Использование принципов гештальта в работе с семейными парами

Примечания редактора:

В этой главе я рассматриваю вопрос о том, как перспектива отношений человеческой природы и процесс, что мы исследуем в главе 1, который включает в себя как методологический аспект, так и теоретически выведенные этические принципы, может быть применен в работе с семейными парами. Возвращаясь к этому в такой перспективе, мы наблюдаем что людей проще всего можно понять в рамках их стремления к отношениям, и мы приводим аргументы того, что их индивидуальный рост, в конечном счете, поддерживается только благополучием и развитием всего поля. Следовательно, ответом на этот вопрос будет поддержка уникальных источников отношений в семейной паре. Таким образом, выведенные принципы этики отношений приводят нас не к прямому решению насущных проблем, которое ищут для себя пары, и не к тому, чтобы они стали лучше торговаться друг с другом, не к тому, чтобы люди стали «лучше» в самом общем смысле – задачи, которые являются результатом индивидуалистической перспективы. Вместо этого мы обращаемся к более глубоко скрытым задачам, а именно к улучшению взаимопонимания между супругами и использованию перспектив отношений, выведенных здесь – как этичным путем, так и на основе наработанных навыков – совместно с их естественными императивами роста и взаимодействия. Это задача установления эмоциональной безопасности и зарождения права выражать себя, которой даже не разрешается и не дается возможности существовать в индивидуалистической системе.

Использование принципов гештальта в работе с  семейными парами
Роберт Дж. Ли

У меня есть любимая история, которую я часто рассказываю семейным парам, которые приходят ко мне на консультации. В ней метафорически отражается то, чем мы занимаемся в процессе семейной терапии. В отрочестве я учился удить рыбу. Я брал пример со своего старшего кузена, который любил ловить рыбу у берегов Калифорнии. Он был очень авторитетной фигурой для меня в те годы. Бесчисленное число раз, словно заботливый старший брат, он брал меня с собой в путешествия по берегу, пытаясь научить искусству прикорма рыбы. Мне нравилось его общество, нравилось бывать на берегу, слушать грохот волн и пронзительные крики чаек, видеть бескрайние пески, обдуваемые солёным ветром. Но удочка с приманкой, которую он вручал мне в руки и я плохо сочетались друг с другом. Я забрасывал удочку, пытаясь повторить его грациозные движения. Леска плавно двигалась в сторону моря, а я становился импульсивным от волнения. Вскоре, в неожиданном судорожном движении назад леска с катушкой замирала в воздухе и превращалась в скопище спутанных узелков. Кузен, в свойственной ему мягкой манере, говорил, что бесполезно пытаться распутывать такие клубки и постоянно предлагал мне срезать их с катушки. Но было в этой путанице что-то, что интриговало меня. Я так и не стал специалистом по выуживанию рыбы, зато научился разматывать такие узелки. Я обнаружил, что если сильно тянуть леску, то и узелок затягивается сильнее. Но если вместо этого я медленно, мягко и настойчиво буду уделять внимание разным узелкам внутри клубка, то они будут постепенно разматываться, хотя довольно долгое время сложно будет заметить какие-либо изменения. Однако, когда пройдет достаточное количество времени, запутанный клубок неожиданно распадётся. Этот процесс был похож на волшебство.

Я часто переживаю что-то подобное, в работе с семейными парами. Теперь-то я понимаю что неторопливая работа в спокойном темпе по развязыванию узелков в клубке в моём примере подобна помощи семейным парам по постепенному разрешению и переосмыслению паттернов негативного поведения. Этика отношений, рассмотренная в главе 1 и касающаяся наблюдения и понимания в случае наличия у семейной пары стремления к отношениям, а также поддержки здоровья всей системы, будет основным средством работы.
Как уже обсуждалось в первой главе, именно благодаря исследованиям семейных отношений мы знаем, что этические ценности, выведенные нами из гештальт-теории поля, действительно существуют в здоровых системах. В счастливом супружестве, эти ценности представляют собой часть общего фундамента, на котором базируется семейное счастье. Следовательно, основной задачей при работе с парой будет помощь в усвоении этих ценностей. Семейная терапия считается завершенной, когда каждый из супругов начинает интересоваться внутренними переживаниями своего партнера так же, как и своими, когда во время конфликта, в частности, супруги чувствуют, что существует достаточная поддержка для каждого из них и при решении спорных вопросов находят решения, которые работают для обоих. Это и называется бережным отношением к эмоциональной безопасности, которая так необходима для близких отношений и роста внутри пары.

Итак, что же нам следует делать для того чтобы помочь паре усвоить эти ценности? Во-первых, их невозможно навязать извне. Согласно гештальт-теории поля, любые ценности могут стать частью чьей-то картины возможных взаимодействий только через их переживание. Парам необходимо прочувствовать воздействие этих ценностей на свою собственную жизнь. И вот здесь им необходима помощь в выстраивании достаточно безопасного эмоционального пространства. Этот процесс начинается тогда, когда терапевт взаимодействует с тем или иным супругом.  Для того чтобы семейная терапия работала, необходимо, чтобы каждый член пары чувствовал, что терапевт искренне заинтересован в его процессе. Также каждому из партнеров необходимо чувствовать, что терапевт в равной степени заинтересован и в обеспечении поддержки обоих супругов. Таким образом, слушание того, что происходит с каждым из членов пары, в частности, сочувствие каждому из партнёров обеспечивает значительную поддержку каждому из супругов; воплощением же гештальт-этики для терапевта будет уделение внимания и разрешение любых трений между терапевтом и каждым из супругов.

Джин и Джон: Пример слушания, сочувствия и обеспечения достаточной поддержки в начале терапии

В середине первой сессии, Джин, начав говорить, наклонилась вперед к своему мужу Джону, сидевшему на другом конце дивана. Хотя она сидела, наклонившись вперед, а левой рукой, вытянутой в сторону Джона, медленно перебирала ткань дивана, голос у неё был нерешительный, а лицо встревожено. Действительно, она собиралась сказать мужу о том, что не знает, доверяет ли она ему. Джин попросила мужа уйти пять месяцев назад, после того как он рассказал ей о событии, произошедшем за несколько лет до того. С этого момента пара жила раздельно. По мнению Джин, этот рассказ оказался последней каплей. Не смотря на ту любовь, которую они испытывали друг к другу, супружество оказалось полным разочарований, борьбы, крика, отсторонённости, критики и разобщения.

Джон не хотел завершать отношения. Мягким, но требовательным тоном он прервал «это твоя проблема, Джин. Ты не понимаешь себя. Ты не можешь вовремя остановиться и постоянно находишь проблемы там, где их нет».

В этот момент, мне стало ясно что ни у Джин ни у Джона нет достаточной поддержки. Я предположил, что они оба находятся вне точки равновесия, причём Джон в большей степени, чем Джин, поскольку он сильнее старался выбить почву из под ног у Джин, чем она у него. Похоже, что разговор о доверии смущает Джона.
Ещё более значимо то, что, по всей видимости, ни один из них не знает как получить поддержку. В частности, похоже, что Джон пытается получить поддержку, критикуя Джин. Если эта попытка срабатывала и он мог управлять Джин, выводя её из равновесия, значит они находятся в середине семейного круга стыда. Ни семейные циклы стыда, ни личный цикл стыда не позволяли им получать поддержку. Когда каждый из супругов начинает протестовать против переживания стыда, основание для поддержания друг друга в этом состоянии разрушается. Иногда я могу позволить паре продолжить быть в этом цикле для того чтобы заземлить их – позже мы вместе исследуем каким образом взаимодействие поддерживает или не поддерживает каждого из них и какова цена отсутствия поддержки. Но в вышеупомянутом случае оба — и Джон и Джин казались слишком хрупкими для того чтобы позволить им продолжать в таком духе. Так что я вмешался в этот момент на стороне Джона, поскольку именно он казался более уязвимым.

Я сказал, что Джон выглядит несбалансированным и, возможно, нуждается в поддержке, и что, похоже, он не знает как её получить. Я спросил — резонирует ли что-нибудь из моих слов тому, что он сейчас переживает. Мгновение он сидел очень удивлённый. Наконец, сказал: «Да, но словно вы говорите по-гречески. Как это возможно?» Я спросил — хочет ли он совет? Он согласился удивленно и скептически. Тут же я предложил ему сказать Джин, что он чувствует себя в некотором замешательстве и попросить её сказать ему что-нибудь из того, что ей в нём нравится. Он посмотрел ещё более ошеломлённо и сказал, что не может это сделать. Когда я спросил почему, то он ответил, что она не заинтересована в том, чтобы сделать это. Ощущая сочувствие и хрупкость их обоих, я изменил эксперимент, спросив его, хочет ли он, чтобы я спросил её об этом. Нерешительно он сказал, что это было бы хорошо. Когда я спросил её, она улыбнулась и сказала, что ей было бы приятно это сделать. Немного подумав, она сказала: «Мне нравятся твои уши». Он покраснел!

Минуту спустя я спросил, помогло ли ему то, что он услышал от неё что-то, что ей в нём нравится. И он ответил утвердительно. Снова, спустя некоторое время, я спросил его, хочет ли он услышать от Джин продолжение речи, но при этом вслушиваясь в то, что она говорит не в осуждение его, а как указание на то, какая поддержка ей необходима. Я спросил её, может ли она ещё немного рассказать о своих ощущениях от переживания и потребностях, встречающих противление со стороны Джона. Вместе с тем Джин и Джон смогли бы обсудить это взаимодействие. Джин сказала, что ощущала свою незначительность в том, что касалось их взаимоотношений, и что она больше не могла терпеть сюрпризы со стороны Джона. Джон сказал, что он понимает и большую часть своей речи посвятил тому, что кроме произошедшего в прошлом особо-то и не было сюрпризов.

На этом примере показана необходимость прислушиваться к существующим в паре устремлениям, которые обеспечивают достаточную поддержку и, в сущности, искать способы развязывать маленькие узелки, которые им встречаются. Подобно тому, как в моём рассказе – метафоре о рыбной приманке, во всех парах супруги часто забрасывают удочку для того, чтобы начать взаимодействие. Джин делала такие попытки, наклоняясь вперед и двигаясь рукой по направлению к Джону, также поступал и Джон, говоря мягким голосом. По мере того, как все взаимоотношения запутывались, то время от времени, когда они становились напряженными настолько, насколько они стали в этом примере, попытки стать ближе часто заканчивались разочарованиями, болью, стыдом что и приводило к дальнейшей разобщённости.

Та же самая ловушка подстерегает и нас, терапевтов. Сосредотачиваясь на том, что происходит неправильно во взаимодействиях пары, вместо того чтобы привнести осознанность, моделируя и помогая создавать поддержку, необходимую паре, мы можем усугубить ощущения неприятия и стыда, которые уже и так существуют.

Как и в приведённом выше примере, наилучшим способом оказать парам поддержку — это помочь заниженному, замаскированному или незамеченному/не нашедшему сочувствия получить возможность взаимодействия, отмечая признаки его возможного наличия, спрашивая о таких знаках и исследуя вместе с парой — где можно найти отклик на обретенное сочувствие. В то же самое время необходимо отслеживать — достаточен ли уровень безопасности для каждого из супругов и для системы в целом для того чтобы проявить и выразить сочувствие. Не достигнувшее определенной устойчивости, сочувствие не будет проявлено или выражено до тех пор, пока не будет достигнут определенный уровень эмоциональной безопасности. Однако, как и в предыдущем примере, если пара ощущает достаточный уровень поддержки для того чтобы выразить сочувствие, даже если не распознает его из-за того цикла стыда, в котором находится, терапевт часто может облегчить прояснение это чувства и проявление этого чувства, смещая на него свой собственный фокус поддержки и регулируя уровень безопасности (понижая или повышая) эксперимента, если чувствует необходимость.

Путаница во взаимоотношениях пары — это путаница стыда (Ли, 1994а, 1994б, 1996). Путаница, которая означает сложную систему верований, касающихся основных, часто неосознанных, ощущений, которые невозможно принять как свои собственные или которые приносят столько боли и стыда, что цена их принятия становится непомерной. Человек можете переживать это как отсутствие понимания, заботы, интереса со стороны супруга/партнера так, будто партнер думает только о себе, блюдёт только свои интересы, эгоцентричен, не отвечает требованиям, посредственен и так далее. При этом на некотором уровне восприятие «селф», может изменяться от ассоциативной критики «ну какой танец я могу станцевать с таким человеком?» до критики самого себя, неужели я такой глупый, тупой, бестолковый, уродливый, слишком манерный или, наоборот, плохо воспитанный, интересуюсь бессмыслицей, неподходящий, плохой, слабый и так далее. Сочетания таких ощущений «селф»/другого приводят человека к базисному ощущению того, что это не мой мир, я не принадлежу к этому миру – к ощущению изолированности и беспомощности.

При недостаточной поддержке такие ощущения усиливаются, люди становятся осторожными, прячут свои истинные стремления к взаимоотношениям, ощущают их постыдными и начинают использовать такие стратегии как осуждение, контроль, гневливость, замыкание в себе, самоуничижение, уход от взаимодействий, критика характера супруга, сарказм, перфекционизм, зависимости и т. д. Вскоре, процесс явно или неявно трансформируется в соперничество. Существует риск, что в какой-то момент такие стратегии могут запустить подобные ощущения и стратегии поведения в другом партнере. В таком случае уже оба супруга начинают ощущать стыд и отсутствие опоры, а также лишаются способности слышать, видеть или понимать другого, теряют способность к раскрытию (или хотя бы к осознанию) своих истинных стремлений к взаимодействию. Вместо этого супруги, стремящиеся к взаимодействию, маскируются и/или атакуют друг друга или себя. Так действует стыд. Именно это и происходит в парах, не дающих достаточной поддержки друг другу. Отношения в паре трансформируются в такую игру, когда выигрывая, чувствуешь себя проигравшим, а сложившаяся ситуация не позволяет никому из супругов расти и развиваться.
Таким образом, когда люди несбалансированны, у них очень мало возможностей принимать решения, которые привели бы их к желаемым взаимоотношениям. Так в этике взаимоотношений при работе с семейными парами обращается особое внимание на постоянное наблюдение за уровнем поддержки каждого из супругов.

Джин и Джон: Пример недостаточного уровня поддержки

Разрешите мне привести пример того что происходит когда поддержки недостаточно. Этот случай произошёл во время дальнейшей терапии Джин и Джона. В процессе терапии мы сосредоточились на отыскании возможных признаков стремления к взаимодействию, которые обычно скрывались и оставались незамеченными одним из партнеров, тем самым, помогая супругам научиться говорить более открыто о своих переживаниях там, где это возможно, и проверять слышит ли их партнер. После некоторого количества сессий, они начали немного доверять друг другу и даже могли иногда находиться в контакте друг с другом. В это время было необходимо поддерживать как их вербальное, так и невербальное сопротивление слишком резкому отбросу назад. У обоих супругов было сильное стремление вернуться назад и в то же самое время присутствовал сильный страх такого возвращения – хотя последнее опасение принадлежало скорее Джин, а первое – Джону.  На этой стадии они не в состоянии были управлять ситуацией без возвращения в свои циклы стыда, за исключением коротких взаимодействий. Благодаря моей поддержке не торопиться, даже раздумывая вместе о возвращении, они продолжали продвигаться, учась взаимодействовать друг с другом во время терапевтических сессий.

После примерно восьмой встречи, они сделали перерыв на День Благодарения. Джин уехала в Коннектикут для того чтобы встретиться с 21-летней дочерью, а Джон улетел в Миннесоту, для того чтобы побыть со своим братом. Она прекрасно провела время, тогда как он скучал без дочери и поддерживал сложные напряженные отношения со своим братом. Когда я увидел их в следующий раз, то понял, что в супруги опять не поддерживают друг друга, особенно не хватало поддержки Джону. Когда я пригласил их в залу за моим кабинетом, Джон, хотя и посмеиваясь, сделал хитроумное замечание, выражая недовольство Джейн, а затем ещё одно, чуть более безнадежное замечание о текущем событии. Несмотря на то, что я всегда наблюдаю за тем, как люди здороваются в приёмной – эта информация дает мне возможность оценить то, в каком состоянии они находятся — в то утро я не уделил замечаниям Джона достаточно внимания.

В какой-то момент Джон стал с большим волнением, чем обычно слушать Джин. Джин привезла из Коннектикута маленький подарок Джону, как символ своих надежд на воссоединение их как пары. Она отдала ему подарок, говоря о том, что он значит для неё. Джон вежливо, хотя и небрежно принял его. И снова я не уловил — насколько он нуждался в поддержке и сбалансированности. Когда Джин перешла к другой теме, Джон уже с трудом воспринимал то, что она говорит. Почему-то я всё ещё простодушно пребывал на уровне тех достижений, которых они достигли ко Дню Благодарения. И я пытался работать с невнимательностью Джона в этом ключе. И, конечно же, я не услышал настоящие переживания Джона. Причём он был в таком состоянии, что не мог их проявить более явно.

Минут через двадцать после начала сессии Джон неожиданно сильно рассердился. Он резко прервал Джин «это пора заканчивать. Тебе необходимо брать на себя ответственность за то, что ты делаешь. Ты не контролируешь то, как ты ранишь других. Это необходимо прекратить! Я достаточно выслушал! Ты даже не понимаешь, насколько больно ты мне делаешь». С этими словами он схватил её подарок и с негодующим видом бросил его назад высокомерно объясняя при этом что не может ничего принять от человека столь пагубного. В этот момент он был близок к тому, чтобы закричать. Джин встала, сказав что не может принять того что здесь происходит, и вышла из комнаты, прервав сессию. Я обрадовался тому, что она смогла защитить себя при отсутствии поддержки с моей стороны, в которой они так нуждались.

Тут-то я и понял насколько несбалансированным ощущал себя Джон, а также то, что я пропустил это. Минутой позже я собрался и извинился перед Джоном, сочувствуя тому, что ему пришлось переживать все эти чувства одному, ощущая мою недоступность. Казалось, это одновременно удивило и успокоило его. Затем я в деталях выслушал, как трудно было ему общаться с братом и как он скучал без дочери. Я не сделал ничего из того что могло бы задеть Джона, поскольку был уверен что он ощущает себя очень уязвимым. И мне надо было ещё залатать разрыв с Джин, причиной которого была моя невнимательность, хотя не было необходимости что-либо делать для того чтобы защитить её во время этой сессии. Значимым для меня в этот момент была необходимость сделать всё, что я мог для того чтобы восстановить разрыв с Джоном – снова применяя этику поддержки и взаимоотношений, которые были описаны в Главе 1.

В конце сессии я предложил Джону увидеться с ним наедине во время следующей сессии, с согласия Джин. Существуют важные причины, по которым мы не приглашаем одного из супругов на личную терапию, когда работаем с парой. Желание не создавать любимчиков и при этом полностью удерживать в себе напряжение и точку зрения отсутствующего супруга может легко сбить терапевта с толку. Такие соображения в целом сочетаются с этическими принципами внимательного отношения к переживаниям и поддержке обоих супругов. Однако бывают случаи когда поддержку пары лучше осуществлять, прислушиваясь к потребностям одного из супругов, связанным с отношениями внутри пары. В данном же случае, я решил что, пока мне необходимо восстанавливать вред, нанесенный Джин, она будет ощущать, что я понимаю и ценю её усилия. Для пары же было бы хорошо, чтобы я поработал с Джоном, до того как супруги вновь встретятся. Исходя из опыта проделанной работы, я ощущал, что совместная работа будет достаточно сложной, поскольку существует большой риск заклинивания Джин, а это в свою очередь заклинит и Джона.

В этот же день, несколько позже я позвонил Джин и также принёс ей свои извинения объяснив, что в начале сессии были признаки того, что Джону нужна поддержка, и я очень сожалею что, упустил их из виду и не оказал вовремя поддержку ей и Джону. Казалось, что её, также как и Джона, моя речь удивила и помогла немного снять напряжение. Затем я некоторое время слушал её версию событий сессии, в которой Джин сосредоточилась на своём разочаровании и боли причиненной словами Джона и её ощущении себя глупой и онемевшей, и что она теперь может ожидать от Джона всего что угодно. Я несколько раз повторил, что не обратил внимание на то, что каждый из них нуждается в поддержке и не предупредил о том, что такая реакция стыда возможна после их каникул. Казалось, что мои слова успокоили её. В конце разговора я упомянул, что предложил Джону увидеться со мной один на один во время следующей сессии. Она согласилась, сказав, что совсем не готова вернуться к семейной терапии, по крайней мере, на следующей неделе.

Хотя я предпочитаю не делать подобные ошибки, восстановление отношений после их совершения часто помогает клиентам стать более открытыми, возможно потому что помогает им почувствовать, что не только они делают ошибки, а может быть и потому, что они наблюдают за тем, как я забочусь об их чувствах.

Следующую сессию с Джоном я снова начал с извинений в том, что пропустил его переживания и не поддержал его. Казалось, его это тронуло. Он сказал, что позвонил Джин и извинился за своё поведение, что Джин приняла его извинения и пообещала прийти на следующую сессию. Затем мы перешли к обсуждению других вопросов. Мне казалось, что Джону необходимо больше поддержки во время случавшихся время от времени приступов гнева. Я сказал, что мне понятно, что он долгое время провел там, где никто не предлагал ему поддержку. Помятуя о тех эпизодах, в которых он иногда рассказывал о своей родительской семье, я продолжил, говоря что так часто бывает с людьми, которые попадают в окружение в котором они выросли, и в котором были какие-то невзгоды или травмы. Не потому что это были плохие семьи, просто люди, составлявшие их, в особенности родители, переживали значительные трудности, потери или травмы без достаточной поддержки. В результате члены семьи сформировали убеждение, что принятие и поддержка невозможны, и соответственно ведут себя по отношению друг к другу. Печальным же результатом становится то, что члены семьи не могут поделиться своими переживаниями с другими и учатся скрывать их, используя гнев, порицание, отдаление и так далее. Использование подобных стратегий только усиливает чувства изоляции и стыда, испытываемые членами семьи. Я спросил Джона, отзывается ли в нём что-нибудь на ту картинку, которую я описал.

Тогда он более подробно рассказал мне о хаотических переживаниях своей родительской семьи, такие как переживание инцеста и сильных словесных обид в сочетании с сильной религиозностью и так далее. Он рассказал, что члены семьи и по сей день очень злы друг на друга и по большей части не разговаривают друг с другом; когда они всё же вступают во взаимодействие, то причиняют друг другу сильную боль. На этом вопросе он концентрировался во время индивидуальной терапии, а во время семейной терапии только вскользь упоминал об этом. К концу сессии я спросил Джона, согласится ли тот провести эксперимент во время этой и последующих сессий, дабы лучше понять какого рода поддержка ему необходима, когда он чувствует отсутствие опоры. Он ответил, что никогда об этом не задумывался, но благодарен мне за предложение.

Информация, которую я услышал от Джона в дальнейшем, объяснила мне, почему ему было так сложно слушать Джин. Дело в том, что в родительской семье Джона существовало табу на выслушивание переживаний других членов семьи. Люди не хотели, чтобы другие обращали внимание на их переживания. Это казалось слишком опасным и/или болезненным/постыдным для них. Вместо этого они старались «уйти» от своих переживаний. Когда Джон замечал, что Джин несбалансированна или чуть начинала колебаться, то он часто начинал рассказывать какую-нибудь историю. Не смотря на то, что его истории были искусны и забавны, Джин часто чувствовала себя покинутой и не интересной Джону. Ей казалось, что Джон хочет говорить только о себе. В действительности, как я понял, одной из его мотиваций в рассказывании историй, было помочь Джин так, как он умел помогать другим в своей родительской семье. Для реабилитации Джону необходимо было осознать свою конфликтную манеру поведения в отношениях и высказать её. Джин же получила возможность подтвердить, насколько она ценила способность Джона временами «помочь ей чувствовать себя лучше». Ощущая то, что мотивы его поступков были поняты и признаны, Джон получил возможность услышать Джин. Услышать, что временами ей необходимо было что-то ещё, а именно, чтобы он выслушал её тогда, когда она пыталась говорить о переживаемых ею чувствах. Получилось, что этот человек, который так сильно сопротивлялся тому, чтобы слушать других, с таким трудом воспринимал и отзывался на то, что говорили другие, вполне мог непринужденно слушать. Конечно же, будучи мастером по отвлечению внимания, необходимо быть чувствительным к тому, когда и какое отвлечение внимания необходимо, ведь оно, по сути, требует внимательного слушания. После небольшой практики Джон стал не только хорошо слушать и отвечать на то, что хотела донести до него Джин, но и также научился способности слышать тот момент, когда Джин могла потребоваться поддержка для того чтобы научиться выражать словами более глубокие чувства.

