Терапия на кухне

Подруги и знакомые нередко, узнав о том, что я практикую, увлеченно и с интересом расспрашивают о том, как им взаимодействовать с детьми, рассказывают подробности отношений с мужем, делятся своими находками в области психологии и просят решения трудных наболевших проблем… Так, между делом, за чашкой чая, с неотъемлемой фразой «аа, ты ж психолог, ты наверняка, мне посоветуешь».

Стоит отметить, что при всей невинности и кажущейся простоте ситуации, существуют «подводные камни» и нарушения личных и профессиональных границ психолога и клиента, неизменно случающиеся в данном случае и  грозящие не только психотерапевтическим, но и личным отношениям между людьми.

Важное значение в терапевтическом процессе имеет не только контракт между клиентом и психологом, но и особенности их взаимоотношений за рамками собственно психологических встреч.

Остановлюсь подробнее на затруднениях и профессиональных «шишках», набитых в ходе «спасательства» самых близких и дорогих.

  1. Трудности, возникающие вследствие смешения ролей «подруга», «терапевт», «клиент». Ответственность.

Клиент-подруга часто опирается на знания о Вас не как о профессионале, а как о человеке, которого она хорошо знает. Она будет приводить много фактов из прошлой жизни, где было много общих переживаний: «а ты же помнишь, как это было», тем самым больше времени будет затрачено на сам процесс общения, и до самого важного Вы, скорей всего, не доберетесь. Беседа в этом случае будет больше похожа на разговор на кухне, в котором много всего сказано, но ни к чему так и не пришли.

Клиент будет ожидать СО-переживания именно тем чувствам, которые ОН/ОНА считает самыми важными. В случае терапии друга контроль и влияние находятся на стороне друга. Вы, играя роль хорошего помощника, не сможете остаться беспристрастным слушателем, при этом чрезвычайно сложно будет ответить на вопрос «А кем я сейчас был/а?».

Терапевт, играя двойственную роль, не сможет сделать акцент и обратить внимание на зоны, которые действительно требуют проработки и осознания, идя ЗА клиентом.

  1. Нарушения временных границ.

Происходит вследствие смешения контекста. Консультация будет занимать больше времени, подробности личной жизни сильно оттянут его от решения собственно запроса (если он был). Еще большее затруднение возникнет, если запрос не обнаружится, на его прояснение потребуется еще отдельное время.

Ваша терапевтическая попытка внести временную ясность в общение приведет, в лучшем случае, к легкому удивлению Вашего клиента на «Вашу вечную занятость» и временным затратам на чай после терапии, в худшем – на изменение отношений и их возможный разлад.

В общем, эта и все последующие трудности возникают вследствие первой.

  1. Степень доверия.

В отношениях между клиентом и терапевтом вопрос доверия является одним из главных, когда мы говорим об эффективности терапии. Терапия «эффективна» тогда, когда между клиентом и терапевтом есть ясные и понятные каждому границы (правила, договоренности), есть опыт разделения и проживания чувств и эмоций, есть ясная и понятная картина «кто сейчас передо мной, что я о нем/ей знаю» и есть ощущение безопасности «я ему/ей доверяю и могу сейчас это сказать». В отношениях терапевт-подруга – клиент-подруга – это доверие оказывается чрезмерным и оказывает, скорее, обратное влияние. Знания клиента о Вашей личной жизни могут стать препятствием для терапии. Если клиент четко знает,  чем Ваша жизнь отличается от его, чем  Ваши убеждения отличаются от его, это может стать препятствием для установления доверия. Мельчайшие интимные подробности жизни клиента, доверенные Вам как подруге, «громят» Ваши терапевтические границы. Договориться до «запретных» и «дозволенных» тем в этом случае сложно, так как «дружественный терапевтический контакт», ну, по определению, не может быть с какими-то там правилами!

  1. Вознаграждение терапевта.

В вопросе оказания помощи подруге сложно не просто установить размер оплаты терапевтической сессии, сложно назвать размер оплаты терапевтической сессии! Часто здесь работает мнение: «Это только разговоры, за них не надо платить». У клиента, привыкшего к безвозмездной помощи от Вас, может возникнуть естественный вопрос: «Как же она будет встречаться со мной теперь только за деньги?!». Возмущение опять чревато в этом случае прекращением взаимоотношений, весьма сложно будет обратиться к этой подруге за помощью самим, да и негативная оценка клиента далеко не на руку Вам как терапевту. Клиент в этом случае предстает перед нами «оскорбленным праведником», а терапевт – «меркантильной сволочью». Хотя возможны и другие вариации, поделитесь, может быть, у Вас есть другие определения.

  1. Эффективность терапевтического процесса.

