящен отношениям жизни и смерти как одному из самых волнующих, острых, предельных переживаний встречи Я и иного. В этих отношениях проявляется, переживается и противостояние и единство духовного и телесного опыта, эмоционального и рационального, принадлежности и отдельности. Основанием для рассмотрения было представление о единстве, целостности и неопределенности общих процессов мира и человека в мире. Володя в начале рассматривал научное и интуитивное познание в ситуации неопределенности, выбора и детерминированности поведения человека и выделяет понятия души и тела, жизни и смерти как основные для вопросов психотерапии. Он описывал разные проявления и воплощения жизни и смерти, которые могут быть описаны и философскими понятиями и метафорами (напряжение и расслабление, движение и покой, вдох и выдох, конечность и вечность, ограничение и бесконечность), формы, в которых эти переживания могут быть доступны и в которых восстанавливаются баланс и саморегуляция и (расслабление, сон, завершение, оргазм, безумие, опредмечивание), которое проявляется в принятии сущего во всех проявлениях и осознанном участии в смене естественных знаков и ритмов, как ночь сменяет день. Доклад завершился демонстрацией метода, в которой можно было наблюдать проявления целостности и единства телесного и духовного.

В следующем докладе Елены Мазур была предложена теория травмы и телесной работы в психотерапии травмы, развиваемая Питером Левиным. Ленина лекция которая вызвала бурную дискуссию про соотношение понятий «травма», «незавершенная ситуация», «боль», о специфике терапевтических отношений при фокусировке на представление о травме.

Встреча с Сеймуром Катнером состояла из короткого теоретического вступления о целостности и пристутствии в целостности, в целостности дыхания, движения, переживания, и двух сессий, в которых можно было непосредственно пережить опыт поддержки целостности. В результате получилось встретиться с философией, воплощенной способе присутствия терапевта в форме точного дозированного внимания к процессу клиента.

Доклад Елены Калитеевской был посвящен философским проблемам психотерапевтической практики и в нем были затронуты вопросы личной философии терапевта, определение поля профессии и специфика профессионального мышления, этические аспекты психотерапевтической практики, индивидуальный путь терапевта и в связи с этим выделены три вершины личной философии психотерапевта, образующие пирамиду философии психотерапевта «Феноменология — теоретические идеи — социальное». Лена обозначила важный аспект соотношения идентичности и развития профессионального психотерапевта, заложенная асинхрония и противоречивость этого процесса.

Последним в программе был мой доклад, где я рискнула предложитьгештальтистскую модель развития, согласующуюся с гештальт-подходом, несмотря на недостаточную сформулированность этой самой модели. Эта модель строится на представлении о целостности мира и синхронистичности как принципе его организации. В этом ракурсе развитие рассматривается не как индивидуальный, а как полевой процесс взаимной синхронизации ребенка с окружающим миром людей, предметов, природных и культурных процессов за счет постоянного взаимного приспособления, взаимной со-настройки. Состоявшейся синхронизации соответствует переживание узнанности в своей интенциональности и согласованности с другими, несостоявшейся — изолированности. Эта модель позвооляет рассматривать развитие в парадигме диалога «здесь и сейчас», опираться не на удовлетворение голода, а на создание новых форм. Доклад вызвал много вопросов про само понятия синхронизации, соотношение с понятиями контакта и слияния, переживания узнанности и познанности.

Завершающим событием была веселая мастерская Джона Ингла «Групповое тело», зеркально отражающим начало конференции в докладе Данилы про групповое сознание. Начавшееся с чистого разума завершилось телесным безумием.

Динамика конференции показало движение от представлений о поле к прояснению индивидуального, получилось такое общее движение:
групповое сознание — понимание и осмысление, личный выбор — структурирование опыта в поле социальных отношений — воссоединение душевного и телесного через умирание — терапия травмы, исцеляющий терапевт — присутствующий терапевт, поддержка процесса — осмысление опыта терапевта, личная философия — непрерывная синхронизация с бесконечно разнообразным миром —

Можно сказать, что получилось поговорить, есть надежда, что получилось и услышать, получилось попристуствовавть и возможно получилось согласоваться, получилось пережить, наверное получилось и сотворить новую форму для разговора и размышления о психотерапии.