Настало время, когда как и в моей метафоре о запутавшейся леске этот узелок распутался. Поводом к его уменьшению послужило то, что мы обратили внимание и помогли выразить лежащее в основе поведения Джона подавленное стремление к отношениям. Без этого любое количество попыток или принуждений Джона превратиться в «хорошего слушателя» были обречены на неудачу. В этом примере подчёркивается важность нашего этического императива взаимоотношений выслушивания устремлений к отношениям и оказание поддержки. Распутав этот узелок и продолжая контролировать оказание поддержки обоим супругам, я позволил Джин сосредоточиться на своих собственных причинах неверия в возможность понимания со стороны Джона, которое, кстати, подкреплялось его поведением.

Мэтт и Нола : немного о зарождение способности выражать свои чувства

В приведенных выше эпизодах неспособность Джона осознать свои потребности в поддержке проиллюстрировало то, насколько людям сложно осознать свои потребности и устремления пока они не ощутят, что существует хотя бы возможность отклика. Таким образом, когда определенный уровень эмоциональной безопасности между супругами достигается, они часто начинают проявлять во взаимоотношениях более уязвимые части своего «Я» так, как не разрешали себе ранее.

В подобных ситуациях людям необходима помощь в зарождении способности выражать собственные чувства. Это конечно же не только индивидуальный процесс. В нашей этике взаимоотношений говорится, что для того чтобы человек ощущал себя здоровым и преуспевающим в поле, ему/ей необходимо взаимодействовать с другими здоровыми людьми. Таким образом, в случае этой семейной пары, поле должно расти до тех пор, пока выражение собственных чувств не сможет быть услышано и принято, до тех пор пока не появится шанс успешно завершить этот процесс. Также необходимо поддерживать обоих членов пары, когда они перешли на тот уровень эмоциональной безопасности при котором возможно развитие нового, более трепетного уровня общения. До тех пор, пока они не достигнут успеха в этом рисковом начинании, никакие переговоры, хорошие намерения, попытки «стать лучше» не приведут к настоящему контакту и удовлетворению. До тех пор пока у людей не появится ощущение того, что стремление к взаимоотношениям достижимо, а значит не начнет развиваться способность выражать свои чувства, или, может быть, даже осознание того, что стремления существуют, они рискуют переживать стыд, маскируя свои истинные желания при помощи стратегий поддержания циклов стыда. Результатом будет не только переживаемое каждым иное качество словесных взаимоотношений, но и расширение взаимоотношений всецело: умение разрешать проблемы, качество близости, сексуальность, совместимость и интерес друг к другу.

В двух словах: требуется особая деликатность когда помогаешь людям выражать свою потребность в других взаимоотношениях, особенно в тех, которые ощущались ранее запретными или опасными. Рассмотрим следующие примеры, используя случай Мэтта и Нолы.

Мэтту и Ноле около тридцати лет. К тому моменту, когда произошёл этот случай, они проходили у меня терапию уже около полутора лет. Поженившись незадолго до начала терапии, супруги пришли ко мне обеспокоенные жестокостью драк, которые они устраивали, несмотря на любовь друг к другу. Они оба выросли в сильно связанных стыдом, хотя и любящих семьях, постоянно ощущая себя эмоционально уязвимыми. И оба постоянно были настороже, каждый по своему, сверхбдительно сосредоточившись на возможных проступках партнера. У обоих были небольшие способности к раскрытию своих чувств или переживаний, даже несмотря на понимание своих потребностей в близких взаимоотношениях. Они гордились своей уверенностью и «силой». Кроме того, что каждого из них легко было поддержать даже едва различимыми (реальными или мнимыми) проступками или ошибками другого, существовали и другие признаки их уязвимости. Прежде чем перейти к обсуждению чего-нибудь значимого в своих отношениях, они довольно долго в начале сессий обсуждали текущие события. И когда они начинали говорить друг с другом о своих взаимоотношениях, их голоса часто становились очень мягкими и шепчущими, при этом они использовали очень мало слов. Например, кто-то мог застенчиво прошептать: «О чём ты хочешь поговорить?» И другой мог также застенчиво прошептать в ответ: «Я не знаю. А ты?» Такой диалог продолжался некоторое время пока кто-нибудь из них не решался что-нибудь упомянуть.

Я пришел к выводу, что такой вид взаимодействия между ними укреплял их как пару. Другими словами, этот способ они нашли для того чтобы соединиться и переживать и показывать свою уязвимость и свою любовь друг к другу, в то же самое время защищая себя и другого от проявления своей ранимости. Таким образом, необходима была поддержка утонченности и уникальности процесса (их стремлений к взаимоотношениям). Однако, при наличии всех этих признаков, мне казалось что нам необходимо двигаться медленно, с уважением относясь к озвучиваемым супругами переживаниям.

Теперь через полтора года после начала терапии они стали гораздо меньше заводиться в тот момент, когда заводится другой – это и было выполнением первой стадии задачи. И когда один из них останавливался, когда оба были заведены, то постепенно это преставало задевать возбуждённого партнёра.

Теперь им стало интересно эксперементировать, находя способы взаимодействия друг с другом, ощущая свою ранимость, исследуя перспективу, в которой их уязвимость могла стать даром партнеру. Такая концепция, конечно же, казалась им очень странной.

Далее я приведу два примера своей помощи супругам в процессе становления умения проявлять свою ранимость, и нахождения в мире в этой новой для себя одежде.

Рассказываю предысторию первого случая. На предыдущей неделе Мэтт некоторое количество времени рассказывал о том, как он злился на меня за некое решение, которое мы с ним приняли во время предыдущей сессии. Он не рассказал Ноле о своём гневе во время недельного перерыва между сессиями. И довольно скоро Нола сказала, что есть что-то, что её беспокоит. Когда Мэтт выразил желание выслушать её, она сказала: «Я была очень удивлена когда ты сказал, что сердился на д-ра Ли на прошлой неделе. Я и не представляла, что ты это чувствовал». Она продолжила с ноткой раздражения в голосе: «Как будто мы чужие». А затем высокомерно добавила: «Я не понимаю, что заставляет тебя думать, что ты имеешь право так делать!» Мэтт вздрогнул, я вмешался, сказав Ноле, что благодаря той силе с которой она говорила, становятся ясно, что то, что она сказала Мэтту очень важно для неё. Также сказал я, что беспокоюсь о том, что если она сосредоточится только на поведении Мэтта, то есть риск, что он начнёт защищаться и не сможет отследить то, что она на самом деле хочет ему сказать о своих переживания и она не достигнет тех взаимоотношений, которых желает. Я спросил её, хочет ли она сказать что-нибудь ещё о том, что было важно в её словах для неё самой, исходя из своего внутреннего опыта? Гнев и замешательство на её лице казалось затихли, и она стала более ранимой. Она минуту подумала и смущенно ответила: «Я не знаю, как сказать об этом». После чего я спросил, хочет ли она, чтобы я предположил, что она переживает. Она кивнула, в знак согласия.

Когда я делаю подобные предположения, то намереваюсь попытаться озвучить переживания клиента, но не то что я могу хотеть чтобы он/она переживал или то что, как я думаю, он/она должен переживать. В то же самое время я стараюсь озвучить только желание – которое находится под стыдом и проявлениями управления стыдом. Делая это, я обращаю пристальное внимание на то, что мог бы сказать клиент «между строк» а так же на невербальные особенности клиента — такие как тон голоса, выражение лица, позы и так далее. И я пытаюсь представить себя в положении клиента. А затем я наблюдаю за тем, что происходит внутри меня. Также, я всегда осознаю что этот процесс всегда порождает гипотезу того что переживает клиент, а не то, что переживает клиент на самом деле. Поэтому я всегда сопровождаю такие предположения интенсивной поддержкой клиента. Спрашиваю насколько близок я в своих догадках к тому что он/она переживает и где мои догадки не сочетаются с его/её переживаниями. При условии такой внимательности, этот способ может стать мощной формой оказания поддержки клиентам, старающимся научиться выражать свои чувства, поскольку этот процесс нов для них, или был под запретом, или ощущался опасным в прошлом. В этом случае моя помощь видится как знак того, что выражение чувств возможно, что может статься, когда они будут выражать свои чувства сами – их услышат.

В случае с Нолой, я сказал, что выскажу свою догадку так, как будто я – это она, разговаривающая с Мэттом. Затем, смотря на неё, а не на Мэтта, я предположил что «есть ощущение что то, кто ты есть (снова говоря так, будто это она разговаривает с Мэттом) — важная часть, которую я знаю, и которая осуществляет взаимодействие между нами. Она как спасение для меня. Без неё я ощущаю себя потерянной и брошенной на волю волн. С ней я чувствую себя ценной. Внимание к тому, что происходит с тобой — важная часть моей заботы о тебе. И я сильно пугаюсь, когда обнаруживаю, что что-то такое значимое как то, о чём ты говорил сейчас, прошло мимо меня». Затем я спросил Нолу, соответствует ли то, что я говорю, её переживаниям? Она ответила утвердительно. Тогда я спросил её — может ли она сказать то же самое Мэтту своими собственными словами? Она повернулась к нему и сказала, сопроводив слова улыбкой, лёгким круговым движение руки и коротким смешком: «всё это». Тогда я снова поддержал её, ещё раз попросив сказать всё своими словами. Она замерла на минуту, потом повернулась к Мэтту: «Я действительно зависима от того, насколько я хорошо понимаю тебя, даже когда ты не говоришь о том, что происходит внутри тебя. Я думаю, что даже в этом случае, я очень хорошо понимаю тебя. Было много случаев, когда ты не мог сказать что происходит с тобой. И я очень гордилась тем, что именно я чувствую что происходит с тобой. Поэтому я начинаю сомневаться в нашем взаимодействии когда ты переживаешь сильные чувства, а я не знаю о них».

Произошедшее смягчило Мэтта, но он не ответил. Тогда я спросил Нолу хочет ли она услышать как понял её Мэтт. На мои слова она ответила с улыбкой и твердым, но в то же время игривым тоном: «да, спросите его». Она сделала шаг вперед и я был рад что она смогла попросить о необходимой поддержке.  Его ответ на мой вопрос был: «я чувствую себя лучше, на много лучше чем раньше». Я знал, что последняя часть ответа была произнесена, чтобы завести её. Он не стал говорить много о себе, а то, что сказал можно было истолковать так что в первый раз она сделала всё плохо. Затем он сказал более полно: «Мне нравится то, как ты понимаешь меня. Я часто чувствую себя недостаточно хорошим и испытываю дискомфорт из-за того что мне не всегда удается тебе объяснить что со мной происходит. Это не в моём стиле. Но, я думаю, что ты хорошо разгадываешь меня и я действительно чувствую что-то особенное, как будто ты со мной каким-то особым образом». Они были взволнованы словами друг друга. Они оба рискнули и были обрадованы результатом эксперимента, который помог им продолжить исследование себя и мира.

Следующая история с Мэттом и Нолой произошла примерно через месяц после этого случая и примерно через три месяца после того как они узнали о беременности Нолы. Нола сказала Мэтту как она была счастлива тем, как много он делал узнав о её беременности. Она сказала, что в противовес своим ожиданиям, она чувствовала себя великолепно благодаря тому, что делал Мэтт. Ответ Мэтта был достаточно бесцеремонен: «рад слышать, но не думаю, что я много сделал». Когда Нола услышала это, по её лицу скользнула тень тревоги. Это длилось недолго. Довольно быстро она ответила Мэтту, что на самом деле он сделал много и затем перечислила то, где он превзошёл самого себя, снова повторив, что очень признательна. Мэтт сказал, что уже слышал это и снова не понимает — что же он такого сделал. И снова тревога на мгновение отразилась на лице Нолы.

Мне стало ясно, что супруги находятся в очередном хитроумном цикле стыда, который, возможно, и не будет обостряться и из которого, я был уверен, они могли легко выйти. Также я чувствовал, что если оказать им поддержку в этой ситуации, то они получат возможность взаимодействовать на более глубоком уровне. Возможно, здесь было какое-то не проявленное сочувствие. Меня озадачила бесцеремонность Мэтта и его небрежность, когда он говорил Ноле о том, что ему неловко слышать — как ей нравится то, что он делает и как будто бы он просто улучшил своё отношение к ней, которое, как он предполагал, было недостаточно бережным в прошлом. Также я предположил, что Нола интерпретировала бесцеремонный ответ Мэтта как то, что он не заботится о ней. Мне стало ясно, что выражение тревоги на лице Нолы может стать ключом к разгадке стремления, существовавшего в цикле стыда этой пары, если, конечно же, моя догадка была правильной.

Я вмешался, сказав, что заметил взгляд Нолы и спросил, отреагировала ли она на слова Мэтта. Нола кивнула в знак согласия, но ответила, что не может объяснить как. Я попросил её погрузиться в свои чувства немного глубже, дабы понять, насколько она в состоянии понять природу своих переживаний. Но, снова она ответила, что не может найти слов для  того чтобы выразить свои чувства. Тогда я спросил, хочет ли она, чтобы я попробовал озвучить то, что, как мне кажется, она испытывает. Нола согласилась, добавив, что мои предположения обычно оказываются правильными. Я ответил, что будет здорово, если мне удастся довольно точно предположить, что она переживала, но я бы хотел, чтобы она мне помогала.

Я сказал Ноле, что возможно, её переживания связаны с тем как Мэтт ответил, мол, он не считает, что делает много, и это встревожило её потому что она думала, что все его действия были продиктованы заботой о ней и поэтому она переживала происходящее как какой-то особый дар. Её глаза увлажнились от слёз и она сказала, что это правда. Я попросил её сказать это Мэтту и, когда она это сделала, в её глазах снова стояли слёзы. Она сказала Мэтту, что знает, насколько сильно его заботит их финансовое положение и что он хотел из-за этого обождать с ребенком. И что она всегда считала, что когда забеременеет, ей придется справляться со всем самой. Так могло быть. Мэтт сделал так много, согласившись на эту беременность. Но обнаружить, что Мэтт рядом с ней и думает о ней, так же как и раньше, было так приятно. Слёзы потекли свободнее и она сконфуженно их утирала.

Казалось Мэтта тронули слова Нолы, и он сказал, что не понимал о чём она говорила. То, что она чувствовала, действительно было правдой. Известие о беременности Нолы обрадовало его и привнесло в его жизнь что-то новое, неожиданное. Оно действительно заставило его стать более внимательным к ней. Это было особое время для них обоих. Я получил возможность облегчить этот период их жизни благодаря использованию этических принципов поддержки поля в целом. Это удавалось сделать, привлекая внимание к свойственным их отношениям тенденциям и оказывая поддержку супругам. Мэтт и Нола переживали возможность близкого взаимодействия друг с другом благодаря этому и другим экспериментам. Процесс при моей поддержке занял несколько месяцев, в течение которых они экспериментировали с новым способом взаимодействия, прежде чем смогли начать делать это самостоятельно.

Заключение

Мы видели, что может практика этики отношений привнести в процесс. Интерпретируя конфликт как потребность всего поля в поддержке, следование за признаками стыда и слушание устремлений, помощь в выражении новых или неявных устремлений – побуждение пар к исследованию возможностей взаимодействия с позиции принадлежности, а не соперничества или отстраненности – это актуализация этики понимания и поддержки для всего поля, которое мы вывели из теории гештальта в главе 1. Как видите, выгоды значительны.
Я до сих пор ощущаю благоговейный трепет, когда развязывается очередной узелок в семейной паутине. Главное отличие моей работы и моих нынешних переживаний от того что происходило в прошлом — от моих переживаний во время разматывания запутанной лески — состоит в том, что в работе с семейными парами даже самые маленькие узелки можно распутать. Распутывание таких узелков становится базой для выстраивания безопасного пространства для распутывания больших проблем. В то же самое время, это одно и тоже. Степень эмоциональной безопасности выстроенной в супружеской системе и будет основным мерилом удовлетворенности семейной жизнью, близости, способности решать проблемы и наличие интереса к партнеру. И как раз те средства, которые мы обсуждаем, а именно способность интересоваться качеством переживаний друг друга, отслеживать уровень поддержки для обоих партнеров и восстанавливать встречающиеся разрывы, — помогают выстроить и укрепить эмоциональную безопасность.

 

Литература:
Lee, R. G. (1996). The waif and Mr. Hyde: One couple’s struggle with shame. In R. Lee & G. Wheeler, (Eds.), The Voice of Shame: Silence and Connection in Psychotherapy. San Francisco: Jossey-Bass.
Lee, R. G. (1994a). Couples’ shame: The unaddressed issue. In G. Wheeler& S. Backman (Eds.), On Intimate Ground – A Gestalt Approach to Working with Couples (pp. 262 — 290). San Francisco: Jossey-Bass.
Lee, R. G. (1994b). The Effect of Internalized Shame on Marital Intimacy. (Unpublished Doctoral dissertation, Fielding Institute, Santa Barbara, CA).

Заметки о тревоге и страхе

Страх – это страх инаковости; объекта, человека, распознаваемого события. Он мобилизует повышенное внимание (ориентацию) к опасной ситуации и к управлению ею. Возрастает метаболизм: возбуждение, гнев, агрессивность. Страх и храбрость – не взаимоисключающие явления, а проявления одного и того же опыта: контакта с опасностью. Повышенное осознание и временный избыток энергии облегчают чрезвычайное управление ситуацией. Так «храбрость» не выглядит чем-то особенным для «скромного» героя.

Впротивоположность этому, тревога возникает в ситуации слияния, там и тогда, когда это слияние находится под угрозой. Угроза остается, в сущности, неясной – как тенденция к разрыву, возникая или в самом индивиде или в его окружении, и в состоянии слияния объективно не выявляется. Состояние слияния – система организмического равновесия, которое поддерживается без специально осознаваемой ориентации и специально направленного контроля. Если равновесие нарушено, возникает тревога. Тревога – это самая ранняя младенческая эмоция. (Альтернатива ей – безразличие, когда равновесие слияния поддерживается стопроцентно). Это состояние общего недифференцированного раздражения, которое не обеспечивает достаточной ориентации для успешного управления ситуацией. Тревога как инфантильная, в основном, эмоция может адекватно преодолеваться в младенчестве только чисто инфантильными средствами. Недифференцированное раздражение разряжается в недифференцированных, ненаправленных моторных реакциях: плаче и хаотических движениях, которых, в свою очередь, обычно достаточно, чтобы восстановить равновесие. Я не думаю, что младенец может быть парализован тревогой. И никакой взрослый с полным обладанием функциями поддержки и контакта не бывает парализован страхом.

Паралич – это торможение потенциально неадекватной манипуляции в комбинации с ложной или неадекватной ориентацией. В таком состоянии полуориентации существует смутное «застенчивое» осознание ответственности моторной деятельности за какое бы то ни было изменение ситуации. Первое осознание – это осознание разрыва слияния, за который должна быть ответственна собственная, уже признанная, деятельность, — так как граница между собственной и чьей-то еще деятельностью еще не установлена или функционирует неадекватно (шок, наркотики, истощение, проекция, интроекция и т.д.). Таким образом, паралич кажется некоторым видом магического жеста, попыткой предотвратить или игнорировать катастрофическое событие – разрыв слияния – и собственное чувство вины. Следующая таблица может яснее проиллюстрировать соответствие различных фаз ориентации и манипуляции и эмоциональной реакции на угрозу срыва равновесия.

 

Ориентация Манипуляция Эмоциональная реакция
Нет ориентации Недифференцированная, ненаправленная
моторная деятельность
Тревога, слияние
Неадекватная, полуориентация,
еще нет контакта
Неадекватная, полунаправленная моторная деятельность:
двигательный блок
неуклюжесть
паралич
ошибки
Смущение
Чувство вины
Застенчивость
Паника
Страх
Полная,
адекватная ориентация Контакт
Специфически
организованная моторная деятельность
Храбрость

 

Если мы поинтересуемся ценностью этих различных реакций для выживания, мы можем сделать следующие наблюдения: выражение тревоги, например, проявление беспомощности и неорганизованной моторной активности, пробуждает в окружении сочувствие, симпатию, и с ними – восстановление равновесия. Следовательно, по крайней мере, для младенца это адекватная реакция. Для взрослого ценность ее минимальна, ибо то, что вызывает симпатию и желание помочь в маленьком ребенке, может вызвать антипатию, насмешку и отвержение в случае взрослого человека, особенно, если тревога и дезорганизация возникают только в определенных видах переживаний (фобия), тогда как в других областях пациент может демонстрировать адекватную ориентацию и контроль.

 

Что касается пробуждения симпатии в окружении, человек с психотическим расстройством может действовать несколько лучше, так как его тревога может быть так же очевидна и всепоглощающа, как и у младенца. Но в то время, как нераспознанные специфические потребности маленького ребенка сравнительно примитивны и могут быть более или менее легко поняты опытным окружением, нераспознанные специфические потребности взрослого психотика значительно усложнены не только его более дифференцированной структурой взрослого, но и интроекциями и проекциями, которые с трудом могут быть оценены, не говоря уже об удовлетворении, даже наиболее опытным и сочувствующим окружением, таким образом его тревога никогда полностью не исчезает.

(Prepared for the presentation to the New York Institute for Gestalt Therapy in 1965).

Гештальт-терапия с детьми: работа с гневом и интроектами

В моей работе с детьми снова и снова возникают две важные проблемы: отрицательные интроекты и выражение гнева. В жизни они безнадежно переплетены, но в обсуждении я буду подходить к ним, как будто они разделены. В качестве моей терапевтической модели я рассматриваю развитие здорового ребенка. Я наблюдаю, насколько полно он использует все свои ощущения: сначала для выживания (сосание, прикосновение), затем, чтобы узнать больше о мире, который его окружает (зрение, слух, вкус, касание). Я смотрю, как он упражняется и пользуется своим телом, чтобы овладеть контролем и мастерством. Я замечаю, насколько адекватно ребенок выражает свои чувства. Его интеллект развивается быстро, он открывает для себя язык как важное средство для выражения чувств, нужд, желаний, мыслей, идей. Здоровое, ненарушенное развитие и проявления детского организма – чувства, тело, эмоции и интеллект — лежат в основе развития чувства Я (self), сильное чувство «Я» к хорошему контакту с физическим и социальным окружением. Удовлетворение жизненных потребностей совсем маленького младенца чрезвычайно зависит от взрослых. В процессе роста он становится все более опытным во встрече со своими потребностями. Он уже мажет распознавать их и начинает осознавать, что кроме базовых потребностей у него есть еще много желаний или нежеланий. Осознавание того, кем он является в этом мире как личность, становится все более и более определенным. Его границы начинают приобретать форму. По мере развития ребенок приобретет систему убеждений о себе и своем присутствии в мире, и это будет оказывать на него влияние на протяжении всей последующей жизни. То, как родители встречают потребности и желания ребенка, как они реагируют на выражение чувств и желаний, как они реагируют на неуклонное развитие его чувств, его тела, его эмоциональности, интеллекта, – все это влияет на систему его представления о самом себе. В течение этого времени ребенку регулярно дается множество отрицательных интроектов, потому что он еще не научился искусству неприятия и отвержения тех, которые для него вредны. Также он еще не научился определять, где правда о нем, а где нет. Ребенок принимает для себя то, что исходит от людей, которым он доверяет или страстно хочет доверять или от которых зависит его жизнь. Пиаже (1962) описывает эгоцентризм ребенка. В соответствии с его концепцией только после возраста 7-8 лет ребенок может принять точку зрения другого человека, не теряя своей собственной, и он приобретает эту способность постепенно. С точки зрения этого феномена развития можно понять уязвимость границ маленького ребенка и его восприимчивость к ложным убеждениям о нем. Другими словами, он верит всему, что он слышит о себе,– как скрытому, так и явному, — полагая, что эта правда, и личностно принимает это. Если родители ссорятся, то ребенок думает, что он в этом конфликте виноват. Если он болен, то он, должно быть, плохой. Как будто этого недостаточно, и дети гораздо чаще склонны усиливать негативную сторону, чем позитивную. Например, если двухлетний ребенок верит, что он – неуклюжий болван, потому что его отец грубо кричит на него за то, что он что-то разбил, он затем подкрепляет это убеждение, совершая другие неуклюжие, неловкие действия. Как будто нужна тысяча опытов «успеха», чтобы изменить одну суровую оценку родителей. Так как у ребенка есть сильное стремление к жизни и росту он будет делать все, что может, чтобы вырасти. Эта жизненная сила позитивна в том смысле, что она часто противостоит его негативной системе убеждений о себе, хотя это может вызвать проблемы с родителями, учителями и обществом в целом. Кажется, что организм в своей тенденции к росту сам определяет, как ‘ему действовать в мире. Я поясню это. Ребенок процветает в условиях принятия, одобрения и любви. В раннем возрасте, когда он еще достаточно гармоничен, он может выражать чувство гнева по отношению к матери, за что может столкнуться с неодобрением, отвержением, что будет переживаться им как потеря любви. Ребенок узнает, что выражение гнева чревато для него опасностью и что он должен делать все, что может, чтобы избежать дальнейшего вреда. Поскольку гнева не избежать, он должен как-то определить, что ему делать, когда он сердится. Обычно ребенок решает подавить это чувство, сдержать его. «Я сижу в своей комнате, пока оно не пройдет», – сказал мне один восьмилетний мальчик. Невыраженная эмоция камнем остается внутри ребенка, влияя на здоровый рост ребенка. Организм, тем не менее, упорно стремится достичь гомеостаза. Если эмоция лежит в глубине, она должна быть как-то выражена, чтобы почувствовать удовлетворение, чтобы организм смог заняться следующей потребностью и так далее в своем непрерывном цикле роста. Получается, что организм выбирает какой-то способ выражения эмоций, осознает ли ребенок это или нет. Типична следующая последовательность событий: ребенок кричит, чтобы узнали о его потребностях. Родители думают, что он мокрый и проверяют пеленки. Малыш кричит громче, поскольку на самом деле он хочет, чтобы его взяли на руки. Наконец, один из родителей берет его, и он перестает плакать. Так родители угадывают или упускают значение плача – его единственного средства коммуникации. Через несколько месяцев плач ребенка имеет уже больше разных значений, давая родителям больше ключей к пониманию его нужд. Кроме того, выражения лица и позы тела показывают большее осознавание своих потребностей. Хотя маленький ребенок вскоре начинает учиться пользоваться языком как важным инструментом для внятного взаимодействия, у него нет еще достаточного набора слов, чтобы высказать то, что ему нужно. Если сказать «я хочу пить» ему уже легко, то выражение эмоций слишком абстрактно. Поэтому он может сказать своей матери: «Я тебя ненавижу!» там, где ребенок постарше скорее скажет: «Я злюсь, когда ты разговариваешь по телефону вместо того, чтобы меня слушать». Мать реагирует на это шоком, отвечает на это неодобрением или, может быть грустью из-за того, что ее собственный ребенок ее ненавидит. Она даже может закричать «Никогда мне так не говори!». Ребенка запутывают многие реакции других людей, которые он слышит, видит, чувствует. Даже самая просвещенная мать может вздрогнуть от его ненавистного замечания, хотя он сделал лучшее из того, что он мог, чтобы передать свое внутреннее состояние, он чувствует, что его не одобряют, отвергают, не ценят. В следующий раз он неполноценность может снова попытаться выразить свои эмоции. Старшему брату, который лишь ущипнул его, он говорит «Я сейчас тебя убью», – единственный известный ему способ сказать с некоторой силой «Не делай мне так!». Его отец обрушивается на него, воображая, что вырастил убийцу. «Больше никогда так не говори! – говорит он с гневом, гораздо более бурным, чем у ребенка. В какой-то момент ребенок решает, что для его выживания ему лучше найти какой-то другой способ обойтись со своими чувствами. С этого момента процесс становится более сложным. Сначала ребенок может чувствовать себя ужасно виноватым из-за самого незначительного чувства злости. С возрастом чувство вины может перерасти в сильную обиду, или он может начать чувствовать себя таким плохим, виноватым или неполноценным, что его переживание своей самости ссохнется как увядший цветок. Но поскольку личная жизненная сила личности очень сильна, он ищет способы разрешить дилемму, способы, которые могут оказаться болезненными или даже саморазрушительными. Организм с усилием продвигается вперед в своих постоянных попытках достичь гомеостаза. Он высвободит энергию гнева или позаботится о ней каким-нибудь образом. Один ребенок может прибегнуть к ретрофлексии злости. Иногда он буквально делает с собой то, что хотел бы сделать с другими. Он может долбить себя, выдергивать клоки волос. Он может душить себя приступами астмы, сжигать слизистую желудка, пока не появится язва или напрягать свои мышцы до головной боли, боли в животе и т.д. Другой ребенок прибегает к дефлексии гнева. Ни при каких обстоятельствах он не выражает подлинного чувства. Фактически, спустя какое-то время он забывает, что это было за чувство. Тем не менее, энергия остается и должна быть выражена. Ребенок выбирает вытолкнуть ее и ударяет кулаком. Это улучшает его состояние, но ненадолго. Поскольку момент хорошего самочувствия быстро проходит, он снова и снова пытается вернуть его, постоянно повторяя дефлексивные действия. Ребенок может еще одним способом телесно выразить это чувство через ночное недержание мочи или через одно из своих немногих средств контроля: сдерживание движений кишечника. (Самая обычная форма энкопреза, которую я видела, была представлена у ребенка, который решительно отказывался от дефекации, пока тело в своей потребности освободиться от яда не выталкивало экскременты в неподходящее время). Некоторые дети проецируют свой гнев на других, представляя себе, что все остальные злятся на них, или что это другие, а не они сами, злые. Чтобы дефлексировать или рассеять энергию гнева, одни дети что-то поджигают, другие впадают в гиперактивность. Некоторые дети могут быть так напуганы силой своего внутреннего гнева, что привыкают сдерживаться – они становятся мрачными, замкнутыми, молчаливыми, холодными. Из всех эмоций ребенку сложнее всего бывает выразить гнев. Ребенок может найти способ в какой-то степени выразить другие эмоции, такие как страх, грусть и радость, поскольку они, видимо, легче принимаются родителями и нашей культурой. Но даже их выражение могут пресекать, особенно если оно доходит до крайности. Ребенок, который боится чудовищ (иногда проекций собственного гнева), может каким-то образом обозначить этот страх. Однако родители ребенка обычно не признают его, а вместо этого энергично убеждают ребенка, что под кроватью нет чудовищ. Более сильные страхи, такие как страх одиночества, отвержения и потери любви остаются невыраженными, потому что они настолько глубоки, что ребенок не может найти слов, чтобы обозначить их. Иногда детские слезы принимаются в нашей культуре, даже слезы мальчиков, Но многие родители обычно не одобряют чего-то большего, чем символический плач. В результате этого большая часть горя остается обычно незавершенной. Горе, вызванное большинством потерь — родителей или бабушек и дедушек, дома или города, любимца, друзей, любимой игрушки – обычно заглушаются. В некоторых случаях родители считают детскую утрату (например, игрушки) тривиальной или незначительной; в других случаях они считают, что им нужно уберечь своих детей от жестокой реальности, отвлекая их от объекта горя. Все мы поощряем счастье. Мы считаем детство беспечным временем и покровительственно улыбаемся, видя шалости ребенка, шалости, которые, видимо, выражают счастье. Однако, стоит ребенку выражать радость слишком долго, или слишком громко, или чересчур эмоционально, он снова получит неодобрение. Недавно в Швейцарии я наблюдала, как маленькая девочка, около 2,5 лет, отбросила свой стул в гостиничном ресторане, чтобы свободно побегать вокруг. Она счастливо смеялась, освободившись от стула, и бегала туда-сюда между столами, размахивая высоко поднятыми руками. Ее родители, думая об остальных обедающих, подняли ее, усадили на стул и сурово отчитали. Так как ребенок ее возраста возможно еще не умеет понимать потребности других (в данном случае, обедающих людей), она приняла послание (более или менее сформулированное), не сомневаясь в нем, что есть что-то ужасно неправильное в том, чтобы чувствовать себя счастливой, и более того, что она сама очень плохая девочка, раз чувствует себя счастливой. Так как иногда она воспринимает, что другие получают удовольствие от ее смеха и улыбок, теперь ей придется иметь дело с замешательством, происходящим от получения смешанных посланий. Гнев, по-видимому, коварнее всего воздействует на наше общество, возможно, он наименее дозволенная эмоция. У детей большая часть симптомов, требующих терапии, прямо связана с подавлением гнева. Я думаю, из всех эмоций гнев понимают наименее правильно. Его часто представляют в образе вспыльчивого, неконтролируемого чудовища, которое будет рвать, уничтожать и опустошать, если его выпустить на волю. У самого маленького ребенка то, что принимают за гнев, на самом деле забота о себе, сообщение о своих потребностях, заявление о себе, установление своего места в мире. Так, если ребенок делает попытки позаботиться о себе, взрослые считают, что он гневается. Если ребенок говорит: «Нет! Не делай этого со мной! или «Я не хочу этого!» с горячностью и энергией маленького ребенка, пытающегося мобилизовать всю силу и мощь, чтобы позаботиться о себе, то считают, что он злой. (Часто попытки ребенка проявить какую- то силу кажутся гневом.) Дальше, поскольку его не услышали, ребенку приходится выкрикивать эти требования, и тогда его, конечно, считают злым. Если он усваивает, что должен сдерживать и свои требования, и небольшой гнев, который он испытывает, то неизрасходованная энергия накопится и выстроит нечто неизмеримо большее, чем каждый инцидент сам по себе и действительно может показаться чудовищной. Дети часто боятся накопления гнева, который они чувствуют в себе. Вдобавок к замешательству дети получают двойное послание о гневе. Они узнают, что для них неприемлемо злиться, в то время как они испытывают на себе вспышки гнева взрослых, прямо или косвенно в виде ледяного неодобрения. Подавление эмоций, особенно гнева, внутренне связано с поглощением негативных интроектов. Эмоции ребенка формируют самую его суть, само его существование. Когда его чувства не имеют ценности, он сам не имеет ценности. Когда его чувства презираются, высмеиваются, резко отделываются от них, ребенок чувствует себя глубоко отвергнутым, хотя он сам и его тело могут найти косвенные пути, чтобы выразить свою эмоцию, все же в глубине у него затаится чувство, что он плохой. Ребенок не выбирает чувства сознательно – они просто вскипают в нем. В смятении он чувствует, не имеет право их иметь; он чувствует; что не имеет права быть, существовать, раз у него есть такие чувства. Особенно из-за того, что эти чувства и он сам вызывают у родителей так много тревоги, неодобрения и злости на него. Чтобы позаботится о себе, он начинает вести себя так, что навлекает на себя еще больший гнев. Он не может выиграть. В глубине души он знает, что с ним что-то не так. Когда ребенок начинает усваивать эти негативные послания о себе, он начинает переживать потерю себя, своего «Я». Он начинает прерывать и зажимать свой рост, даже когда он растет. Он захлопывает свои чувства, напрягает свои мышцы, сдерживает выражения чувств, отключает ум. Его чувство Я» может стать настолько размытым, что ему приходится задействовать разные формы защитного поведения, чтобы сохранить видимость жизни. Одни дети стремятся к слиянию: они должны слышать от других, кто они, или буквально держаться за других все время, чтобы чувствовать свое «Я». Другие стараются угождать как можно чаще, чтобы получить хоть немного принятия и хорошего отношения. Третьи становятся робкими, осторожными или навязчивыми, чтобы сохранить чувство контроля и силы в мире, где они чувствуют себя слабыми и беспомощными. Некоторые воруют ради вызванной мимолетным достижением нервной дрожи, ради приступа возбуждения, которое заменяет собой чувство Я». Некоторые избегают говорить правду о чем бы то ни было, поскольку справляться с правдой чересчур мучительно. Некоторые дети раздражаются бранью или впадают в ярость, не только чтобы рассеять энергию гнева или фрустрацию оттого, что их никогда не слушают, а как способ почувствовать некоторую силу и индивидуальность. Поведение, которое приводит детей к терапии, позволяет им в некоторой мере приобрести чувство «Я», почувствовать какую-то силу в мире, где они так бессильны, выразить, кто они и что они чувствуют. Не будучи такими, они ведут себя так, чтобы вырасти, чтобы выжить, заполнить пустоты, вступить в контакт со средой, узнать свои потребности. Такое поведение — это на самом деле кампания в защиту равновесия организма. Оно часто становится для ребенка способом бытия в этом мире — их образом жизни, их путем развития. Они не просто составляют мнение о том, кто они, опираясь на то, как реагируют на их индивидуальность родители и общество, но и определяют, как они должны жить в этом мире, чтобы выжить и вырасти. Если не прибегать к терапевтическому вмешательству, то этот способ бытия может преследовать их в течение всей взрослой жизни. Когда ребенка приводят на терапию, я знаю, что я должна помогать ему в поисках его силы и самоподдержки. Мне нужно найти способ помочь ему вспомнить, восстановить, обновить и усилить то, что у него было, когда он был крохотным младенцем, а сейчас кажется утерянным. Когда его чувства пробудятся, когда он снова начнет узнавать свое тело, когда он узнает, примет и выразить свои погребенные чувства, когда он научится использовать свой разум, чтобы выбирать, чтобы вербализовать свои желания, потребности, мысли и идеи, чтобы находить способы сообщать о своих потребностях, когда он узнает, кто он и примет свою личность, отличающуюся от вашей и моей, тогда он снова окажется на принадлежащим ему по праву пути роста. Мне нужно помочь ему узнать, что его поведение, направленное на выживание, непродуктивно и что можно выбрать другие формы поведения, удовлетворяющие его в большей мере Мне нужно помочь ему осознать те ложные послания о нем, которые он считает своими собственными, помочь понять, как он мог бы справляться с ними в своей жизни. Прежде чем я перейду к дальнейшему обсуждению интроектов, я хочу представить несколько фрагментов из моей практики, чтобы проиллюстрировать психотерапевтический процесс, касающийся выражения гнева. Я выделяю четыре этапа в работе с гневом у детей 1. Разговор с детьми о гневе, что это такое, что делает их агрессивными, как они выражают это, как это относится к телу ребенка. 2. Помочь детям узнать, как узнать и принять свои агрессивные чувства, затем выбрать способы выражения этих чувств, экспериментирование с практическими методами выражения, поскольку открытость не всегда практикуется в детском мире. 3. Помочь детям в продвижении по направлению к актуальным чувствам гнева, которые они смогут выдержать, и сделать возможным для них выразить гнев эмоционально во время нашей совместной работы. 4. Дать детям опыт прямого словесного выражения своих агрессивных чувств: говорить, что они хотят сказать человеку, давать им опыт заботы о себе, когда они в этом нуждаются. Многие дети настолько не в контакте со своими чувствами, что нам нужно много разговаривать о чувствах. Они особенно не осведомлены о тонкостях и нюансах чувств, и чем больше у них будет опыта и знаний о различных формах, проще им будет включаться в общение. Злость, например, можно проранжировать от небольшого раздражения и досады до явной ярости, глубокого возмущения и бешенства. Кроме простых разговоров мы можем делать следующее: 1.Рисовать все виды злости, иногда используя просто цвета, линии, формы. 2.Бить по барабану для выражения различных форм гнева. 3.Использовать музыку для иллюстрации агрессивных чувств. 4.Испопьзовать творческие драматизации, чтобы проиллюстрировать гнев (это великолепный способ включить в работу тело). 5.Рассказывать истории и читать книги с агрессивными сюжетами. 6. Играть в карточки, на которых написано: «Что тебя злит?» или «Что делает тебя бешеным?» и другие подобные вещи. 7. Составлять список вещей, которые делают тебя гневным. Я просила группу детей сказать мне все слова, которые они употребляют или думают, когда они злятся. Я писала их мелом на доске так, как они их выкрикивали. После того, как получился длинный список, мы посмотрели на него и обнаружили, что некоторые были вызывающие, нападающие слова, а остальные выражали внутренние чувства. Мы поговорили об этом и потом обсудили наши собственные пути обращения с агрессией внутри и вне нас. Я попросила их закрыть глаза, пока я буду вводить их закрыть глаза, пока я буду вводить их в релаксационное упражнение. Я спросила: «Что делает вас сердитыми?» «Что вы делаете?» «Вы действуете наружу или уходите внутрь?» Они все рисовали рисунки, о том, как им чувствовалось внутри своих тел, когда они злились, и о том, что они делали, когда злились. Процесс злости (агрессии) у всех детей были ясно изображены. Один одиннадцатилетний мальчик нарисовал лабиринт с фигурами его друзей в правом верхнем углу и себя внизу слева. Он написал: «Каким путем идти?» — около своего изображения и «Одиночество» — наверху. Он сказал, что когда он сердится, он совсем не знает как обращаться со своими друзьями и чувствует себя отделенным и одиноким. Когда дети стали понимать как они обходятся со своей агрессией, мы могли двигаться в направлении помощи и поиска более подходящих способов. Детям надо предлагать много вариантов избавления от агрессивных чувств, чтобы новые пути были не столь разрушительны для них самих. Как я заметил ранее, взрослые не позволяют детям быть агрессивными, но, несмотря на это, гнев должен быть выражен вовне. Но перед тем, как дети смогут начать заниматься здоровым самовыражением, мы должны были осуществить несколько важных шагов. Во-первых, я помогаю детям лучше узнавать гнев и осознавать свой гнев. Это был первый шаг в том, чтобы дети чувствовали силу и цельность, вместо боязливого убегания и избегания гнева, которое выливалось не прямыми путями и приносило вред им, отчуждая других. Во-вторых, я помогаю понять детям, что гнев это нормальное, естественное чувство, что мы все его чувствуем, что гнев – просто эмоция, которая ни хорошая, ни плохая. В-третьих, я поощряю детей в принятии собственных злых чувств. Тогда они смогут сделать сознательный выбор, выражать ли им свой гнев открыто или каким-нибудь другим сокровенным путем. Наконец, мы экспериментировали со многими отдушинами: избивали подушки, терзали газеты, бегали вокруг дома, пинали консервную банку или подушки, били по кровати теннисной ракеткой, кричали в ванной или в подушку, писали о своем гневе, били, колотили, сдавливали глину. Кевин, шестилетний мальчик, ретрофлексировал свой гнев, буквально терзая себя и разрушая собственные вещи. Он даже не мог допустить когда-либо, чтобы быть злым. Много сессий мы провели в специальных занятиях, чтобы помочь ему усилить сенсорные и телесные восприятия. Однажды, играя с глиной, я спросила его о других детях в школе. Его тело напряглось, голос тоже, когда он упомянул имя одного мальчика. Я очень мягко спросила, не было ли случая, что этот мальчик злил его. Кевин кивнул и рассказал мне, как этот мальчик дразнил его. Я спросила, что он делал, когда он чувствовал злость. Он опустил голову и сказал «Я не знаю». Я поместила подушку перед нами и сказала: «Давай представим, что мальчик сидит на этой подушке. Что бы ты сказал ему?»: Кевин. Не знаю. Виолетта. Хорошо. Я знаю, что мне бы хотелось сказать ему. МНЕ НЕ НРАВИТСЯ, КОГДА ТЫ ДРАЗНИШЬ МОЕГО ДРУГА КЕВИНА! ЭТО МЕНЯ БЕСИТ. Кевин. (хихикает) Виолетта. Ты можешь сказать ему, что ты злишься? Кевин (качает головой) Виолетта (пихает подушку) Я хочу толкнуть тебя за то, что ты дразнишь Кевина! Кевин (громко смеется) Виолетта. Попробуй так Кевин (толкает подушку на пробу) Виолетта. Давай вместе. Мы вместе начали пихать подушку. Кевин смеялся и хихикал все время. Вскоре мы оба говорили с воображаемым противником на подушке. Я сказала Кевину, что он может бить подушку или свою кровать, когда он чувствует сильную злость на кого-то. Его приемная мать (четвертая в его маленькой жизни) говорила, что он делал это каждый день после школы в течение долгого времени, и таким образом перестал царапать себя. В действительности история Кевина очень сложная. Кевин прожил тяжелую жизнь за свои шесть лет. Физическое насилие и отвержение привели к глубоким нарушениям. Многими способами он подавал знаки, что он не хочет жить. Часть его, которая хотела выжить, чувствовала глубокую ярость, и эта ярость ужасала его. Я чувствовала, что в нашей работе, я могла обеспечить его некоторыми необходимыми средствами, чтобы он мог иметь дело с чувствами, пугающими его, например, с самым слабым гневом. Когда мы направляли его на агрессию вовне, у него начало развиваться более сильное чувство «Я». На каждой успешной сессии он работал над тем, как обращаться с агрессией в своей повседневной жизни. Он выражал маленькие кусочки своей злости различными путями: с помощью кукол, с помощью глины, с помощью рассказывания историй, с помощью сцен в песочнице. В то же время как он выражал свои агрессивные чувства, он видел, что я принимаю такие чувства. С каждым своим высказыванием о себе он начал сильнее ощущать в себе свое «Я». Вскоре он смог разыгрывать с кукольными фигурками сцены физического насилия над ним и отвержения. Стали всплывать многие другие чувства, относящиеся к этим эпизодам, их становилось больше. Наконец, Кевин почувствовал себя достаточно сильным, чтобы эффективно иметь дело с переживаниями себя плохим. Суть детской терапии заключается в малых дозах выражения. Дети приходят в терапию с сопротивлением как единственным средством защиты себя. Как только они начинают доверять мне и как только они начинают чувствовать больше собственной поддержки, они могут позволить себе открыться, рискнуть, быть немного более уязвимыми. В терапии мы встречаемся с сопротивлением снова и снова. Ребенок чуть-чуть открывается, а потом закрывается. Каждый случай, когда ребенок закрывается, — это знак прогресса, это его способ сказать: «С меня этого довольно! Остальное потом!» И остальное приходит потом, понемногу, в свое время. Билли (9 лет) свою злость дефлексировал. Школа прислала его ко мне за его бунтарское поведение — он дрался, лягался, колотил. Так как отец Билли делал военную карьеру, семья много раз переезжала с места на место. На первой же встрече с семьей стало ясно, что вся семья находится в затруднительном положении: мама Билли была явно в депрессии, а отец отрицал наличие каких бы то ни было проблем. Младшая сестра, не присутствовавшая на первой сессии, как позднее оказалось, страдала от экземы, астмы и хронического ночного недержания мочи. Поскольку Билли привлек больше внимания, он был отдан для оказания помощи. Родители отказались от собственной терапии и от семейной терапии и хотели только, чтобы я «зафиксировалась» на Билли. Я была расположена работать с ребенком, даже несмотря на то, что «фиксироваться» надо было на всей семье. У Билли уже сформировалась система представлений о себе и о жизни, что делало его слабее. Если его семья желала привести его для терапии, я хотела помочь ему получить как можно больше самоподдержки. На нашей первой сессии Билли жался в углу кушетки, а его родители болтали без умолку, перечисляя длинный список жалоб на него. На этой первой встрече мне было важно, чтобы ребенок присутствовал при этом, чтобы он услышал все, что было сказано. Это было мое время начать устанавливать контакт с ребенком, позволить ему увидеть, что хотя я и слушаю его родителей, я осознаю и уважаю его точку зрения. Это также была для меня возможность начать менять его чувства, которые привели, можно сказать, приволокли в терапию, в сторону выбора и ответственности за приход. Пока родители говорили, я часто устанавливала контакт глазами с Билли, спрашивая его, согласен ли он с тем, что говорят родители. Он пожимал плечами и говорил: «Не знаю». Я улыбалась ему, и мы все продолжали. Я провела 5 минут один на один с Билли в конце нашей сессии, рассказывая ему немного о том, как я работаю с детьми и показала ему свое помещение. И он согласился прийти снова. На следующую встречу бунтующий ребенок пришел в молчании, не говоря ни слова, тело было зажато, на лице — мучительное выражение. Поскольку мне показалось на первой встрече, что он немного интересовался рисованием, я попросила Билли нарисовать картинку, что-нибудь, что ему хочется — и Билли неохотно согласился. Билли. Что я должен рисовать? Виолетта. Что-нибудь, что тебе хочется. Билли. Я знаю, я нарисую что-нибудь, что мы проходили в школе. Виолетта. Ты не возражаешь, если я буду смотреть. Билли. Хорошо. (Он погрузился в рисование, в то время как я сидела и смотрела). Это вулкан. Виолетта. Расскажи мне о нем. Билли. Это не активный вулкан, но это действующий вулкан. Это горячая лава (красные линии внутри коричневого вулкана с толстыми стенками), которая еще не изверглась. А это дым, выходящий из вулкана. Ему приходится вырываться маленькой струйкой. Виолетта. Билли, я хотела бы попросить тебя еще рассказать о твоем вулкане, и в то же время, я бы хотела чтобы ты вообразил, что вулкан имеет голос. Можно говорить, но ты будешь голосом, как голос куклы. Так что расскажи мне еще раз о твоем вулкане. Начни со слов «Я вулкан». Билли. Хорошо. Я вулкан. У меня внутри горячая лава. Я действующий. вулкан. Я еще не извергаюсь. Но я собираюсь. Из меня выходит серый дым. Виолетта. Билли, встань и вообрази, что ты вулкан. (Билли встает). Если ты действительно, если твое тело — это вулкан, то где находится горячая лава. Билли. (глубоко задумывается, наконец кладет руки на свой живот) Здесь. Виолетта. Билли, что было бы горячей лавой для тебя, мальчика, а не вулкана? Билли. (после нескольких мгновений раздумий его глаза ярко заблестели) ГНЕВ! Затем я попросила Билли нарисовать мне с помощью цветов, форм и линий, как он представляет свой гнев. Он нарисовал большой толстый красный круг с разноцветными частями внутри. Я написала на его рисунке под его диктовку: Это гнев Билли в его желудке. Он желтый, красный и серый, и оранжевый. Дым выходит из него». Затем мы составили список того, что сердит его: «Когда сестра устраивает у меня в комнате беспорядок. Когда я получаю в драках. Когда я падаю с велосипеда. Когда я ломаю свой замок». В этот момент Билли понял, как сильно он раскрылся, и он больше не стал говорить о своем гневе. Он открыл так много, сколько хотел на этой сессии, и затем закрылся в защитные стены. Он закончил эту сессию игрой в шашки. На этой сессии, которая только что закончилась, Билли не был готов подойти ближе к своему гневу, только в рисовании. Кроме того, он предпочитал касаться своей агрессивности поверхностно. На каждой последующей встрече Билли хотелось все больше и больше овладевать своими чувствами, работая с глиной, песком и рисуя. По мере того, как он выражал свои агрессивные чувства, появлялись другие чувства: горе от потери друзей, страх заводить новых друзей, поскольку каждый раз он знал, что они могут снова переехать, чувства отчаяния и одиночества и чувство беспомощности в отношении его депрессивной матери. На одной встрече Билли сделал круг животных в подносе с песком. Лев вышел на сцену и напал на удивленных животных. Виолетта. Кто ты из этих животных? Билли. Я лев. Виолетта. Что во льве напоминает тебя? Билли. Не знаю. Виолетта. Ты когда-нибудь чувствовал себя нападающим? Билли. Да! Виолетта. На кого ты хотел бы напасть? Билли. Хорошо, тут будут дети, которые достают меня в школе. Виолетта. Что ты делаешь, когда ты злишься на своего отца? Билли. Я не злюсь на него! Он отхлестает меня! Виолетта. А как твоя мама? Билли. Иногда она пронзительно кричит на меня и это меня бесит. Но она рассказывает отцу. Затем мы поговорили о том, как это быть злым и о необходимости выражения этого. На следующих сессиях выражение гнева символическими средствами усилилось у Билли. Его владение злостью было минимальным, но все же было. Однажды Билли сделал две команды людей в песке. Билли. Здесь две армии. Виолетта. Что случилось? Билли. У них идет война. Виолетта. Пусть это произойдет. Билли. О’кей. Билли продолжал разыгрывать войну. В конце с одной стороны остался только один выживший, который печально похоронил своих товарищей (его собственные слова), пока другая сторона торжествовала победу. Виолетта. Кто ты здесь? Билли. (После некоторого размышления) Он (капитан победившей команды). Виолетта. Как это – выиграть в битве? Билли. Хорошо! Виолетта. Что ты можешь предположить о том, что чувствует вот он? (указываю на единственного, оставшегося в живых из побежденной команды). Билли. (тихим голосом) Ему плохо. Он совсем один. Виолетта (ласково) Ты когда-нибудь чувствовал как он, Билли? Билли (очень тихо, бормоча) Да все время. Мы пообсуждали это недолго, пока Билли не пожал плечами и вновь не ушел в свою защитную броню. Я работала с Билли в течение четырех месяцев до того, как его семья опять переехала, на этот раз в Окинаву. В течение четырех месяцев Билли стал спокойнее, больше в согласии собой. Его хулиганское поведение в школе прекратилось. Когда он подошел к пониманию своего страха и гнева, он начал лучше понимать некоторые депрессии своей матери. Он буквально стал чем-то вроде терапевта своей матери (так часто случается). Родители мало верили в то, что изменения, происшедшие с Билли, связаны с терапией. «Он должен был пройти через определенный этап» — говорили они. Билли знал лучше. В письме, которое я получила от него говорилось: «Я не боялся переезжать на этот раз благодаря тем вещам, а которых мы говорили. Я помню все. Я также завожу друзей. Я догадываюсь, что таким способом я смогу найти друзей во всем мире. Может быть, я увижу вас вновь. С любовью, Билли». Иногда, когда дети отпускают с привязи свои чувства, родители выражают страх, что я учу детей быть агрессивными, склонными к насилию людьми. Я рассказываю им следующую правдивую историю, в качестве примера того, как важно проходить через свои чувства. Вскоре после того, как в 1978 году была опубликована моя книга «Окно к нашим детям» у меня брали интервью о моей работе на втором канале новостей в Лос-Анжелесе. Они хотели снять фильм о моей реальной работе с детьми. Джон (10 лет) и его родители согласились на съемку. Далее я привожу сжатое изложение полученного опыта. Виолетта. Как прошла твоя неделя? Джон. Ужасно. Виолетта. Как именно прошла? Джон. Никто не хотел играть со мной в школе, потому что я плохо в спорте. И дома тоже никого, кто бы поиграл со мной. Виолетта. Ты бы мог нарисовать картинку, как ты чувствуешь, используя линии, цвета и формы. Джон. (рисует линии серым и голубым вдоль листа) Это как я чувствовал в школе. Плохо. Виолетта. И дома? Джон. (он затем рисует похожие для дома) Я чувствовал себя плохо и там. Виолетта. Что значит для тебя чувствовать себя плохо в школе, дома, плохо все. Джон. Плохо. (И он рисует другую картинку безжизненными темными цветами. Рисует по всему листу и смотрит). Виолетта. Когда ты смотришь на эту картину и видишь, как ты чувствуешь себя пока ты смотришь? Что ты думаешь? Джон. Я думаю, что я злюсь. Виолетта. Ты можешь нарисовать картину твоего бешенства? Джон начинает рисовать как-то апатично, но потом все более и более увлекаясь. Он рисует темно черным, красным завихрения, ружье с вылетающими из него пулями, нож с капающей с него кровью, боксерские перчатки. Телевизионная камера все это снимает. Виолетта. Ты можешь рассказать мне об этом? Джон. Я чувствовал себя таким бешеным, что я хотел заколоть кого-нибудь. Я чувствовал себя таким бешеным, что хотел ущипнуть кого-нибудь. (Пока Джон говорил, он делал толстые черные отметки по всему листу). Виолетта. (Пока я думала, что делать дальше в панике от публичного показа, я заметила, что Джон внезапно начал глубоко дышать) Как ты чувствуешь себя сейчас, Джон? Джон. Хорошо! Мне понравилось делать это. Виолетта. Ты можешь нарисовать, как ты чувствуешь себя сейчас. (Джон рисует прекрасную картину розовым и желтым цветом и радугу и солнце). Джон. (Расслабленно улыбаясь) Я чувствую на самом деле прекрасно, не так как раньше. Почему только рисование картинок заставило меня чувствовать лучше? Это необычно для детей задавать такие вопросы. Джон злился на свое бедственное положение, но он ретрофлексировал свою злость, и в результате чувствовал себя плохо, обиженным. (Чувство обиды путеводная нить к ретрофлексированному гневу). Он был как в летаргическом сне, невыразительный, лишенный энергии. Когда его агрессивные чувства были освобождены, он почувствовал себя хорошо, вместо того, чтобы чувствовать себя плохо. Теперь мы могли начать работать с тем, как заводить себе друзей. Как уже говорилось, есть тесная связь между подавлением чувств и формированием негативных интроектов. Когда дети начинают признавать, принимать, уважать и выражать свои чувства, они начинают намного сильнее чувствовать и себя и свои права. Затем это то, что мы можем просматривать в их ложных представлениях о себе. Все младенцы выражают свои чувства безотносительно культурной среды. Торможение чувств — то, чему можно научиться на опыте. Некоторые дети изучают, как можно затормозить чувства, особенно гнев, в таком раннем возрасте, что они не помнят, что когда-то испытывали их, и у них нет никакого опыта, как выразить их, средств описать их. Такие дети в очень раннем возрасте заключают, что это постыдные чувства. Тревожные дети имеют поврежденное представление о себе, которое мешает установлению хорошего контакта с другими. Глубоко внутри они чувствуют, что что-то потеряно, что они чем-то отличаются от других, Они одиноки, что-то неправильно. Они винят себя – хотя внешне и защитно они винят других — и представляют, что они плохие, сделали что-то неправильно, что они недостаточно красивы или умны. Даже положительные (подходящие) интроекты мокнут быть вредными, поскольку они не ассимилируются с естеством ребенка, как его собственным. Часто имеется такой аспект как неверие, когда ребенок говорит: Это на самом деле неправда. Я не такой хороший». И здесь скорее всего происходит разделение, а не интеграция. Только тогда. когда у ребенка более полный опыт себя, подходящие интроекты могут стать их собственными. Молодые люди или взрослые, которые никогда не имели опыта интеграции с подходящими интроектами часто говорят: «Я чувствую себя как обманщик». Моя задача в работе с детьми, чтобы для них стало возможным вспомнить, узнать вновь, достичь вновь и усилить то, что они имели, когда были младенцами. Мне нужно помочь им использовать их ум в соединении с языком, чтобы сделать заявление о том, кто они есть (и кем не являются), что им нужно и что они хотят, что они любят и что не любят, о чем они думают, каковы их идеи. Когда ребенок начинает развивать более сильное чувство «Я» в наших терапевтических отношениях мы можем затем давать задания на конфронтацию с негативными интроектами. Для ребенка очень трудно сказать открыто: «Я плохой», «Я испорченный человек», «Я не люблю себя». Обычно дети энергично защищают признак себя, который они чувствуют. Наша работа с интроектами проходит следующие фазы: 1. Признание их существования. 2. Изучение особенных частей себя, которые ребенок ненавидит, с помощью очень характерных примеров скорее, чем с помощью фраз типа «Я ненавижу себя». 3. Тщательная разработка в деталях и персонификация ненавидимых частей. 4. Если ребенок достаточно взрослый, понимание того, откуда пришло первоначальное сообщение. 5. Отделение полярных оппозиций каждого негатива — воспитание, принятие любящих частей. 6. Изучение самопринятия и заботы о себе. В своей работе я использую много творческих, экспрессивных и проективных методов, такие как направляемое фантазирование, графические методы, коллажи, глина, рассказывание историй, куклы, песочница, создание драматизаций, сенсорная активность, движение телом, музыка, камера. Эти техники – важный путь для помощи детям выразить то, что они держат спрятанным и заторможенным, и изучить и усилить потерянные части себя. Они частично обесценены вследствие изоляции и воздействия негативных интроектов. Девятилетняя девочка рассказала мне историю о «девочке с неряшливыми волосами» по картинке. Когда она кончила, я спросила ее «Эта история подходит к тебе в каком-то смысле?» Она ответила «Да, я не люблю свои волосы. Виолетта. Покажи, как выглядят твои волосы. (Она рисует большое лицо с очень спутанными волосами) Теперь покажи мне, как ты хочешь, чтобы твои волосы выглядели. (Она рисует лицо с прекрасными длинными светлыми волосами.) Поговори со своими спутанными волосами. Что бы тебе хотелось сказать им. Ребенок. Я ненавижу вас! Почему вы не похожи на них (указывает на светлые волосы). На этой встрече мы преувеличиваем и тщательно разрабатываем ее чувства. Она чувствовала себя принятой и имеющей свое право. Поэтому не могла предложить мое мнение в то время, даже если действительно чувствовала так и связала бы: «У тебя замечательные волосы» — я только бы проигнорировала ее чувство. Иногда даже на сессии, подобной этой, проявляется источник интроектов. Виолетта. Кто-нибудь еще любит волосы? Ребенок. Нет. Иногда, правда, мама. Виолетта. А кто-нибудь тоже не любит твои волосы? Ребенок. Да, мой отец. Виолетта. Как ты узнаешь об этом? Ребенок. Он говорит, говорит (с агрессией в голосе) «Иди расчеши свои волосы» и думает так. И любит он волосы моей сестры (начинает плакать). Очевидно, что более глубокое отвержение было символизировано в разговоре о волосах. Смысл отвержения появляется вновь. Если бы я задал более определенные вопросы об отвержении, она наверняка пожала бы плечами и сказала: «Не знаю» — и это знак ее сопротивления тому, чтобы иметь дело прямо сейчас с таким тяжелым предметом. Даже очень маленькие дети имеют развитую критическую часть себя. Они часто делают лучшую работу по критике себя, чем их родители. Это чрезвычайно вредит здоровую росту. Ребенок может сказать: «Я должен делать это лучше», зная, что выполнение этого желания выше его или ее понимания и не в его власти. Таким образом, это желание «быть лучше» или «делать лучше» может усилить отчаяние ребенка. Негативные представления о себе, которые складываются у детей, могут никогда не измениться под влиянием внешнего воздействия, это мое мнение. Самопринятие всех своих частей, даже самых ненавидимых, есть жизненный компонент неповрежденного здорового развития. Такое самопринятие приходит в процессе роста и развития собственной любви ребенка, воспитание той части себя, которая должна приходить вместе с «плохим» Я, чтобы принять, понять, утешить и полюбить ее. Когда ребенок принимает и исследует все аспекты себя без осуждения, они растут и успешно расширяются. Когда мы выкапываем те более темные аспекты, освещаем их и приносим их в контакт с воспитанием себя, дети приходят к опыту интеграции. Я читала историю о демонах десятилетнему Эндрю. Мы говорили о демонах как представляющихся частях себя, которые мы не любим, что наносит удар по нашему жизненному пути. Виолетта. Закрой глаза на минуту и подумай о тех частях себя, которые ты не любишь. Возьми одну из тех частей и нарисуй картинку ее, когда будешь готов. Дай ей имя. Эндрю. (рисует фигуру как в мультике, с большими руками и ногами и всего в бинтах, порезах и темное пятно поверх него). Это часть меня, которую я ненавижу. Я всегда проваливаюсь, ударяюсь об вещи, получаю неприятности. Виолетта. будь частью себя и расскажи о себе. Эндрю. Я мистер Недотепа. Я всегда ушибаюсь о вещи. У меня всегда неприятности. Я весь в порезах и бинтах. Виолетта. ( У меня был разговор с мистером Недотепой и он рассказал мне о каждом порезе и повязке и откуда они произошли). Эндрю, чтобы тебе хотелось сказать мистеру Недотепе? Эндрю. Я ненавижу тебя! Я хочу, чтобы ты ушел прочь. Ты встаешь на моем пути. Ты мешаешь мне. Ты заставляешь меня чувствовать себя плохим. (Эндрю делает рожи и кричит на мистера Недотепу). На предыдущей встрече мы имели дело с очень высокими ожиданиями отца Эндрю в области спорта, так что мы уже имели представление, откуда это ощущение своей неуклюжести берется. Эндрю уже выразил свою печаль и гнев по поводу отвержения отца и его требований. Его самоощущения себя плохим, однако, осталось. Виолетта. Каким бы тебе хотелось быть? Эндрю. (описывает гибкого, спортивного. воображаемого прекрасного человека) Виолетта. Эндрю, вообрази себе, что у тебя есть крестная- волшебница и как только ты, как мистер Недотепа, порежешь себя или ударишься обо что-то или упадешь со своего велосипеда, она появится на сцене. Что она скажет тебе? Эндрю. Я не знаю. (Я жду.) Давай представим. Может быть она бы сказала: «Не чувствуй себя плохим. Я люблю тебя. Как же ты когда-нибудь собираешься научиться чему-нибудь новому, если ты сначала не будешь чувствовать себя неловким?» Виолетта. Твоя сказочная крестная стала бы критиковать тебя? Эндрю. Думаю, нет. Она сказала бы: «Мне нравится, что ты рискуешь» (его собственные слова) «Мне нравится, что ты многое пробуешь. Не расстраивайся, что ты ранишь себя. Это показывает, что ты пробуешь новое, и я люблю тебя за это». Виолетта. Теперь твоя сказочная крестная исчезла, и теперь ты с мистером Недотепой. Мог бы ты сказать то же самое мистеру Клатцу? Эндрю. (Повторяет, что он сказал перед этим.) Виолетта. Как ты чувствовал себя, говоря эти слова? Эндрю. Да. Я чувствовал себя хорошо. Я буду пробовать новые вещи. (Глубокое дыхание — часто признак завершенного гештальта — большая улыбка) Мы поговорили немного о том, что случилось в этой работе. Я уверена, что многое было сделано. Двенадцатилетняя девочка Элен вырывала волосы и носила шляпы, чтобы покрыть лысое место. Она была красивой девочкой, которая презирала себя. Она родилась больным ребенком и в течение первых семи лет плакала почти не переставая, пока она не начала чувствовать себя лучше. На одной сессии присутствовали оба родителя. Виолетта. Элен, видишь эту куклу? Давай представим себе, что это ты ребенок, что эта кукла больна и она плачет. Как ты думаешь, как она себя чувствует? Элен. Ужасно. Мама. (начинает плакать) Не плачь, малышка, мне бы хотелось, что бы ты не плакала. Мне бы хотелось, чтобы ты была здорова. Я так беспокоюсь за тебя. Папа. Мы пытаемся выяснить, что с тобой не так. Мы тебя любим. Виолетта. Элен, вообрази, что ты ребенок и ты не можешь говорить, даже если ты действительно не можешь, что бы ты сказала? Элен. Уааааа! Помогите мне! Помогите мне! Мне больно! Мне больно! Виолетта. Что ты думаешь себе как ребенок? Элен. Я не знаю. Я объяснила Элен и ее родителям, что когда ребенок болен и ему больно, как это было с Элен, он начинает винить себя самого, чувствовать, что она плохая девочка. В дальнейшем ее родители отчаялись, помимо своей воли они чувствовали себя ужасно, когда слышали плач, и ребенок, ощущая это, обвиняет себя и в этом. Элен. Да! Я помню чувство, когда мне было около четырех, что я плохая девочка. Виолетта. Правильно! И ты вероятно начала чувствовать себя как крошечная малышка! Если бы ты могла отправиться назад в машине времени и поговорить с ней, что бы ты сказала ей? Элен. Можно я возьму ее? Виолетта. Конечно! Элен. (сжимая в объятиях) Малышка, ты не виновата. Ты замечательный ребенок. Ты милая. Я люблю тебя (качает ребенка). Мама Элен. (мне) Мы говорили ей это. Виолетта. Для нее трудно поверить в это. Теперь она должна сказать это себе. (Элен действительно углубилась в это, повторяя снова, что малышка хорошая и т.д.). Каждый раз, когда ты почувствуешь себя плохо внутри, Элен, вспомни, что твой ребенок тебя чувствует себя таким образом. Он нуждается в поддержке и любви. Элен. Да. Эта работа началом обучения Элен большему принятию и заботе о себе. В другой раз мы говорили обо всем хорошем, что может помочь Элен иногда чувствовать себя лучше. Я дала ей задание попробовать выяснить про каждый способ до следующей сессии. Потом однажды позвонила в панике ее мама и сказала, что у Элен были неприятности в школе и она безутешна. Я попросила дать трубку Элен. Элен истерически плакала. Я заговорила с ней твердо. «Что ты можешь сделать прямо сейчас, чтобы маленькая девочка, которая внутри тебя, которая сейчас чувствует себя расстроенной, почувствовала себя лучше?» Сквозь слезы Элен пробормотала: «Музыка». — «О’кей» – ответила я. Позднее Элен мне рассказала, что она проиграла несколько из своих любимых пластинок и почувствовала себя заметно лучше. Ни мать, ни отец не смогли бы никоим образом возместить Элен то, что с ней произошло, когда она была маленькой. Только сама Элен могла сделать это сейчас. Я думаю, есть определенная последовательность помощи детям обучению их самопринятию и заботе о себе. Когда-то дети должны иметь большой опыт в новом знакомстве с собой — со своими чувствами, своим телом, своими эмоциями, своим интеллектом – другими словами когда-то они должны получить опыт о своем «Я» многими путями, они тогда начинают чувствовать достаточно самоподдержки, достаточно силы «Я», чтобы исследовать с некоторой объективностью собственные более ненавидимые чувства себя, так хорошо, как и другие ложные послания о себе и как быть в этом мире. сила и жизненная цель — помочь детям в полном осознавании, познакомить, что выпащивание себя действительно их собственное, узнать, что это действительно часть их. Последовательность приблизительно такая: 1. Ребенок может представить, что сказочная крестная или какая-нибудь любящая фигура, подобно вселюбящему архетипическому идеалу доброй матери, говорит с ненавидимой частью или более маленьким ребенком или детской частью, которая первоначально верит, заглатывает целиком поврежденную идею о «Я». 2. Ребенок разговаривает с ненавидимой частью или маленьким ребенком внутри себя. 3. Ребенок говорит себе. По мере того как дети проходят через этот процесс, для меня важно проверять вместе с ними, с тем, чтобы они говорили, как они чувствуют правильно и правдиво. Часто дети могут говорить от имени сказочной крестной, но не могут от своего собственного, и это значит, что «добрая матерь» не стала частью их самих. Иногда я должна сначала взять на себя роль сказочной крестной до того, когда они сами смогут попытаться сделать это сами. Сначала я попробовала этот вид работы с доктором Дж.Розенбергом (терапевтом в Венеции, Калифорния, автором книги «Тело, Я и Душа»). Именно он первый дал мне идею сказочной крестной, и я использовала это сильной средство со многими моими взрослыми клиентами и подростками. Вот пример, показывающий, как я использую это в работе с семилетней девочкой. Виолетта. Энджи, выбери игрушку, которая больше всего напоминает, как ты чувствуешь себя сейчас. (Она выбирает грустно глядящую зеленую собаку. Я поднимаю другую игрушку и от лица игрушки начинаю говорить с ее зеленой собакой). Энджи. Привет! Виолетта. Что с тобой происходит сегодня? Энджи. О, ничего. Виолетта. Мне интересно, почему Энджи выбрала тебя? Энджи. Потому что я грустная. Виолетта. О чем ты грустишь? Энджи. А, школа. Виолетта. У тебя неприятности в школе? Энджи. Да, чтение. Виолетта. Из-за чтения тебе плохо? Энджи. Да. Виолетта (самой Энджи). Что бы ты сказала собачке об этом? Энджи. Ты такая глупая. Виолетта (обращаясь к собачке) Что бы ты ей сказала? Энджи (от лица собачки) Хорошо. Я буду стараться. (от себя) Но я такая глупая! Виолетта. (Энджи) Я думаю, что ты чувствуешь себя глупой, когда у тебя трудности с чтением. Энджи (бормочет) Да. Виолетта. Твоя собачка сказала, что она попытается. Я думаю, ты пытаешься, и пока у тебя это не получается, и затем часть внутри тебя называет тебя глупой. Энджи. (кивает головой, делает лицо) Виолетта. Что значит твое лицо? Энджи. Я думаю, что глупая. Виолетта. Энджи, выбери другую игрушку здесь, которая могла бы быть доброй к твоей собачке, пытающейся и чувствующей себя плохо, может быть, сказочная игрушечная крестная или кто-то другой, кто мог бы быть добрым. (Энджи выбирает игрушечную крестную). Что бы она сказала? Энджи. (от лица крестной собачке). Ты пробуешь упорно. Я это знаю. И ты не глупая, потому что у тебя получается многое другое. У тебя хорошо с математикой! Ты не можешь быть глупой и хорошо учиться по математике! Виолетта. (обращаясь к крестной собачке) Могла бы ты сказать собачке, что ты любишь ее, даже если она глупая. Энджи. (от лица крестной) Я люблю тебя, даже если ты глупая. Виолетта. Как ты чувствуешь, говоря это? Энджи. Хорошо, я не думаю, что она глупая! Я думаю, у нее получится с чтением. Ей нужна дополнительная помощь. Виолетта. Скажи это собачке. (Она говорит и крепко обнимает собачку). Энджи страдала от тревоги по поводу чтения. На следующей встрече она сказала мне: «Мой опекун пришел вчера и сказал, что я не хочу ничего делать. Тогда я мысленно обняла свою часть-собачку, которая чувствует себя глупой, и мне было хорошо». В моей работе с детьми я знаю, что они приносят с собой все те же самые детские паттерны травмы и интроекты. Поэтому, когда я работаю с детьми, я вижу себя в начале пути.

Гештальт-терапия пограничного личностного расстройства

Галина Каменецкая

Статья размещена
с согласия автора.

Гештальт-терапия пограничного личностного расстройства (медицинская модель в гештальт-обработке).

Понятие «пограничное состояние» существует в психиатрической терминологии уже более ста лет.  Потребовалось много лет для того, чтобы это некогда довольно приблизительное понятие, первоначально употреблявшееся для описания состояния, балансирующего «между неврозом и психозом», приобрело свое современное значение в качестве определения расстройства, для которого характерны выраженные тенденции к эмоциональной лабильности, импульсивности, раздражительности и самодеструктивности (Stone, 1980, 1986).

Диагностические критерии пограничного расстройства личности в соответствии с классификацией (DSM-IV) выглядят следующим образом: Выраженная нестабильность межличностных отношений, образа Я, эмоциональная неустойчивость, а также выраженная импульсивность. Все признаки расстройства возникают в молодом возрасте и проявляются во многих ситуациях. Для диагностики необходимо наличие пяти (или более) из следующих признаков:
1) склонность прилагать чрезмерные усилия с целью избежать реальной или воображаемой участи быть покинутым. Примечание: не включать суицидальное поведение и акты самоповреждения, описанные в критерии 5;
2) склонность вовлекаться в интенсивные, напряженные и нестабильные взаимоотношения, характеризующиеся чередованием крайностей — идеализации и обесценивания;
3) расстройство идентичности: заметная и стойкая неустойчивость образа или чувства Я;
4) импульсивность, проявляющаяся как минимум в двух сферах, которые предполагают причинение себе вреда (например, трата денег, сексуальное поведение, злоупотребление психоактивными веществами, нарушение правил дорожного движения, чрезмерное переедание). *Примечание: не включать суицидальное поведение и акты самоповреждения, описанные в критерии 5;
5) рецидивирующее суицидальное поведение, намеки или угрозы самоубийства, акты самоповреждения;
6) аффективная неустойчивость, очень переменчивое настроение (например, периоды интенсивной дисфории, раздражительности или тревоги, обычно продолжающиеся в течение нескольких часов и лишь изредка несколько дней и больше);
7) постоянно испытываемое чувство опустошенности;
8) неадекватные проявления сильного гнева или трудности, связанные с необходимостью контролировать чувство гнева (например, частые случаи проявления раздражительности, постоянный гнев, повторяющиеся драки);
9) преходящие вызываемые стрессом параноидные идеи или выраженные диссоциативные симптомы. (Американская психиатрическая ассоциация, 1994: с. 654).

Клиническая картина, описанная с использованием диагностических критериев обычно хорошо знакома большинству психотерапевтов и у многих из них вызывает глубокий пессимизм. Слишком часто на это расстройство затрачивают чрезмерно много терапевтических усилий, добиваясь при этом лишь незначительных изменений. Основная проблема лиц с пограничным расстройством личности — трудности во взаимоотношениях с людьми, неизбежно распространяющиеся и на терапевтические отношения.   Современные диагностические критерии стали более жесткими (по сравнению с критериями О. Кернберга). Это объясняется в первую очередь тем, что пограничное расстройство личности, по существу, характерно отнюдь не для всех пациентов, чье состояние соответствует критериям Кернберга, в числе которых, наряду с размыванием идентичности и снижением способности адекватно оценивать реальность, Кернберг называет импульсивность, повышенную чувствительность к стрессам и неспособность преодолевать последствия серьезных стрессов. Собственно  данное состояние сам Кернберг именует «пограничной организацией личности».

Даже ограничившись случаями пограничного расстройства личности, – не говоря уже о пограничной организации личности, – нельзя не отметить разнообразие этиологических и социальных факторов, а также клинических подтипов, во многом определяющих стратегию терапии. Таким образом, клинический подход должен учитывать индивидуальные особенности каждого пациента, находящегося в пограничном состоянии.
Если рассматривать  этиологические факторы, то пограничным расстройством личности страдают, как правило, те пациенты, импульсивность и повышенная раздражительность которых явились реакцией на травму, перенесенную в детстве, в частности, на инцест. Женщины становятся жертвами инцеста чаще, чем мужчины, и в связи с этим число женщин, страдающих пограничным расстройством личности, превышает количество мужчин с аналогичным расстройством в два раза, а в некоторых случаях – в 5-6 раз (Stone, 1989; Zanarini, 1990; Paris, 1993). Еще одним фактором, обуславливающим половую диспропорцию среди пациентов с пограничным расстройством личности, является большая предрасположенность женщин к депрессиям. Наиболее распространенным среди сопутствующих заболеваний или осложнений, являются выраженное аффективное расстройство, расстройства пищевого поведения (нервная анорексия и нервная булимия), весьма часто наблюдается обострение симптомов (депрессия и повышенная раздражительность) в предменструальный период (Stone, 1982). В числе патологических состояний, возникающих на фоне пограничного расстройства личности, можно назвать также паническое расстройство, навязчивые состояния. Кроме того, отмечалось, что многие пациенты с пограничным расстройством личности проявляют склонность к злоупотреблению либо алкоголем, либо марихуаной, однако зачастую не ограничиваются определенным стимулятором и употребляют целый ряд наркотиков. Пограничное расстройство личности носит «драматический» характер, поэтому представляется вполне закономерным то обстоятельство, что сопутствующие ему расстройства личности по большей части включены в так называемый Драматический раздел Диагностического и статистического справочника (Dramatic Cluster, Cluster B), где наряду с «пограничным состоянием» фигурируют нарциссические, гистрионические и антисоциальные расстройства личности (Zanarini, Frankenberg, et al., 1998). Вместе с тем пациенты с пограничным расстройством личности могут проявлять и другие склонности, в частности, склонность к зависимости, избеганию, навязчивым и параноидальным состояниям.

В настоящее время разработаны разнообразные подходы в психотерапии, которые широко применяются в лечении пациентов, страдающих пограничным расстройством личности. Основные терапевтические подходы можно подразделить следующие  категории:
1.Поддерживающая психотерапия.
2.Психотерапия психоаналитической ориентации (диалектическая поведенческая психотерапия М. Линехан («DBT», 1993).
3. Когнитивная/поведенческая психотерапия.
4.Психотерапией, сосредоточенной на переносе (Clarkin, Yeomans, & Kernberg, 1999).
5.Групповая психотерапия в рамках поддерживающей психотерапии, экспрессивной психотерапии, когнитивной и поведенческой психотерапии (в частности, диалектической поведенческой терапии).  На мой взгляд, при всем многообразии описываемых методов при лечении данного расстройства, можно выделить, по крайней мере, одну их общую черту — жесткая структурность. Это особенно заметно при описании групповой терапии расстройств, даже внешние формальные признаки организации работы очень непривычны для гештальт-терапевта (стиль групповых сеансов дидактический, помещение оформляется как классная комната, ведущие — сидят впереди, рабочие проблемы и эмоциональные проявления в группе обсуждаются и анализируются во время групповых сеансов только в том случае, если они явно мешают их проведению). Вот такой «дизайн» ситуации, правда, по аналогии я задумалась и о том, что возможно именно дидактичность, или проще сказать иерархичность так привлекают людей с пограничной организацией личности в учебные программы. Структура обучающей программы такова, что носителем определенного навыка и опыта является ведущий, участники обращаются  к нему за решением  своих проблем, ведущий работает в кругу.  Какой бы зрелой не была группа доминантность фигуры ведущего остается неизменной.
* То есть, чем меньше выражены у конкретного участника пограничные личностные черты, те более он будет стремиться к установлению равных, демократичных отношений в группе.

Указания на работу с пограничными нарушениями в гештальт-терапии единичны. С. Гингер пишет: «Гештальт — это эффективная психотерапия: одновременно быстрая, глубокая, с устойчивыми результатами. Вместе с этим остается уточнить ее границы и основные показания к ее применению, такие как: посттравматические, психосоматические и сексуальные расстройства, подавленность, депрессия, а также пограничные состояния».

Сам по себе термин «пограничный» несмотря на свою объемность, не является уж очень говорящим, но, во всяком случае, делает некоторые намеки на понимание что проблема кроется в «пограничности», то есть в чем-то, что находится между чем-то. В отличие от лиц, страдающих психозами,  пограничные пациенты  способны отличать себя от другого человека, однако не могут совместить в своем восприятии положительные и отрицательные аспекты собственной личности или личности важного участника отношений. В связи с тем, что индивид использует примитивный защитный механизм «расщепления», способность реалистичного и целостного восприятия собственной личности и личности другого человека снижается.

Пограничный пациент  драматически «несчастен», и выглядит «поврежденным» как от количества драматических событий своей жизни,  так и от тяжести пережитого ужаса  при отделении от значимых близких, однако по сравнению, например с зависимым пациентом пограничный клиент достаточно агрессивен. Отчасти, за счет напряженности и выраженности эмоциональных проявлений, а еще, за счет, того, что плохо осознает свое собственное возбуждение, а значит и агрессивность, и все это проецирует в среду. И если вдруг среда недостаточно сама жесткая и отвергающая, то он полнее готов сменить роль жертвы на роль насильника (что обеспечивает полярность восприятия личных ролей).

С точки зрения функционирования «self», обеспечивает идентификацию и отчуждение, выбор и отвержение при контакте с окружающей средой «Эго». Когда функция  «Эго» потеряна, человек делает что-то похожее на выбор, что выбором не является, т.к. человек не может не поступать таким образом.  В ситуации с пограничным клиентом речь идет именно об утрате «Эго» или возможно, речь об этом пойдет ниже, о трудностях оперирования этой функцией, несвободой обращения с ней. «Эго» «потеряно», что же  происходит с остальными функциями. Наиболее мощной и выраженной, безусловно, будет являться «Ид». «Ид » является функцией, в наибольшей степени касающейся проявления потребностей, желаний, импульсов.  В ситуации пограничного пациента «Ид» крайне возбуждено, очень выражено и мощно. Функция «Персоны» как выражающей представления о себе самом, конечно предполагает более выраженную стабильность по сравнению с «Ид». Но в ситуации при пограничном расстройстве  «Персона» крайне полярна в восприятии полярных ролей, и крайне плохо в виду потери «Эго» распознает и дифференцирует возбуждение. Как же пограничный пациент совершает свои выборы… Импульсивно, в состоянии некоторого «аффективного» сужения сознания (отсюда и сравнение с психозами), и если выбор деструктивен или опасен, он, конечно же, подвергается и переработке, а отчасти и признается ошибочным или неверным. У пациентов с пограничным расстройством личности, как правило, наблюдаются отклонения, связанные с импульсивностью, аффектами и идентичностью, по отдельности или в различных комбинациях. Несмотря на то, что импульсивность может заявлять о себе по-разному, ее характерной особенностью является стремительный переход от мысли к действию (который приводит к тому, что именуется во французской психиатрии «passer a l’act»). В подобных случаях действие бывает, как правило, необдуманным и неуместным, суждения, эмоционально окрашенные и субъективно значимые, часто вырваны из контекста, имеется тенденция к сверхобобщениям.

Если попытаться проанализировать важный для пограничного пациента феномен расщепление, то это, на мой взгляд, расщепление между «Ид» и «Персоной». Если представить их на кривой цикла контакта то «Персона» с отсутствием способности улавливать полутона черного и белого цветов и жесткостью предписываемых полярных по содержанию ролей («Люблю я его или ненавижу?». «Хороший я человек или мерзавец    и т.д.) стремиться к слиянию,  причем видимо в ситуации терапии сначала выбирается для предъявления социально одобряемая роль.  Ид»  очень выражено и в связи с выраженность хорошо заметно и легко распознается, но часто ретрофлексируется терапевтом и может, приводит к прерыванию контакта и как ретрофлексия и как дефлексия.

На мой взгляд, самым целесообразным в терапии пограничных клиентов (которая по сути является большим терапевтическим проектом по «обучению» длительным отношениям) работать стоит преимущественно в зоне преконакта, устойчиво и последовательно фиксируя возбуждение клиента, обнаруживая его в телесных ощущениях и  стремиться к укреплению чувства идентичности у клиента. Как правило, разумным будет практиковать умеренность, и избегать экспансивности, так как пограничные клиенты сначала могут очень негативно реагировать на обратную связь. Особенно важно, чтобы обратная связь была честной, так как нереалистичная положительная обратная связь просто снижает доверие к психотерапевту и наводит на мысль, что он пытается «приспосабливаться» к клиенту. Самораскрытие психотерапевта увеличивает уровень близости и может угрожать клиенту, а с другой стороны, отрицание эмоциональной реакции, которая очевидна клиенту из невербальных проявлений, может снизить доверие и вызвать опасения.
В психотерапии пограничных расстройств отношения психотерапевта и клиента играют намного более важную роль, чем в остальных случаях. При терапии клиентов с пограничным личностным расстройством важно соблюдение формальных частей контракта: необходимость соблюдения строгих рамок терапии (время, место, оплата, пропуски). Основные терапевтические установки   в работе с такими пациентами следующие: принятие  в сочетании с обозначением границ, использование конфронтации с пациентом, использование интерпретаций, позволяющих установить связь между чувствами и поступками, сосредоточенность на том, что происходит «здесь и сейчас», установка на ограничение и пристальное внимание к переживаниям, связанным с контрпереносом  (Д.Хломов,  Е.Калитеевкая, М., 2005).

В терапевтических отношениях пациенты с пограничным расстройством личности рассчитывают скорее на «актуализацию переноса», чем на его понимание. Иными словами,  именно эти пациенты чаще всего стараются превратить терапевтические отношения в дружескую или любовную связь, либо в настоящую вражду, от которой можно спастись лишь бегством. Поскольку пограничный человек через болезненные переживания обнаруживает, что доверять другим людям очень опасно, он понимает, что отношения между клиентом и психотерапевтом — это отношения, в которых он будет весьма уязвим. Нередко пациенты с пограничным расстройством личности создают напряженную обстановку в общении с терапевтом, отказываясь покидать кабинет после окончания сеанса, угрожают терапевту, кидаются в него различными предметами, пропускают сеансы без предупреждения, не оплачивают встречи, предпринимают откровенные попытки соблазнения терапевта или отказываются доводить до конца курс терапии. Пограничные люди,  конечно же, не всегда находятся в беспокойном состоянии и могут испытывать длительные периоды стабильности, но во время кризиса они обычно приходят на психотерапию и имеют сложную и несколько хаотичную клиническую картину.

Помимо приведенных в начале статьи диагностических критериев  по DSM-IV  можно выделить некоторые «бытовые» признаки пограничного расстройства личности. При предъявлении проблем:  разнообразный набор проблем и симптомов, которые могут меняться каждую неделю;  необычные симптомы или необычные комбинации симптомов; интенсивные эмоциональные реакции, непропорциональные ситуации; саморазрушительное поведение и склонность наказывать себя; импульсивное, плохо спланированное поведение, которое позже признается как глупое, «сумасшедшее»; путаница в целях, приоритетах, чувствах, сексуальной ориентации.  В психотерапии таким личностям свойственны: частые телефонные звонки психотерапевту;  крайне выраженные или частые неверные истолкования высказываний, намерений или чувств психотерапевта; необычно сильные реакции на изменение времени встреч или их места и перерывы в психотерапии; повышенная чувствительность к прямому контакту глазами, физическому контакту или близкому расстоянию между собеседниками; крайне выраженное двойственное отношение ко многим проблемам.

Психотерапевты, работающие с пограничными клиентами,  часто обнаруживают, что  взаимодействие с клиентами вызывает у них самих сильные эмоциональные реакции. Они могут изменяться от вызванной сочувствием депрессии до сильного гнева, страха, безнадежности или влечения.  Для психотерапевта и особенно гештальт-терапевта  не редкость эмоционально реагировать на паттерн в поведении клиента намного раньше, чем этот паттерн опознан на интеллектуальном уровне. Точное понимание эмоциональных реакций может ускорить распознавание этих способов реагирования, а это часто возможно только в ситуации супервизии.

Список литературы

1. Clarkin, J. F., Yeomans, F. E. & Kernberg, O. F. (1999). Psychotherapy for Borderline Personality. New York: John Wiley & Sons.
2. Diagnostic and Statistical Manual (4rd Edition) (DSM-IV). (1994). Washington, D. C: Amer. Psychiatric Press.
3. Kernberg, O .F., Burstein, E., Coyne, L., Appelbaum, A., Horwitz, L. & Voth, H. (1972). Psychotherapy and Psychoanalysis: Final Report of the Minninger Foundation’s Psychotherapy Research Project. Bull. Menn. Clinic 36: 1-275.
4. Kernberg, O. F. (1967). Borderline personality organization. J. Amer. Psychoan. Assoc. 15: 641-685.
5. Kernberg, O. F. (1984). Severe Personality Disorders: Psychotherapeutic Strategies. New Haven, CT: Yale Univ. Press.
6. Kernberg, O. F. (1993). The psychotherapeutic treatment of borderline patients. In J. Paris: (Ed.): Borderline Personality Disorder: Etiologie and Treatment. Washington, DC: Amer Psychiat. Press, pp. 261-284.
7. Kernberg, O. F., Selzer, M. A., Koenigsberg, H. W., Carr, A. C. & Appelbaum, A. H. (1989). Psychodynamic Psychotherapy of Borderline Patients. New York: Basic Books.
8. Linehan, M. M., Heard, H. & Armstrong, H. E. (1993). Naturalistic follow-up of a behavioral treatment for chrinically suicidal borderline patients. Arch. Gen. Psychiat. 50: 971-974.
9. Paris, J., Zweig-Frank, H. & Guzder, H. (1993). The role of psychological risk factors in recovery from borderline personality disorder. Compr. Psychiat. 34: 410-413.
10. Stone, M. H. (1989). Individual psychotherapy with victims of incest. Psychiat. Clin. N. Amer. 12: 237-256.
11. Zanarini, M. C. & Gunderson, J. G. (1990). Childhood experience of borderline patients. Compr. Psychiat. 30: 18-25.
12. Zanarini, M. C., Frankenburg, F. R., Dubo, E. D., & Sickel, A. E. (1998). Axis-II comorbidity of borderline personality disorder. Compr. Psychiat. 39: 296-302.
13. Хломов Д., Калитеевкая Е. Клинический подход в гештальт-терапии, Сб МГИ 2005, с.31

Статья размещена
с согласия автора.

Гештальт-терапия нарциссических расстройств личности

Статья взята из сборника
Московского Гештальт Института
«Гештальт 2001»
http://www.gestalt.ru/ 
Размещена с согласия автора.

В данной статье читатель не найдет систематического изложения теории нарциссизма. Интересующиеся могут обратиться к обзорной работе X. Хензелера (1998) или статье Х.Кохута (1968/2000), опубликованным на русском языке, а также к другим работам Кохута, наиболее полно, на мой взгляд , представляющим описание развития и лечения нарциссизма в психоаналитической парадигме. Мне же хочется сделать акцент на подходе к данной проблеме в позиций гештальт-терапии, находящейся в постоянном творческом диалоге с психоанализом и экзистенциальной психологией личности.

Начать следует с базовой предпосылки, что в любом человеке присутствуют три основных составляющих (Д.Хломов, 1996, 1997), обеспечивающих реализацию трех потребностей — в безопасности, привязанности и свободе действия (соответственно, шизоидная, пограничная и нарциссическая составляющие). Нарциссический же фокус для меня связан в значительной степени с потребностью в достижении. Человек с нарциссической фиксацией — это человек, который постоянно очень много требует от себя и от других и живет в поле очень высоких ожиданий.

Один из механизмов формирования нарциссизма можно обозначить как «нарциссическую травму» (H.Kohut, 1971), переживаемую ребенком как утрата обожаемого значимого взрослого, или как тотальное разочарование в нем, или как внезапное и приводящее к отчаянию осознание недоступности и неважности для родителей его эмоционального состояния. На смену фазе грандиозного удовольствия и гармонии приходит сознание бессилия и полного отсутствия поддержки, сопровождаемое сильными аффектами, с которыми ребенок еще не умеет справляться. После этою он уже никому не верит, чувствует себя крайне небезопасно в контактам и избегает близких отношений. Формируется механизм опережающего отвержения: «Я очень боюсь, что меня отвергнут. Поэтому я буду отвергать раньше, чем отвергнут меня. Так мне безопаснее, потому что я не переживу еще раз такой боли от разрыва, такого ужаса, такой катастрофы…'» Чем меньше остается близких людей, тем более значимыми становятся они в жизни данного человека, тем катастрофичнее их отказ выполнять функции совершенных нарциссических объектов.

Говоря о предпосылках развития нарциссизма, стоит также заметить, что в основе нарциссической травмы обычно лежат нарциссические фиксации самих родителей (Х.Кохут. 1968/2000), что выражается в отсутствии эмпатического контакта между ребенком и родителями (G.Yontef. 1993). Вспоминая свое детство, нарциссический клиент часто говорит, что у него было
замечательное детство, все его любили, более того, семья им гордилась. Такой ребенок был фокусом самоутверждения семьи. Такой ребенок всегда мог прочесть стихотворение и сплясать в нужный момент перед гостями. Это ребенок, о котором можно было сказать соседям или коллегам: «У меня такой замечательный ребенок. Он столько знает, столько умеет!» Невольно вспоминается одиночество вундеркиндов… Оказывается, что нарциссические клиенты плохо помнят свое детство. Они помнят событийный ряд того, что происходило с ними, кто был в составе семьи, куда и когда семья переезжала, какие-то факты из школьной жизни, куда ездили отдыхать, кто болел, рождался или умирал, свои собственные занятия и болезни…, однако они совершенно не помнили того, что сами при этом чувствовали. Такие клиенты не помнили себя в зоне своих чувств, отношений и детских фантазий, не могли воспроизвести свой внутренний детский мир, не могли по простой причине — их внутренним детским миром никто не интересовался… Родители обычно интенсивно развивали ребенка, отдавая в музыкальную школу, обучая языкам и т.д., но очень редко расспрашивали: «Что происходит в твоей жизни? Что сегодня было тебе интересно? Может быть, ты чем-нибудь огорчен? Расскажи мне об этом.» Постепенно в ходе терапии начинают вспоминаться такие болезненные вещи, что мало сидели по вечерам, что некому было рассказать таинственное и сокровенное, что никогда не хвалили за реальные, пусть маленькие достижения в том, что было действительно интересно, а когда брали с собой куда-нибудь, то общались между собой взрослые, а ребенка периодически спрашивали: «С тобой все нормально? Ну, очень хорошо!» Т.е. это ребенок, который, выражаясь научным языком, не получал внимания к зоне своей детской внутренней феноменологии и не научился это делать. Не научившись делать этого в детстве, он как-то не привык делать это и во взрослой жизни, ни по отношению к себе, ни по отношению к другим. Говорят об отрицании собственных чувств у нарциссических личностей. Это не означает, что человек ничего не чувствует, просто он не привык пользоваться собственными чувствами для того, чтобы
вступать в контакт.

Таким образом, человек с нарциссической фиксацией постоянно живет в поле высоких ожиданий, связанных с достижениями, но абсолютно не уважает свой внутренний мир, редко обращается к себе как к достойному собеседнику для того чтобы принять решение. Это невнимание и неуважение к зоне своего внутреннего Я естественно проецируется и на других. О таких людях нередко говорят: «Он занят только собой и никем не интересуется». Это люди, которые прекрасно контактируют, обладая социальными навыками, эффективно простраивают свою деятельность, но, достигая результатов, не могут ими пользоваться. Как выглядит в повседневной жизни этот человек? Ну, например, он успешно продвигается в каком-то определенном профессиональном поле, после чего он это поле деятельности оставляет и начинает пробовать свои возможности в чем-то другом. Например, был директором ресторана, был в совете директоров крупного бизнес-центра, изучил несколько языков, но ничем этим по большому счету не пользуется и не интересуется. У него доминирует постоянная потребность в достижениях для подтверждении своей ценности, которая хронически фрустрирована. Он убеждается, что вообще-то может делать то или это, а дальше интерес пропадает. Контакт ему не очень интересен, а погружение в мир переживаний другого человека часто вызывает сильное напряжение и раздражение. Можно обозначить это как «верхушечные ценности»: ему важно определить, что знает и умеет этот другой, насколько он ценен и можно ли рассказать о себе что-либо подобное, возможно ли с ним конкурировать.

Когда нарциссов описывают в разных источниках, их описывают по-разному. Иногда как людей холодных, жестких, склонных к самолюбованию, стремящихся к власти и манипулированию, неприятных в общении, а иногда как разочарованных и очень несчастных, неуверенных в себе и растерянных перед контактом, страстно желающих близости и неспособных ее установить. Можно смотреть на нарциссические проявления как на вину — это будет бытовой взгляд. Можно смотреть на них как на серьезную проблему — это будет взгляд психотерапевта и человека. Главная заповедь терапии — не наказывать клиента за то, что он клиент.

Если мы обратимся к знаменитой »кривой контакта», то условный клиент, описываемый здесь, останавливается в верхней точке, используя эготическую реакцию. Он сохраняет контроль и не способен продвинуться дальше в своей потребности, отпустить границу и что-то, наконец получить. Кроме того, специфика эготизма еще и в изоляции от «id», в нечувствительности к собственным потребностям и фигурам процесса. Изидор Фром писал, что «нарциссический характер с помощью языка гештальт-терапии может быть описан как кто-либо, представляющий для здоровой конфлюенции опасность, которая с наибольшей вероятностью возникает на тех стадиях контакта и возврата, которые мы называем «финальный контакт»» (И.Фром, 1995, с.14).

Терапевтическая работа, однако, сконцентрирована отнюдь не на попытках «пробиться» в верхней точке кривой контакта. Основные усилия терапевта сосредоточены на работе в фазе пре-контакта и состоят в восстановлении обращения клиента к своей внутренней зоне и в оживления у него чувствительности к отчужденным фигурам интереса и телесного опыта.

Мощным сензитивным периодом для формирования и фиксации нарциссических нарушений является подростковый возраст. Это возраст здорового нарциссизма, когда все мы встречаемся с экзистенциальным вызовом, обращенным к ценности внутреннего Я. Основной слом у нарцисса происходит именно в этой зоне — в переживании ценности своего Я. Такой человек с большим стыдом относится к себе реальному, он слит со своим грандиозным образом и идентифицирован с базовым изъяном. А реальная феноменология существования все время ускользает. И это то, что очень характерно для переживаний подростка.

Нередко родители переживают взросление ребенка как ‘утрату». Или они жалуются на то, что у них в семье подросток, как будто это диагноз. Некоторые просто говорят: «Верните нам нашего ребенка!» или «сделайте что-нибудь, чтобы он вырос и с ним наконец можно было бы иметь дело, пусть ведет себя как взрослый». Действительные переживания реального подростка отходят при этом на второй план.

Психоанализ и индивидуальная психология обращают нас к ранним детским переживаниям для понимания трудностей и болезней взрослых. Признавая справедливость этого, замечу, что именно у подростков по мере созревания некоторых ментальных функций и изменения социальной ситуации развития впервые появляется возможность выделить себя из окружающего мира и сознательно отнестись к себе как к личности. Это связано с развитием ретрофлексивной функции сознания (И.Полъстер, М.Польстер, 1997) в ее позитивном значении как основы для обращения к себе при совершении сознательного выбора учитывающего систему личностных ценностей в индивидуальной картине мира. Безусловно, и ребенок способен к сознаванию и переживанию себя в мире, но как «части» этого мира. Детские решения могут быть поняты в смысле выживания и адаптации к тому, что есть этот мир. Будучи уже изгнанным из мира детства, но еще не принятым во взрослый мир, подросток чувствует, что ему нет места на земле, пока он не найдет ответа на основной вопрос: Кто Я? Доверие к себе дает право на активность, на свободу действия и отношения, в конечном счете, право на жизнь. Рожденное Я перестает быть фигурой, фигурой становится мир возможностей, окружающая среда люди. Только после этого может появиться отношение к другому человеку как к Ты, как к личности, являющей иную форму бытия. Именно это и лежит в основе эмфатической индивидуализации, отношений Я—Ты (Бубер, 1923/1995), именно в этом основной фокус терапии при нарциссических расстройствах. Нерожденное Я остается вечной фигурой, заслоняющей жизнь (Е.Калитеевская,1997). На поддержание этой фигуры тратятся колоссальное количество энергии.

Мои исследования и работа с подростками и их семьями позволяют утверждать, что базовой предпосылкой для формирования позитивной самооценки и доверия подростка к себе является родительское доверие, т.е. эмоциональное принятие родителем подростка без постоянного контроля и ограничения его автономии, без доказательств того, что он достоин этого принятия. Это любовь к подростку, который точно не совершенен и уж совершенно точно не способен в данный момент любить и принимать себя. Однако подобное утверждение выглядит весьма пафосно, если не учитывать необходимость длительной работы с родителями ко поводу их встречи со своим «внутренним подростком» и принятия ими своей собственной подростковости.

Если чувство ценности Я оказалось разрушенным в подростковом возрасте, то человек может оказаться обреченным всю жизнь доказывать право на существование, ввязываясь все в новые и в новые ситуации бесплодных достижений, которые всегда оказываются недостаточными, неспособными скомпенсировать чувства стыда и унижения. Ядром нарциссической проблемы является сочетание успешности и отсутствия у человека внутреннего права быть таким, каков он есть. Как я уже писала (Е.Калитеевская, 1997), подросток — это не возраст. Это переживание, которое может быть в любом возрасте. Избегание этого переживания означает избегание проживания стыда, разочарования, зависти, унижения, бессилия, отчаяния, одиночества и ярости. Отсутствие конструктивного опыта проживания этих чувств как опыта отношений превращает их в вечную угрозу самому существованию Я.

Переживание разочарования связано с крахом идеи совершенства мира. Ребенок достаточно рано сталкивается с несовершенством мира, хотя бы в силу того, что он не всем может управлять и люди, которым он доверяет, могут иногда подводить, уходить и не возвращаться некоторое время, а потом возвращаться и нуждаться в прощении. Переживание разочарования подразумевает в здоровом варианте развития огорчение и утешение со стороны эмпатически настроенного родителя. Утрата первичной иллюзии должна быть оплакана в присутствии значимого взрослого, подтверждающего ценность ребенка и значимость отношений, что служит основой прощения и позволяет ребенку становиться все более толерантным к собственным неудачам и несовершенству родителей. По отношению к значимым другим прощение позволяет отпустить идеализированный объект и отделиться самому, сохраняя надежду и благодарность. Именно прощание, отпускание нарциссического объекта в сочетании с сохранением включенности в отношения с ним служит основой формирования той дистанции, на которой становится возможной подвижность контакта, расставание и встреча. Примитивная идентификация через слияние с объектом сменяется открытием собственной идентичности (Э.Эриксон, 1964/1996). Нарциссический объект превращается таким образом в субъекта взаимодействия и отношения приобретают субъект-субъектный характер, где оба партнера являются ценными и неидеальными. Если всего этого не происходит, ребенок будет стремиться избегать разочарования всеми возможными способами, стараясь пе очаровываться понапрасну, потому что очень больно разочаровываться, а справиться с огорчением без утешения, в одиночку ему не под силу. Только опыт разочарования, прожитый в отношениях принятия, создает устойчивость к разочарованию и позволяет нам сохранять некоторые необходимые всем нам иллюзии и способность к здоровой конфлюенции.
Переживание стыда является важным для созревания личности, в том случае, если стыд ситуативен и выполняет регулирующую функцию в осознавании границ свободы, участвуя в формировании того, что называют совестью. Однако глобальный токсический стыд направлен как поражающий удар прямо в центр чувства Я нарциссического клиента, постоянно сталкивая его с унижением и сознанием собственной дефектности (В Ван Де Риет,1997). Существует много литературы по гештальттерапии стыда (см обзорную статью Роберта У. Резника. 1999).

Мне бы хотелось поделиться собственными размышлениями о работе со стыдом. Стыд — это социальное чувство. Обычно стыд рассматривают как диалог с неким интроецированным нормативным идеалом. Но человек всегда стыдит себя с помощью проекции, т.е. какой-то картинки, где присутствуют три персонажа: подсудимый, судья и публика (свидетель). Нередко свидетель представлен неявно, будучи слитым с одним из двух других персонажей или растворенным в них обоих. В том случае, если свидетель не представлен явно, его следует вообразить, поскольку именно в этом персонаже есть то человеческое, которое феноменологически присутствует в клиенте, но является отчужденным. С моей точки зрения, стыд — это всегда триалог. Бессилие в переживании стыда наступает в основном за счет идентификации с двумя персонажами, при игнорировании чувств третьего. Однако именно в чувствах игнорируемого третьего персонажа может содержаться и обычно содержится ресурсная эмоция, способная интегрировать личность. Оживляя свидетеля осуждения, мы встречаемся с неожиданными порою чувствами: безразличием, любопытством, торжеством, яростью, раздражением, жалостью и нежностью, юмором, удовольствием, отвращением и т.д. Полезнее дать проявиться этим чувствам, чем сбрасывать все в «мусорную корзину» стыда. Важно подчеркнуть, что взгляд на картинку осуждения из третьей позиции, позиции свидетеля должен осуществляться при поддержке эмпатически настроенного терапевта и в диалоге с ним. Надо сказать, что стыд поражает не само Я человека, а скорее его образ собственного Я. Кроме того, в переживании стыда всегда присутствует, часто в скрытом виде, элемент удовольствия, возбуждения. Мы никогда не скажем »покраснел от страха» или «покраснел от грусти’7. Но мы часто слышим такие выражения «покраснел от удовольствия»‘, «покраснел от стыда’, «одновременно испытал стыд и возбуждение» и т.д. Если моральная часть стыда позволяет быть чувствительным к границам образа Я, фиксируя эготическую реакцию, то содержащееся в стыде, но отчужденное возбуждение стремится разрушить эту границу, эту эготическую реакцию и удовлетворить потребность. Таким образом, восстанавливая скрытое в стыде возбуждение через чувства отчужденного «свидетеля»‘, мы возвращаем личности значительную часть энергии, способной стать для клиента целительной энергией. Ценность сохранения образа здесь вступает в диалог с ценностью опыта. Приведенные выше положения могут показаться спорными, но я лишь высказываю свое мнение, что подразумевает возможность диалог.

В рамках данной статьи я не имею возможности коснуться всех угрожающих эмоций, таких как зависть, унижение, беспомощность и т.д. Возможно, это тема для другой статьи. Скажу только, что в каждой из этих форм эмоционального сопротивления спрятан ресурс, который может проявиться только в случае появления этого чувства на границе контакта Сопротивление же сопротивлению, т.е. избегание подобных эмоциональных состояний забирает большую часть энергии и интереса в жизни. Ф.Перлз (1969/2000) назвал это «парадоксальным неврозом'».

Отличительной чертой людей с нарциссической фиксацией является их категоричность. Восприятие жизни у них крайне полярно, а механизм идеализации/обесценивания делает их неспособными или крайне мало способными жить в зоне чувств средней интенсивности. Зона работы терапевт — это зона «средних чувств», это работа про ценность маленьких шагов. В отличие от нарциссического клиента, у которого обычно есть какой-нибудь большой проект, работа терапевта — это работа про ценность маленьких проектов. Терапевтический контакт — это ценный контакт, но не полный, окончательный и единственный контакт, который очень страшно потерять, ведь в жизни клиента обычно есть фигуры, более значимые, чем терапевт. Терапевтический контакт — это небольшой контакт, мы встречаемся на какое-то время и на какое-то время расстаемся, чтобы продолжить нашу работу и поговорить о чем-то важном. Если терапевт настроен эмпатически, но эмпатия его неагрессивна и спокойна, если он не приближается очень быстро и очень близко с интенсивной готовностью немедленно помочь, а остается на своем месте, будучи включенным, то клиент постепенно успокаивается. От многих своих клиентов я слышала примерно следующее: «Я начинаю терять форму.» Мимика лица расслабляется, поза становится менее напряженной. Если клиент хочет быть «хорошим клиентом», который быстро продвигается в терапии, да еще при этом очарован терапевтом, то для терапевта важно проявлять человечность, не используя театральных техник, т.е. не стараться произвести на клиента впечатление хорошо отлаженного совершенного терапевтического механизма. Если терапевт попадется в ловушку и будет стараться показать, какой он замечательный терапевт, будет давать гарантии быстрого успеха терапии и, грубо говоря, выпендриваться перед клиентом, то развитие такого нарциссического контакта имеет довольно точный прогноз: две-три мощные, энергетически сильно заряженные встречи, после этого — разрыв, разочарование, оплевывание «иконы» и нежелание к этому терапевту больше приходить. В случае если терапевт недостаточно подготовлен, может
произойти очень быстрое наступление фазы негативного переноса, слишком быстрое и для терапевта, и для клиента, которое они оба не в состоянии перенести.

Ценность внутреннего мира и позитивное чувство Я формируются благодаря тому, что родители интересуются внутренней жизнью ребенка Для нарциссического клиента, который не привык, чтобы его внутренним миром интересовались, вопросы терапевта могут звучать совершенно неожиданно. Поэтому, в течение длительного времени, особенно на первых порах, терапевт находится в позиции хорошего родителя, способного понимать, что клиенту трудно и непривычно говорить о своих переживаниях, вообще трудно находиться в ситуации, когда его слушают, потому что это вызывает раздражение и недоверие Терапевт находится рядом, его поддержка является стабильной и ровной. Не стоит все время говорить: «Я так хорошо тебя понимаю! Это сильно во мне отзывается!» Эти псевдогуманистические реакции являются для нарциссических клиентов очень настораживающими, они могут начать думать, что терапевту от них что-то нужно. Поэтому эмпатическое выслушивание — это очень ненавязчивое, несколько дистанцированное выслушивание, именно выслушивание, а не предложение немедленно работать по поводу предъявленных проблем.

Долговременная стратегия терапевта строится на постепенном включении собственных чувств в процесс терапии. Терапевт при этом использует собственные чувства как ценные сигналы, помогающие ему сориентироваться в качестве ко1гтакта с клиентом. Понять, что происходит с клиентом в контакте, часто можно только через чувства терапевта. Личностно-ориентированная терапия предполагает, что основным инструментом работы является личность терапевта, а не набор усвоенных техник. Терапевту неизбежно приходится быть чувствительным к феноменологии своего собственного существования, признавая ограниченность собственного знания. О том, как терапевту использовать свои чувства в терапии, я довольно подробно писала в своей статье о ресурсах несовершенства (Е.Калитеевская, 1997). Речь идет не об отреагировании со стороны терапевта, а именно об осознанном включении им своих чувств в процесс. При этом терапевт должен быть готов встретиться со стороны клиента со следующей реакцией: «Мы тут сидим и просто разговариваем, а мне бы хотелось, чтобы Вы наконец занялись со мной терапией!» Для терапевта порою сложно бывает выдержать агрессию и некоторые терапевты могут начать защищаться и пытаться быть очень эффективными и авторитетными.

Работа с нарциссическими клиентами — это очень длительная и медленная работа в зоне пре-контакта, когда терапевт помогает клиенту быть внимательным к возникающим фигурам, проявляет терпение и уважение, позволяет клиенту самому совершать маленькие открытия и не спешит понять за него. Терапевт должен быть готов к постоянному обесцениванию клиентом достижений терапии и к постоянному беспокойству клиента: Насколько эффективен наш процесс? Мы уже 40 минут с Вами разговариваем — эффективна эта сессия или нет? Я хочу уйти с результатом.»

Эта работа является вызовом для терапевта. Способны ли мы выдерживать несовершенство собственных детей и оставаться с ними тогда, когда они делают то, что нам очень не нравится и отстаивают свои ценности? Каковы наши отношения с детьми? Способны ля мы сохранять отношения с клиентом, испытывая друг к другу на протяжении долгого времени самые разнообразные и противоречивые чувства?

У нарциссического клиента всегда есть страх близости, страх, что его отвергнут, оборвут, соблазнят, а потом бросят. Задача терапевта — ничего не делать в этой ситуации, а просто быть. Эта означает; «Я здесь. Я слушаю тебя. Мне стало интересно то, что ты только что сказал, но сейчас мы, кажется, уходим в сторону и я стая хуже понимать тебя. Помоги мне понять тебя лучше.» Это мягкое возвращение клиента к его собственной феноменологии, к его собственным фигурам постепенно помогает клиенту учиться прислушиваться к себе. Терапия — это процесс выращивания внимания и уважения к себе и обучение чувствительности к процессу и у клиента, и у терапевта.

Нередко нарциссические клиенты путаются и стыдятся, если не могут в начале сеанса четко сформулировать проблему. Возникает впечатление, что им кажется, что пришли они зря и права на внимание не имеют. Как будто пришли в гости без подарка. Очень важно, чтобы клиент научился приходить без текста, чтобы ценность достижении терапевтического контакта не была продумана заранее, а рождалась непосредственно в контакте. Важными словами терапевта, помогающими клиенту немножко расслабиться, «потерять форму», начать дышать и перестать чего-то достигать, могут быть такие как: «Я от тебя сейчас особенно ничего не ожидаю… Ты вполне можешь не знать, о чем прямо сейчас начать говорить. Я и сам не очень представляю, о чем сегодня будет наша работа, я только могу быть внимательным я помогать тебе осознавать то, что происходит с тобой…» Простые фразы способны снизить пафосность вопроса об эффективности терапии. Но для этого терапевту важно поработать с собственной нарциссической составляющей, справиться со страхом не быть идеальным терапевтом, допускать для себя возможность ошибаться и говорить об этом клиенту: «Важно, чтобы ты следил за тем, чтобы мы говорили о вещах, интересных тебе, ведь я могу увлечься собственными соображениями».

Когда переживается первый шок, связанный с тем, что терапевт оказывается еще и человеком, можно начать двигаться дальше к встрече двух людей, которые отличаются друг от друга, но которых это не разрушает, и не разрушает их контакт. В этой зоне мы можем переживать разные чувства, в том числе и негативные, но это не является катастрофичным.

Чтобы подвести итог сказанному, скажу коротко еще раз про позицию терапевта в работе с нарциссическими клиентами: дистанцированное ненавязчивое эмпатическое выслушивание, сдержанное, спокойное и стабильное; хорошее понимание того, что клиенту очень трудно говорить о
своем внутреннем мире и оживлять детские воспоминания: понимание, что это длинная медленная работа, в основном работа в зоне пре-контакта: нужно прожить все это в зоне «средних чувств», без особого размаха, очарований и нарциссического самоутверждения терапевта, без ожиданий немедленной эффективности, организуя пространство, где высшим терапевтическим ресурсом является человечность со всем ее несовершенством.
Бубер М. (1923) Я и Ты // Бубер М. Два образа веры. М.: Республика, 1995, 15-92.
Ван дер Риет В. Взгляд гештальттерапевта на стыд и вину // Гештальт-97. М., 1997, с. 12-23.
Калитеевская Е. Ресурсы творческого несовершенства // Гештальт-97. М., 1997, с.35-42.
Кохут X. (1968) Психоаналитическое лечение нарциссических расстройств личности: принципы систематического подхода // Антология современного психоанализ. М.: ИПРАН, т.1, 2000, с. 409-429.
Перлз Ф. (1969) Эго, голод, и агрессия. М.: Смысл. 2000.
Польстер И., Польстер М. Интегрированная гештальт-терапия. М.: Класс, 1997.
Резник Р.В. «Порочный круг» стыда: альтернативный гештальт-подход // Российский гештальт. Новосибирск; Москва, 1999, с.9-24
Фром И. Гештальт-терапия и «Гештальт» // Гештальт-94. Минск. 1995, C.8-J4.
Хензелер X. Теория нарциссизма // Энциклопедия глубинной психологии. М: MGM-Interna, т. 1, 1998, с.463-482.
Хломов Д. Динамическая концепция личности в гештальт-терапии // Гештальт-96. М., 1996, с.46-51.
Хломов Д. Индивидуальная история нарциссизма // Гештальт-97. М, 1997, с.24-28.
Эриксон Э. (1964) Идентичность: юность и кризис. М.: Прогресс, 1996.
Kohut H. The Analysis of the Self. N.Y., 1971.
Yontef C.M. Awareness Dialogue and Process. 1993.

Статья взята из сборника
Московского Гештальт Института
«Гештальт 2001»
http://www.gestalt.ru/ 
Размещена с согласия автора.

Гештальт и когнитивно-поведенческая терапия.

Гештальтист о когнитивно-поведенческой терапии.

 Как-то коллега, занимающаяся когнитивно-поведенческой терапией попросила написать на сайт несколько абзацев для сравнения этих направлений психотерапии. Вот что получилось.

Итак, встретились две противоположности: вода и камень, лед и пламень, Гештальт и  КПТ.

Разница между двумя этими школами в наибольшей степени обнажает основную расщепленность-дихотомию современной психотерапии – работа  с симптомом или отношениями. Если КПТ сосредоточена на конкретной боли и больше идентифицирует себя с медицинской моделью, то Гештальт сосредоточен на отношениях. В этом смысле изменения с точки зрения гештальттерапии происходят как побочный симптом развития отношений в процессе терапии.

КПТ ассоциируется с КПД. Коэффициент полезного действия в когнитивно-поведенческой терапии действительно велик (в лечении конкретного симптома)  и даже достаточно измеряем. Хорошо разработаны и приборы- измерители – всякого рода опросники. Но вот эффект лечения может быть нестойким и нет гарантий, что симптом не вернется в каком-нибудь новом обличье. Также вызывает беспокойство, что с симптомом когнитивный терапевт обращается расточительно, например, проводя технику десентизации со страхом собаки у ребенка. Ведь симптом – это богатство клиента, его выгода, и он имеет свой смысл структуре личности клиента. Не проясняя этот смысл, терапевт рискует разбазарить важные ресурсы клиента.

Очевидный и несомненный плюс КПТ: структурированность и возможность действовать по алгоритму снимает тревогу терапевта. Особенно это важно начинающему специалисту. Однако в форс-мажорных обстоятельствах психотерапевт теряется. Стремление же поддерживать структуру и действовать по плану может обесцветить интерес, снизить живость процесса, любопытство к исследованию чего-то непредвиденного как у клиента, так и у терапевта.

С точки зрения гештальта и теории контакта КПТ – это хорошо разработанная программа для работы с интроектами – всякого рода долженствованиями и запретами, полученными от фигур, значимых для человека в прошлом, с помощью которых человек отказывается от возможности удовлетворить значимые для себя потребности. Интроекты как правило, находятся в опыте человека в хорошо вербализованном, но часто в неосознаваемом виде. КПТ, называя их автоматическими мыслями, предлагает последовательную методику по осознаванию, переработке и присвоению этого опыта.

Однако, гештальтист, отдавая должное тщательности и последовательности методики, задается вопросом: «А куда же девать огромные пласты человеческого опыта, которые не были вербализованы и остались в теле, то есть переживания ребенка, не умеющего говорить?» В КПТ этот опыт остается за скобками.

И, наконец, еще один вопрос – как же обходиться с тем, что терапевт для клиента в КПТ – это тот, кто знает лучше, что нужно клиенту? Ведь тогда он становится родительской фигурой. Вслед за этим следует возвеличивание терапевта, он становится всемогущим и идеальным. В таком раскладе клиент занимают позицию «наоборот»: беспомощный, растерянный, бессильный. Дальше терапевт должен удерживаться в рамках этой роли и поддерживать иллюзии клиента, либо ждать, когда выявится негативный перенос, то есть когда клиент свергнет терапевта с пьедестала и обрушит на него всю мощь своей агрессии. Если этого не случится в терапии, то может произойти в жизни клиента в виде отыгрывания, т.е. ухудшения жизненных обстоятельств клиента. Однако, эти тонкие моменты, которые объективно существуют в любой переносной ситуации, также остаются за скобками обсуждения и игнорируются.

Подводя итоги, можно сказать в целом следующее. КПТ – это анализ, это логика и рационализация, структурированность, жесткая заданность целей, конфуцианство и поддержка стремления человека перекроить себя до неузнаваемости.

Гештальт – это целостность, холизм, синтез, преобладание творчества над логикой, спонтанность и незапланированность. Это толерантность к неопределенности, Дао и разрешение себе быть собой.

Что вам ближе? Выбирайте.

Вклад Изадора Фрома в теорию и практику Гештальт терапии

Он не видел необходимости искать что-то новее и лучше чем Гештальт терапия. В чем действительно нуждается Гештальт терапия, так это в меньшем заимствовании чужих техник и методов и в большем развитии своих собственных. Как мы можем дать возможность клиенту пережить опыт того, что в психоанализе принято передавать путем интерпретации? При прочтении того, что этому конгрессу пришлось представить под заголовком: «50 лет Гештальт терапии», я заметил, что это выступление – единственный вклад, который связан с основателями этой 50-летней терапии. Это было чем-то удивительным, так как, насколько я знаю, даже по прошествии полувека все еще не было достаточно изучено, каков, например, был интеллектуальный вклад Лауры Перлз в развитие теории и практики Гештальт терапии. Также, до сих пор открытым остается вопрос о том, какое влияние оказал Поль Гудман на концепцию Гештальт терапии. Кто что сделал для реализации последовательной и глубокой практики психотерапии помимо новой гипотезы и понимания Фрица и Лауры Перлз? То, что мы сегодня знаем как Гештальт терапию, определенно не было работой одного человека, и я считаю, что, изучая различный индивидуальный вклад тех, кто основал, и тех, кто развивал Гештальт терапию, мы можем немного лучше понять наши профессиональные различия. Одной из этих основных сил, стоящих за Гештальт терапией, и одним из тех, чей вклад до сих пор не полностью изучен и осознан, является Изадор Фром. Он – один из «исконных членов» Нью-Йоркской исследовательской группы Гештальт терапии (1). Несколько лет назад он отошел от дел после 35 лет практики и преподавания Гештальт терапии. Он живет в Нью-Йорке. Богатые знания в теории и практике Гештальт терапии, которые он накапливал и развивал в течение более чем 35 лет терапевтической практики, он передал нескольким поколениям Гештальт терапевтов в США и в Европе. Изадор был превосходным учителем. Поэтому удивительно, что он никогда ничего не публиковал. Когда я спросил его о причинах этого, он ответил на мой вопрос примерно так: «Я не писатель. Я пришел из устной традиции. Я испытываю трудности с абстрактным мышлением. Мне требуется человек, которому я адресую свою речь. Я боюсь печатать то, в чем могу ошибаться.» (Фром-Мюллер, 1991). Похоже, это опасение является общим среди его студентов и Гештальт терапевтов в целом. Помимо других причин это, конечно, происходит оттого, что они осознают, что Гештальт терапия сделала несколько действительно новых теоретических утверждений о природе психотерапии, которые нуждаются в дальнейшем исследовании и развитии, прежде чем можно будет обоснованно написать об этом. Все что я хочу сделать здесь – это представить вашему вниманию шесть пунктов, которые я считаю важными составляющими вклада Изадора Фрома. Мое мнение основано на моих заметках, которые я делал в течение шести лет обучения у него, на известных интервью с ним в «Изустной Истории» Эдварда Розенфельда, на выступлении Изадора Фрома , названном «Реквием по Гештальту», а также на магнитофонных записях его лекций и на интервью, которое я взял у него летом 1991 года. Изадор Фром как преподаватель и исследователь Гештальт терапии. Карьера Изадора Фрома в качестве терапевта и преподавателя Гештальт терапии началась в 1952 году. Несколько клинических психологов из Кливленда услышали о новых интересных идеях психоаналитиков Фрица и Лауры Перлз, и об их маленькой дискуссионной группе в Нью-Йорке. Они пригласили Фрица Перлза и доктора медицины Поля Вайза провести семинар в Кливленде. Нью-йоркцы, должно быть, действительно произвели впечатление на психологов с самого начала, так как их попросили обучить тому, что сложилось в Нью-Йорке под названием «Гештальт терапия». Когда первая учебная группа по обучению Гештальт терапии вне Нью-Йорка была почти организована, Изадор Фром был отправлен Фрицем Перлзом преподавать постоянную основу того, что в этом месте развивалось под таким названием. Ознакомившись с теорией Гештальт терапии на дискуссионных вечерах ее основателей, а также благодаря индивидуальной терапии у Фрица и особенно у Лауры Перлз, Изадор также был подготовлен, учитывая имеющийся у него багаж философских и, особенно, феноменологических исследований, чтобы выполнить это задание. В течение более чем десятилетия он приезжал в Кливленд дважды в месяц, останавливался там на несколько дней и, в сущности, давал желающим стать Гештальт терапевтами, кроме семинаров и теории, одну или две индивидуальных сессии каждый уикэнд. Эрв Польстер описывает эту ситуацию: «С Изадором мы имели основательность и непрерывность. Он не навязывал действие шамана. В те годы, когда мы были с ним, мы просто расцвели. Я ощущал, что чувствительность Изадора была очень необычной. Мне трудно вспомнить, чтобы Изадор когда-нибудь просил меня о чем-то, что я не был бы способен сделать. Когда он просил меня сделать что-то, это было похоже на выпускание птицы». (Польстер-Польстер-Вайсонг, 1982). Практически невозможно более точно описать терапию Изадора. Терапевтический стиль Изадора Фрома отличается его постоянным вниманем к интеграции индивидуальности клиента. У меня осталось впечатление о нем как о необычайно творческом в его терапевтических интервенциях, и, в то же время, аккуратном в подборе слов и примеров. Как учитель он ставил во главу угла свой практический опыт, который, как вы можете убедиться, он всесторонне отразил в структуре новой Гештальт терапевтической концепции. Он также иногда мог быть странно консервативен как учитель. Сущность его Гештальт терапевтических лекций зачитывалась вслух из книги, которую он в шутку называл «Библия»: «Это не тот текст, который вы легко сможете интроецировать. Вам придется пережевать его. Вам придется ассимилировать его. Слово за словом. Тогда вы обнаружите, что это не намного сложнее, чем объект, который он описывает. Когда же вы вернетесь к тексту, вы обнаружите, что все это здесь: вам останется только прочитать его». (Фром-Мюллер, 1977, 83). Такие чтения Фрома, непосредственно дополненные практическими примерами и дополнительными теоретическими комментариями, были не только наиболее захватывающей и информативной частью лекционного опыта для будущего Гештальт терапевта, но также содержали определенный воодушевляющий политический элемент. Представьте ситуацию в начале семидесятых: Гештальт терапия стала популярной в расцвет «Власти цветов» и движения за развитие человеческих возможностей. Девиз Фрица Перлза в то время был такой: «Освободи свой ум и соприкоснись со своими чувствами». Обсуждение теоретических концепций, к сожалению, заклеймили как «полоскание мозгов». «Моя голова – одна из лучших частей моего тела» (Фром-Мюллер, 1977, 83), говорил Изадор Фром шутливо. Более серьезно он говорил так: «Гештальт терапевты должны больше объяснять, что они делают, и почему именно это, а не что-то другое». (Фром, 1985). Он казался убедительным, когда ссылался на Курта Левина, который говорил, что наиболее практичная вещь – это хорошая теория, потому что она позволяет вам сориентироваться в своих дальнейших действиях. И иллюстрировал это яркими примерами. Основой теоретической ориентации Изадора Фрома в Гештальт терапии было не что иное, как второй том «Гештальт терапии», преимущественно написанный Полом Гудманом (Перлз и др., 1951). Не меньше, но и не намного больше. «То, в чем нуждается Гештальт терапия – это в меньшем заимствовании чужих техник и методов и большее развитие своих собственных» (Фром, 1985), говорил он решительно, и эта реплика была явно адресована Фрицу Перлзу. Начиная с семидесятых годов, Изадор Фром стал для Гештальт терапии кем-то вроде адвоката для защиты и поддержки, как он думал, двух лучших идей Фрица Перлза, а именно, использования Гештальт психологии в теории и практике психотерапии, и «несогласия с идеей суперэго и его понимания суперэго как следов ранних интроектов, которые приводят к необходимости новой терапии». (Фром, 1985) Критика Перлзом писхоанализа и его новые идеи о психотерапии привели к необходимости поиска нового методологического подхода, который Изадор Фром обобщил в следующем вопросе: «Как мы можем дать клиенту пережить в опыте то, что в психоанализе принято передавать путем интерпретации?» (Фром, 1985). Другая задача заключалась в развитии терминологии, которая согласовалась бы с новой теорией Гештальт терапии, или, как Изадор Фром выразил это: «Как Гештальт терапевт, вам позволено даже сталкиваться с трудностями, но, владея научной терминологией, вы даже можете их преодолеть. (Фром, 1985). Основной ключ для осуществления этой задачи – это понимание Теории Селф. Для Изадора Фрома это прежде всего означает следующее: «Иметь дело с пониманием различных функций человеческого животного организма (в специфической области) и их нарушениями». После 35 лет исследований он смог заявить: «Любая Гештальт терапевтическая интервенция может быть объяснена в соответствии с одной из следующих функций: эго-, ид- и персоналити-функция». (Фром, 1985). Я продолжу разъяснять уникальное понимание Изадором Фромом этих функций более подробно. Его вклад в теорию Селф, функций эго-, ид- и персоналити-. Для Изадора Фрома точное использование слов было решающим. Он утверждал, что все терапевтические школы имеют дело с одними и теми же феноменами. Вот почему существуют точки соприкосновения. Но за тонкими различиями в значении слов часто лежит принципиальное теоретическое, а главное, практическое различие. Фундаментальное отличие от других школ лежит в том, что Гештальт терапия обозначает термином «Селф». В психоанализе «Селф» преимущественно обозначает ид (подсознательное). Неоанализ подразумевает под «Селф» межличностное и личность как таковую. В Гештальт терапии «Селф», прежде всего, обозначает эго или эго-функцию. Перлз и Гудман рассматривали категории эго, ид и супер-эго просто как различные аспекты Селф, как «три основных этапа творческого приспособления» (Перлз и др., 1951, глава 10.5). В 15 главе «Гештальт терапии», тем не менее, описывается потеря эго-функции, на которую Гудман и Перлз ссылаются как на ключевую причину невроза (Перлз и др., 1951, глава 15.1). Но Перлз и Гудман не пошли намного дальше в изучении того, каковы могут быть общие последствия потери эго-функции и какое влияние это оказывает на персоналити и функцию ид. Именно Изадор Фром посвятил себя этой задаче и преобразовал результаты своих исследований в теоретическую и методологическую систему первого порядка. Он начал с подчеркивания идеи, что эго, ид и персоналити не являются чем-то реальным, расположенным в пространстве, а являются основными обобщениями фигура-фон образований поля человеческого животного организма. Вот почему он называет их функциями. Три функции Селф состоят в идентификации себя: — в чем я нуждаюсь на уровне самых основных, сиюминутных ощущений (ид-функция) — чего я хочу или чего не хочу (эго-функция) — кем я являюсь или кем не являюсь (персоналити функция). Изадор Фром выделяет качественное различие между тремя этими функциями. Он подчеркивает главное место функции эго по отношению к ид- и персоналити-функции, потому что в потере эго-функции кроется причина всех психологических страданий. Эта потеря означает, что личность теряет направляющую способность. В связи с этим Изадор Фром говорит о «потере эго-функции, а не о ложной функции или дисфункции, потому что мы не можем исправить или осудить пациента. Мы только позволяем ему идентифицироваться с его функцией» (Фром, 1985). В отличие от эго-функции, которая может быть потеряна, Изадор рассматривает ид- и персоналити-функции как нечто другое: «Они нарушаются в результате потери эго-функции. Потеря эго-функции ведет к нарушению функции ид и нарушению функции персоналити, и именно это мы можем наблюдать на границе контакта». (Фром, 1985). Эта дифференциация имеет большое практическое значение, так как нарушение функции ид и персоналити информирует терапевта, на что обратить внимание. «В терапии нам приходится начинать работать с ид-функцией или с функцией персоналити. После этого вы поймете, какова причина этого нарушения. Оно проистекает и следует из потери эго-функции, которая может иметь четыре варианта: конфлюэнция, ретрофлексия, интроекция, проекция. Вы должны иметь в виду, что проекция, интроекция и т.д. не являются формами поведения. Это особые способы, с помощью которых человек ощущает самого себя в окружающей среде» (Фром, 1985). По логическим основаниям в концепции поля организм-среда существуют только четыре основных способа получения опыта. Фром здесь расходится во взглядах с Гудманом и Польстером. Он говорит: «Вы можете чувствовать, будто что-то находится внутри, что на самом деле лежит вовне. Это интроекция». (Фром-Мюллер, 1977, 83). «Или, вы ощущаете что-либо снаружи, а оно принадлежит вашему организму. Это – проекция». «Или, еще, вы можете не чувствовать границ между своим организмом и окружающей средой. Это – конфлюэнция». «Вы можете ощущать фиксированные границы без постоянного обмена. Это означает ретрофлексию». (Фром-Мюллер, 1977, 83) В связи с этими теоретическими и абстрактными знаниями возникает такой вопрос: Как терапевт преобразует их для своей терапевтической практики? Сказать клиенту: «Вы сейчас проецируете (интроецируете)» — не самая элегантная из Гештальт терапевтических интервенций. Наиболее приемлемым вариантом будет поддержать клиента и помочь ему или ей прочувствовать, как он/она проецирует или интроецирует в данный момент фигура-фон конструкции. Но можно ли это проделать без интерпретирования и избежать, таким образом, опасности, что клиент интроецирует точку зрения терапевта? Модель эго-, ид- и персоналити функций, предложенная Изадором Фромом, дает структуру этого способа коммуникации в терапии. Она связывает три основных уровня терапевтической интервенции друг с другом и размещает их в некоторых категориях вопросов. Таким образом, ид-функция информирует Селф о спонтанных потребностях организма. Здесь уместен вопрос: Что ты чувствуешь, что взволновало тебя? Функция персоналити «означает, что человек осознал и ассимилировал свою историю и присвоил ее. Это моя привычка, моя мысль, и т.п.» Здесь будет уместен вопрос: Кто ты? Каким ты стал? Эго-функция связывает ид- и персоналити функцию и приводит к вопросу: В чем я нуждаюсь и хочу сделать (ид-функция)? Кем я должен быть, чтобы достичь этого (персоналити функция)? «Эго-функция как бы оворит: Это я – после прохождения через сопротивление». Проиллюстрируем это примером: Клиент говорит: «Я нуждаюсь в терапии» и явно сдерживает свое дыхание. Терапевтическая интервенция возможна на уровне эго, а также на уровнях ид- и персоналити. На уровне ид-функции откликом может быть: «Что ты ощущаешь в грудной клетке?» На уровне эго-функции: «Ты хочешь получить терапию?» Или, на уровне функции персоналити: «Ты хочешь быть клиентом?» Можно представить, исходя из этого, совершенно абстрактного примера, что этот подход дает ориентировку, но также дает клиенту больше свободы среагировать или отвергнуть интервенцию, проводимую терапевтом, по сравнению с тем, что дал бы, вероятно, интерпретативный подход. В сочетании с четырех-фазной моделью Поля Гудмана, модель эго-, ид- и персоналити-функции Изадора Фрома предоставляет точный и эффективный методологический инструмент. Четырех-фазная модель, разработанная Полем Гудманом, дополняет хронологическую структуру ориентации в этом фигура-фон образовании, облегчая понимание того, когда именно произошла потеря эго-функции. Однако, фромовская модель функций эго-, ид- и персоналити, информирует о том, как именно была потеряна эго-функция и обеспечивает навигационную поддержку, помогая терапевту систематизировать свою речь и структуру терапевтической интервенции. Только применение этой модели терапевтической практики позволило бы вам понять методологическое влияние этого величайшего теоретического вклада. К тому же, эта концепция отлично подходит для диагностических целей. Проект Изадора Фрома по проведению Гештальт-терапевтической диагностики. Следующее утверждение Поля Гудмана можно считать предпосылкой, на которой основана Гештальт-терапевтическая диагностика. «Текущая ситуация всегда являет собой пример всей действительности, которая когда-либо была или будет. Поэтому мы можем задать нашему клиенту обычный вопрос, касающийся структуры его опыта и поведения: как он или она чувствует или справляется со своим организмом, своим окружением и как реализует свои потребности?» (Перлз и др. 1951, глава 15.2). В клиническом контексте, обобщенный диагностический вопрос будет таким: «Какое нарушение в установлении контакта, какая потеря эго-функции делает этот опыт необходимым или возможным?» В течение более чем 35 лет работы Изадор Фром намеревался «развивать типологию опыта человеческого животного организма в актуальной (клинической) ситуации». Он использовал для этого идею и структуру четырех-фазной концепции Гудмана, а также разработанную им самим модель эго-, ид- и персоналити-функций, которая была описана выше. Я приведу несколько примеров, исходя из этой, довольно дифференцированной, но не полностью доработанной типологии: По Фрому, личность с «нарциссической» структурой опыта можно, в терминах Гештальт терапии, описать как того, кем здоровая конфлюэнция переживается как опасность, особенно на уровне полного контакта. Нарциссическая структура опыта может восходить к потере в прошлом эго функции, обязанной прививанию страха и угрожающей конфлюэнции на фазе полного контакта. Этот страх, по существу, избегается, благодаря более или менее сильной ретрофлексии. Это, в свою очередь, прячется под дальнейшими наслоениями приобретенных реакций. Такой страх быстро становится явным, если, например, личность с нарциссической структурой опыта попросить использовать слово «мы». Это покажет невыполнимость такого задания для нее. В силу привычки, клиент будет защищать свою эго-структуру с неожиданно большой энергией. Эта неспособность выдерживать конфлюэнцию также, по словам Фрома, является главной причиной, по которой классический психоанализ мог обращаться с нарциссической структурой личности, только отбросив свое методологическое представление, так как такие личности с трудом поддаются использованию переноса, необходимого для аналитического метода. Напротив, они реагируют вспышкой агрессии, защищаясь от такой близости и психической связи. Очарование этого проекта Гештальт терапевтической диагностики в том, что фромовские диагностические категории, во-первых, терминологически согласованы с теорией Гештальт терапии и, во-вторых, в то же время, они предоставляют основные руководящие принципы для терапевтической процедуры. Следующий пример предназначен для демонстрации этого. Изадор Фром утверждает, что личность с «психопатической структурой опыта» — та, чья ид-функцияимеет следующее специфическое критическое нарушение: «Психопат не может почувствовать чужие потребности и, по существу, не ощущает вину или беспокойство». (Фром, 1985). Естественный «стоп-сигнал», оповещающий о чужих границах, очевидно, потерял свою надежность. Понимая это, Гештальт терапевт пытается дать возможность пациенту почувствовать потребности других. Но осознание этих чужих потребностей вызывает у клиента тревогу. Помочь пациенту прожить эту тревогу лучше всего будет через работу с его сновидениями. Также, с психопатами, обращает наше внимание Фром, классический психоанализ не эффективен, потому что для психоаналитической терапии необходимо суперэго. У психопата по определению этого нет, с точки зрения Гештальт терапии. Личности с психопатической структурой имеют тенденцию терять чувство контактной границы с другими. (Фром-Мюллер, 1977, 83) Истерическая структура опыта также может быть описана в характерных для Гештальт терапии терминах. По Фрому, истерический чувственный и поведенческий паттерн зарождается из потери эго-функции, которая происходит, когда ажитация плюс недостаток поддержки случаются до конфронтации. В этот момент тревога, связанная с фазой установления контакта, становится причиной интроецирования. Если такая последовательность событий становится привычной, в тот момент, когда было бы необходимо ощущение контактных границ, переживается конфлюэнция. Поэтому истерическая структура опыта и поведения описывается через структуру конфлюэнтного опыта. Люди, у которых развиты такие структуры, склонны переключаться с одного предмета на другой. Они быстро усваивают чувства окружающих. Они охотно делают перенос. Они заглатывают утверждения и интерпретации; они не способны открыто противостоять другим. Они чувствуют недостаточную безопасность, чтобы сказать «нет». Они не имеют опоры, которая позволила бы им попросить больше информации. Они вынуждены выведывать с помощью поступков то, о чем не могут прямо спросить. В этом контексте терапевтическая интервенция должна быть такой, чтобы дать клиенту время и поддержку для задавания вопросов и т.д.. Основное значение этой методологической концепции «поддержки» в Гештальт терапии хорошо проиллюстрировано точкой зрения Изадора Фрома на пограничные структуры опыта. По его мнению, базовые пограничные структуры опыта проистекают, в сущности, из неспособности человека доверять тому, что идет извне. Их собственный ранние намерения и опыт столкнулись с фатальной нехваткой поддержки от важных для них людей, выражавшейся, например, в таких словах: «Ты ведь не хочешь этого, не так ли». Получая такую, сбивающую с толку реакцию из внешнего мира, их стремление действовать теряет свою уверенную, соответствующую обстоятельствам форму, и, вместо этого, наступает их полное недоверие. Но, в отличие от шизофренической структуры опыта, воспринимающая способность в пограничной структуре опыта остается в условиях опасности почти сохранной. Поэтому, в случаях пограничной структуры опыта, терапевтически существенно поддержать клиента на любом примере в его/ее волевой и активной эго и персоналити-функции. Развивая типологии структур человеческого опыта в клинике, Изадор Фром имел обширную территорию для деятельности. Его работа не завершена. Он ставил доскональность выше завершенности. Но он продемонстрировал возможность создания типологии эмпирических структур, а также то, что она совместима с Гештальт терапией и применима в терапевтических и диагностических целях. Эта работа позволила нам взаимодействовать с коллегами из других школ, не отказываясь, при этом, от нашей собственной терминологии и теоретических взглядов. Работа со сновидениями в Гештальт терапии. Что касается сущности классического психоаналитического метода, а именно, использования сновидений в психотерапии, Изадор Фром вынес на рассмотрение представление, альтернативное психоаналитической точке зрения, а также точке зрения Фрица Перлза. Хорошо известно, что Фриц Перлз рассматривал сны преимущественно как проекцию, или, как он выражался, «экзистенциальное послание». Для Изадора Фрома проблема, связанная с этим пониманием, выглядит так, что не столь важен вопрос, состоятельна ли гипотеза о проекции, сколь важно значение, которое имеет эта гипотеза для терапевтической практики. Работа со сновидениями на основе понимания сновидения как проекции, очень легко вовлекает терапевта в роль режиссера, а значит, ему приходится дистанцироваться от непосредственного контакта с клиентом здесь и сейчас, чтобы инструктировать клиента, как тому идентифицировать себя с объектом сновидения, или с образами, присутствующими в нем, или участвовать в диалоге с этими элементами сновидения. Проблема, вытекающая из подобного понимания, в том, что таким образом снова, с черного хода, появляется интерпретация – методологическая концепция, от которой Гештальт терапия старалась освободиться. Таким образом, клиент не ориентируется на настоящее и не смотрит в лицо реального другого, кем в этой ситуации является терапевт. Вместо этого он/она уводится прочь из реального контекста по направлению к конструкции сновидения, к воспоминаниям и к прошлому. Другое ключевое нарушение теоретической концепции Гештальт терапии заключается в смещении фокуса сновидения назад к содержанию, к что вместо как, вместо структуры актуального опыта. «Наличествующая структура опыта – это основной фокус Гештальт терапевтической процедуры, то, над чем работают клиент и терапевт в сновидении, а не содержание сновидения само по себе» (Фром-Мюллер, 1977, 83). Изадор Фром предлагает рассматривать события в сновидениях не как проекцию а как ретрофлексию. Какие соображения побуждают его к пониманию сновидения, как он категорически утверждает, как «типичной ретрофлекии», и, в частности, рассматривать пересказ сновидения как признание готовности разрешить эту ретрофлексию? Он опирается на довод Фрейда: «Функция сновидения – охранять сон сновидца. Забывание – функция сновидения. Вопрос в терапевтической ситуации и только в терапевтической ситуации, почему пациент помнит это? Пациент видит сновидения и помнит их, главным образом, для самого себя. Но в терапии это обычно и для терапевта, потому что он хочет, если он помнит это, рассказать это терапевту». (Фром-Мюллер, 1977, 83). То есть, Изадор Фром делает запоминание и пересказ сновидения центральным фокусом терапевтической интервенции. Он утверждает: «Подлинная, врожденная ликвидация ретрофлексии происходит в запоминании и пересказе сновидения в терапевтической ситуации. Человек рассказывает нам посредством сновидения то, что он не способен сказать прямо, иным способом. В личной терапии сновидение и пересказ сновидения служат наименее тревожащим способом ликвидации ретрофлексии». (Фром, 1985). Изадор Фром подчеркивает, что сновидения перед терапевтической сессией и после нее — особенно значимы в этом смысле, «потому что перед и сразу после терапевтической сессии сновидец говорит себе что-то, что не может выразить терапевту». (Фром-Мюллер, 1977, 83). Предпосылкой такого обращения со снами клиента и с их запоминанием является то, что «он понимает и осознает, что он сам является автором этого сновидения, что он сам запоминает сновидение и что он сам решает пересказать сновидение терапевту». (Фром, 1985). Таким образом, ретрофлексия становится осознаваемой и, за счет этого, снова открытой для воздействия. Это соответствует постепенному восстановлению эго-функции, поскольку клиент говорит: «Я тот, кому это приснилось; Я тот, кто хочет рассказать это здесь и сейчас (эго-функция), и именно я ответственен за смысл того, что я собираюсь сказать (функция-персоналити)». Результатом такого способа обращения со сновидением клиента является возвращение фокуса внимания к взаимоотношениям терапевт-клиент здесь и сейчас. Вот где мы можем изучать актуальную структуру опыта клиента. Поэтому Изадор Фром советует терапевту: «Смотрите не только на сновидения и фантазии пациента, смотрите также на себя самого. Вы часто будете обнаруживать в ретрофлексиях пациента через сновидение его несогласие, критику, претензии, но также позитивные чувства, которые пациент не может выразить напрямую, а только через сновидение». (Фром, 1985). Например, если клиенту снится крыса, используя один из любимых примером Фрома, терапевтическая интервенция должна быть не такой: «Представь себя этой крысой!», но скорее такой: «Чем был похож я на эту приснившуюся тебе крысу на последней терапевтической сессии?» Вы не можете не согласиться, что такого рода интервенция скорее поможет клиенту освободиться от сдерживаемых мыслей и чувств и напрямую взаимодействовать с терапевтом, чем дальнейшее развитие невнимания к себе и погружение в мир фантазий и, следовательно, усиленной ретрофлексии. С пониманием сновидений как ретрофлексии Изадор Фром вынес на обсуждение абсолютно новое понимание использования сновидений. Он не просто положил начало дальнейшим способам работы со сновидениями, но также разработал метод работы со сновидениями, который согласуется с теорией Гештальт терапии. Он, таким образом, защитил Гештальт терапию, которая до сих пор развивается, от скатывания назад, к интерпретационным техникам. Психоанализ открыл анализ сновидений как «золотой путь» психотерапии к подсознательному, его значению, и к прошлому. Можно сказать, что Изадор Фром обнаружил не менее «золотой путь» от раскапывания значений и прошлого к настоящему и к непосредственному переживанию подавляющего формирования структуры. Гештальт терапия и психоанализ. Изадор Фром не оставляет сомнений в своей уверенности, что Гештальт терапия имеет крепкие корни в психоаналитической традиции. Этот момент можно проиллюстрировать анекдотом: Когда Изадора спросили, можно ли назвать в его честь аудиторию в Кливлендском Гештальт Институте, он согласился при условии, что в этой комнате будут висеть портреты Фрейда, Ранка и Райха. (Фром, 1985). В 70-е годы для Гештальттерапевтических кругов это было крайне необычным поступком. Несмотря на свое уважение к Фрицу Перлзу, Изадор непримиримо относился к одной из специфических его особенностей, как Фром выражался, каждый день объявлять вчерашние открытия «устаревшими». Как будто, возражает Изадор Фром, работы Фрейда по интерпретации сновидений, или работы Райха по характерологическому анализу вдруг стали бесполезными бросовыми продуктами. Изадор Фром вплоть до завершения своей профессиональной деятельности боролся против такой безграмотной позиции, которая симптоматично отражается в автобиографии Перлза «Внутри и вне помойного ведра». Несколько более снисходительно Фром подходит к основной части: «что Гештальт терапия возникла из попытки преодолеть некоторые ограничения преобладающей тогда разновидности психоанализа. (Фром, 1985). Но, вопреки всем различиям между Гештальт терапией и классическим психоанализом, и другими школами, которые также выделял Фром, он неутомимо боролся за то, чтобы показать сходства и пересечения с другими школами. В одном вопросе научная честность Изадора Фрома поражает. Как никто другой в Гештальт терапевтическом сообществе, он подчеркивает значение Отто Ранка в дальнейшем развитии психотерапии, в целом, и Гештальт терапии, в частности. Перлз и Гудман ограничиваются признанием влияния Отто Ранка в единственном примечании (Перлз и др., 1951, глава 11.6). Работы Ранка были известны основоположникам Гештальт терапии. Но биограф Поля Гудмана, Тейлор Stoehr был первым, кто подчеркнул, что влияние Отто Ранка на Гештальт терапию было по меньшей мере таким же важным, как и влияние Гештальт Психологии (Гудман, 1986, 23). Именно Отто Ранк подчеркнул возможную пользу концентрации на настоящем. Именно он уже в 1920-х годах использовал выражение «здесь и сейчас» в психотерапевтическом контексте. Именно Ранк отвел центральное значение эго и вывел его на передний план теоретической системы. Именно он радикально исследовал границы болезни и различие между здоровым и больным. Отто Ранк поместил творческое желание клиента к выздоровлению на первый план в своей терапии. Именно он расценивал реконструирование прошлого как «содействие неврозу» и утверждал вместо этого, что представленное в настоящем, новое и желаемое должно быть исцеляющим фактором на передовой терапевтической ситуации. Даже несмотря на то, что перлзовское теоретическое развитие разворачивалось частично или полностью независимо от Отто Ранка, остается необъяснимым, почему Гештальт сообщество не должно брать много из этого источника. Для меня нет никакого вопроса, что «Гештальт терапия» (Перлз и др., 1951) с трудом может быть понята без осознания того, что Ранк является основным ее истоком. Изадор Фром как адвокат и предупреждающая фигура. Развитие Гештальт терапии в 1970-х и 1980-х годах вызвало у Изадора Фрома живой интерес. Это стало очевидным, когда, например, он сделал то, чего менее всего можно было от него ожидать. Он выступил публично. Незадолго до окончания своей профессиональной карьеры он выступил с речью в Соединенных Штатах, и позже, в Европе. Эту речь он произнес в необычно резкой манере против того, что, на его взгляд, являлось серьезными ошибками в развитии Гештальт терапии. Одним из объектов его несогласия была широко распространенная связь Гештальт терапии и работы с телом. Выражение, с которым он произносил слово «телесная работа» многое говорило о том, что он об этом думал. Затем, уже менее натянуто, Изадор сказал, что Гештальт терапия была задумана главным образом для того, чтобы сделать проницаемыми границы между телом и разумом. И добавил: «Мы успешно сделали это». В глазах Изадора Фрома, телесная работа очень легко может привести к «усилению разграничения тела и разума под видом развития» (Фром, 1985) и, таким образом, способствовать непростительному шагу назад. С большей теоретической аргументацией: «Изменение позы не меняет ничего, кроме позы. Поза – функция персоналити!» (Фром, 1985). Поза человека таким образом отражает настоящий опыт индивида и не может быть изменена просто с помощью телесной модуляции и манипуляции. Структура опыта, которая выражается в его позе, показывает, кем он является в данный момент. Вильгельма Райха часто используют как хороший аргумент в поддержку применения телесной работы в сочетании с Гештальт терапией. Изадор Фром выступает против этого анти-исторического взгляда: «Гештальт терапия работает без модели хорошей здоровой позы. Вильгельм Райх учил нас значимости ретрофлексии, но мы не согласны с его взглядом на тему непосредственной манипуляции с организмом, потому что эта установка создает отношения между клиентом и терапевтом. Потому что снова что-то делается по отношению к кому-то и как таковое формирует характер». (Фром, 1985). Возможно, именно благодаря настойчивым словам Изадора, распространилась весть о том, что Гештальт терапия и биоэнергетика не являются легко совместимыми. Впрочем, он также был озабочен другими разработками. Пресловутое сходство между Гештальт терапией и «центрами роста» отображало для него упадок Гештальт терапии. Гештальт терапия имеет дело не с развитием, а с нарушениями, говорит он. «Терапия – незначительная банальная дисциплина, необходимая, но банальная. Задача человеческого животного организма – выжить. В соответствии с этой задачей он развивается». (Фром, 1985). Это происходит само собой на благодатной почве. Гештальт терапия, таким образом, не является методом самореализации; это не способ формирования личности и не способ достижения личного счастья. Это просто помощь в преодолении препятствий в развитии – а не набор инструкций для саморазвития. Существует также еще один пункт, который встречает непонимание и сопротивление среди Гештальт терапевтов. Согласно Изадору Фрому, Гештальт терапия преимущественно не является групповой терапией, потому что терапевтическая работа в группе имеет свойство увеличивать сопротивление клиента. Более того, очень многое остается неразрешенным между участниками группы. Индивидуальная терапия в групповом контексте позволительна только если терапевт очень тщательно заботится о том, чтобы уделять внимание каждому участнику. Прежде всего, очень важно обеспечить, чтобы клиент не получал в группе тот же болезненный опыт, который был у него в его родной семье. Изадор неутомимо предостерегал от неправильного понимания эксперимента в Гештальт терапии. Он определяет это так: «Мы не изменяем поведение клиента. Мы не подразумеваем, что клиент делает что-то, что он выполняет упражнение. Мы делаем возможным опыт в пространстве, в котором вместо возбуждения ощущается тревога. Мы называем Гештальт терапию «экспериментальной терапией» по причине того, что таким образом мы избегаем интроекций клиента. Мы просто предлагаем, и не более того, так, что он может пережить в опыте то, что иначе было бы проинтерпретировано». (Фром, 1985). Относительно его попыток сделать ясной терминологию, позвольте мне привести последний пример. К удивлению многих квалифицированных Гештальт терапевтов, Изадор многократно подчеркивал, что Гештальт-терапия – не процесс-ориентированная терапия. Потому что мы не наблюдаем и не переживаем процесс! Мы наблюдаем меняющуюся границу; мы называем ее границей контакта. Она находится в постоянном движении. Проецирование, например, не является процессом. Это способ существования в поле окружающей организм среды. Путем проживания каждого момента Гештальт активно создан – это не просто так случается». (Фром, 1985) Усилия Изадора Фрома по поводу четкого использования терминологии не имели никакого отношения к тревоге «старейшины» Гештальт терапии, удаляющемуся от профессиональной жизни. Изадор знает о силе слов и о том, как через их употребление старые традиции и ошибки могут прокрасться в практику. Его усилия относительно разработки подробного языка Гештальт терапии приостановлены, и возможность дальнейшего развитие этого наследия была возложена на нас. Основной мотив столь сильной приверженности Изадора к очищению языка и теории заключается, по моему мнению, в его опыте и признании того, каким полезным и ценным может быть метод Гештальт терапии, особенно, когда используется его суть. Изадор Фром практиковал и преподавал более 35 лет. В конце своей профессиональной карьеры он говорил, что не считает необходимым для себя искать что-то новое и лучшее, чем Гештальт терапия, как, к сожалению, стараются делать те, кто только знаком с ее техниками и методами. С его точки зрения, они, таким образом, игнорируют неоценимо богатый источник Гештальт терапии, который особенно мог бы раскрыться для них через концентрацию на фундаментальных центральных теоретических идеях. В соответствии с определением ученого, которое дает Поль Гудман (Гудман, 1972), Изадор Фром – настоящий ученый, один из тех, кто настойчиво добивается связи познания со своим собственным персональным опытом. Главным образом, это означало ежедневную психотерапевтическую практику на протяжении последних лет. Это означало изучение соотношения новых теоретических обобщений с феноменами терапевтической реальности. Это означало тонко детализированную работу, а также перестройку неиссякаемого богатства феноменов. Это не была работа для быстрой известности, а отдельное исследование в серьезной Гештальттерапевтической практике. Пятьдесят лет спустя не остается сомнений, что Фриц и Лаура Перлз открыли для нас корни Гештальт терапии. Поль Гудман внес обширное систематическое обоснование. Изадор Фром заслужил признание путем систематического развития Гештальт терапии применительно к клинической практике.

Взрывы в твоем городе

29 марта два взрыва в метро унесли жизни нескольких десятков людей. Эти люди еще вчера планировали, что они будут делать в понедельник на работе. Думали о долгожданном летнем отпуске. Радовались солнечному весеннему деньку. Встали как всегда – кто-то позавтракал, а кто-то решил выпить утреннюю чашку кофе на работе. Кто-то привычно ворчал на сына – школьника, а кто-то обсуждал с женой, когда открывать дачный сезон. Утром – «на автомате» — поехали по привычному маршруту на работу – на учебу – по своим будничным делам. И все…Остановка пути. Внезапная, резкая, очень неожиданная. На полном ходу еще молодой, полной энергии и сил жизни. И даже если уже и не очень молодой – но точно Жизни.

Когда такие события происходят в моем городе, да еще и в местах моих привычных маршрутов, меня на какое-то время  «накрывает» тревогой. Тревогой безысходности. Ощущением полной неопределенности своего существования. Ведь обычно эти вполне здравые мысли – о том, что ничего в жизни невозможно знать заранее и наверняка, и что «все под Богом ходим» и что в любой момент твоя жизнь может оборваться по совершенно независящим от тебя причинам – наша психика вытесняет из сознания. Как избыточные для нашего и так переполненного ежедневными стрессами организма. Но вот – происходит катастрофа в непосредственной близости от нашей сферы обитания – и все. Остановка. Сумбур, страх. Как из этих мало-приятных ощущений выбираться?

Прежде всего, попробовать опознать свою привычку постоянно сбегать из «настоящего».  Чтобы проверить, есть она у вас или нет, попробуйте в течение дня отмечать обычный ход своих мыслей. И то, насколько вы ощущаете свое тело. Тело – источник всех наших жизненных движений – на всех уровнях бытия. Все всегда начинается с телесных ощущений. И только потом мы конвертируем свои ощущения либо в мысли, либо в чувства, либо в эмоции, которые затем как-то размещаем в том или ином своем поведении. Когда тело наше – более чем менее здорово — мы часто живем так, как будто единственный «жилой этаж» нашего телесного «дома» — это голова. Конечно – мы ведь ею и думаем, и говорим, и кушаем. А еще нюхаем – слышим – дышим. Но ютиться в «центре управления», пренебрегая просторами других своих внутренних пространств, по-моему, неразумно. Ведь телесные ощущения – поза, опорность, напряжение или комфорт – непосредственно влияют на нашу «головную продукцию». И, пожалуй, тело – это единственная наша часть, которой можно доверять «здесь и сейчас». Мысли, эмоции, планы и воспоминания постоянно «растаскивают» нас по векторам Времени. А тело – оно существует в реальности нашего настоящего.  И в тревоге, о которой здесь пишу, взволнованную и напуганную «голову» точно можно поддержать опорой сейчас на свои ноги – и простенькой такой мыслью: «Я сейчас – жив» «Уход» в тело останавливает тревожный звон мыслей. Ты вдруг начинаешь чувствовать реальную опору своего стула, твердость и надежность – сейчас! – пола под ногами. Дыхание – которое на тревоге становится поверхностным или вообще останавливается. И через свое сейчас внимание его можно немного углубить и выровнять. Представляя, как воздух очищает внутреннее пространство от тревожного «дребезга». Как спокойный, мягкий ритм вдоха и выдоха возвращает тебя в момент твоей Жизни.

Когда первая волна тревоги разобьется о прочное осознание своего точно живого сейчас тела можно сделать следующий шаг. Попробовать обратиться к Вере. У каждого она своя. Кто-то верит в Высшие силы Природы. Кто-то – в Иисуса Христа. А кто-то – просто в справедливость мироустройства. Если ваша вера базируется на законе возмездия – наказания плохих людей и поддержке, одобрении хороших – попробуйте себя поддержать воспоминанием двух добрых дел, которые вы сделали в своей жизни. Это могут быть совсем простые вещи. Или очень и очень сложные. Но для меня вполне достаточно вспомнить что-то совсем маленькое. Например улыбку «просто так». Или кормушку для белок, которую мы с мужем сделали пару недель назад. И вспомнив свои добрые дела, попробуйте от всей души сказать себе: «Я – хороший человек. И сейчас у меня – все хорошо» Может быть  кому-то из вас  мои «простые вещи» покажутся эгоистичными – «люди погибли, а я буду сидеть и думать о том, что я хороший человек!» Ну да – возможно вы и правы. Но по-моему избыточная тревога мало-продуктивное чувство. И чем больше мы в ней «зависаем» — тем труднее из нее потом выходить. Вполне возможно что у вас есть свои способы с ней справляться. И если они вам помогают – то и хорошо тогдаJ Но если основная тема вашего «спасения» от стрессов – побег в Будущее, то как раз вот такие события могут дать вам пусть и трагическую, но возможность обратить внимание на себя – сегодняшнего.

Может, хватит уже жить в призрачной погоне за «светлым завтра»? Может расположиться попросторней всеми чувствами — ощущениями в своем теле – и опираться почаще на себя – настоящего? И возвращать себе ощущения жизни теми удовольствиями, которые в вашем доступе именно сейчас? Лишний раз прогуляться – посмотреть в окно – позвонить Близкому – написать письмо подруге? Ощущая радость просто от того, что жизнь – вот она. Твоя. И именно сейчас многое зависит от тебя. Вот в эту минуту. А?

Буклет титульный лист

Общество практикующих психологов «Гештальт-подход» (ОПП ГП) объединяет специалистов: психологов, медиков, педагогов и социальных работников, избравших теоретической и методологической основой своей профессиональной деятельности Гештальт-подход. Гештальт-терапия — направление психотерапии, основные идеи и методы которого разработал Ф.Перлз, Лаура Перлз, Пол Гудман. Основными принципами  гештальт-терапии являются, актуальность (работа в настоящем), стремление к развитию осознанности и развитие способности принимать ответственность за свою жизнь. Гештальт-терапия в современной практике — подход построенный на основе философской феноменологии и гештальт-психологии (теории поля). Организация имеет внутренние и внешние цели. Внутренняя цель — члены организации поддерживают свой профессиональный уровень, участвуя в мероприятиях профессионального обмена. Внешняя цель — предоставить населению возможность получать психологическую помощь высокопрофессиональных специалистов. Обращение за консультативными услугами к члену ОПП ГП гарантирует достаточно высокий уровень профессионализма консультанта.

буклет внутренний разворот

Кодекс профессиональной этики гештальт-терапевта (выдержки)Кодекс профессиональной этики – это свод внутренних правил профессионального сообщества гештальт-терапевтов, Компетентность. Гештальт-терапевт определяет задачи психотерапии исходя из тех своих знаний, умений и навыков, которые необходимы для поддержки процесса развития личности клиента. В том случае, если терапевт не обладает необходимыми профессиональными знаниями или навыками, он обращается за помощью и сотрудничеством к соответствующим специалистам, коллегам или супервизоруОтношения терапевта с клиентомявляются профессиональными отношениями, которые регулируются устным или письменным договором, целью этих отношений является поддержка процесса развития клиента.Конфиденциальность. Конфиденциальность является необходимым принципом гештальт-терапии, гештальт-терапевт не разглашает информацию о жизни клиента. Контракт терапевта с клиентом – продукт информированного согласия между ними, заключается устно или письменно. В контракте определяется предмет работы (индивидуальная, групповая, семейная терапия, терапия отношений). Контракт содержит указания на условия режима работы, количество встреч, оплаты, порядка отмены и пропуска сессий, отпуска и перерывы в сессиях, условия супервизии, порядок завершения работы, особенности контакта с психиатром, отношения с родственниками клиента, особые ситуации. Контракт содержит понятные и разделяемые клиентом цели терапии. Клиенту доступна информация о подготовке и квалификации терапевта. В ходе работы контракт может пересматриваться на основе взаимного согласия. Реклама работы гештальт-терапевта дается в открытой и прямой форме, не пользуется сравнениями и обесцениванием чужой работы.Безопасность. Терапевт обеспечивает безопасность, конфиденциальность и приватность во время сессий. Завершение отношений. Процедура завершения отношений между терапевтом и клиентом оговаривается в контракте. Отношения завершаются по обоюдному согласию между терапевтом и клиентомИсследовательская работаможет проводится гештальт-терапевтом с ведома и согласия клиента. Результаты исследования докладываются анонимно и обобщенно, с соблюдением норм конфиденциальности по отношению к клиенту.Особые обстоятельства. Конфиденциальность может быть нарушена, если состояние клиента представляет опасность для него самого или для других людей. При серьезных психических нарушениях для терапевта возможно предоставление необходимой информации психиатру.Программа подготовки гештальт-терапевтов производится на основании договора с соблюдением норм конфиденциальности и безопасности. Жалобы и протесты клиента рассматриваются Этической Комиссией и Обществом практикующих психологов «Гештальт-подход».