Остается нерешенным вопрос: а кто и как будет отслеживать полезность терапии? Если это одиночная консультация, то скорей всего, она будет иметь ознакомительно-профилактический эффект и проблему не решит, если же Вы заключите контракт на длительное общение, то между Вами уже иные взаимоотношения, не дружба.

Клиент и раньше делился с Вами своими переживаниями, какие изменения в его жизни могут произойти сейчас?!

 

Опыт оказания психологической помощи друзьям и знакомым имел место на заре терапевтической практики, а также в учебном процессе, когда процесс наработки опыта являлся задачей первостепенной важности. Возникшие трудности ни в коем случае не поддаются осуждению и/ или не ставятся в вину ни одному из участников процесса, но являются теми важными моментами, которые естественно возникали в случае смешения контекстов.  В ходе консультаций и сессий «ни одного клиента и ни одного психолога не пострадало».

Сегодня отношение к терапевтической практике изменилось, изменилось отношение и к собственной роли. Если терапевтические отношения и строятся между подругами, мне кажется чрезвычайно важным осознание своего собственного отношения к терапии близких людей. В этом случае важно обговаривать  границы и убеждения отношении психологической помощи с будущим клиентом. В ходе предварительной беседы важно выяснить:

  • насколько важна именно Ваша психологическая помощь в решении проблем, и какие правила подходят нам обоим в этом случае;
  • кем Вы являетесь для подруги за пределами психологического кабинета, и кем является она для Вас за его пределами;
  • каким образом будет происходить вознаграждение терапевта, подходит ли эквивалент, в котором измеряется это вознаграждение, каждому из участников;
  • как Вы будете обходиться со временем, выделенным на собственно терапевтический процесс.

Когда родитель болен

(об опыте психологической работы с людьми, у которых в семье и близком окружении имеются люди, имеющие психические заболевания или переживающие болезненные психические состояния)

Современные условия заявленной проблемы

В современном, изменяющемся мире, где трудно устанавливать хоть сколько-нибудь постоянные категории, норма и патология психики часто не определены. Нет четкости  и определенности в назывании того или иного поведения, поступков конкретными терминами. Психические заболевания окружены ореолом загадки и опасности, и являются ведомой зоной только для специалистов-психиатров.

В культуре и воспитании нашего современного государства  нет ясности  в том, КАК относиться к психически нездоровым и неуравновешенным личностям, независимо от того, госпитализированы они или нет. Шизофрения, слабоумие, психоз чаще всего воспринимаются как пороки. Появление таких людей  в семье делает ВСЮ семью сопричастной нарушению, как бы перенося заболевание на всех ее членов, делая тему психического заболевания табуированной, закрытой, создавая ощущение порочности, стыда, невозможности говорить об этом открыто и свободно.

Семья, которая и без того зачастую просто не может обратиться за помощью в сохранении своей целостности и функциональности, с появлением заболевания еще больше закрывается.

Об этом нельзя говорить, но невозможно молчать…

Клиенты, обратившиеся за помощью при  наличии психического нездоровья их родителей и/или других родственников, полны сомнений и неловкости. Измененные состояния психики вследствие употребления наркотических, психотропных препаратов, эмоциональные срывы, происходящие сезонно, инвалидность и пассивность родственника, приводящие к необходимому контролю и заботе о нем, еще не вполне престарелом;  истерики и тревожные атаки – это еще не полный круг описанного клиентами поведения родителей.

Люди обращаются с запросом на проработку, улучшение и изменение взаимоотношений с близкими им людьми, в то время, как их собственные усилия и мера ответственности в течение многих лет оказываются как бы хронически «недостаточными».

Общение с родителем, имеющим диагноз («слабоумие», «шизофрения», «МДП»), уносит силы клиента  и его желание жить,  а поиск ответа на вопрос «что я сделал, чтобы это произошло», загоняет в тупик бесконечной вины и, увы, не имеет завершения.

В данной статье мне бы хотелось описать, с какими переживаниями сталкиваются клиенты, в чьих семьях есть психически нездоровые люди, а также рассказать, какие трудности встречаются на пути терапии.

Запросы, звучащие от клиентов:

  • «Как мне сделать, чтобы она меня услышала? Даже после того, как я извинилась и сказала, давай начнем все сначала, моя мать меня упрекнула, что я – непутевая дочь, и у нее из-за меня все болит»
  • «Почему мне уже 31, а личная жизнь не складывается…отец настолько подавляет меня, что я хочу убежать из дома!»
  • «Я всю жизнь чувствую себя плохой и в чем-то виноватой…мною вечно недовольны…чувствую воронку, в которую уходят все мои силы»
  • «Это как плита, которая вечно над головой…я просто ухожу в свою комнату и включаю наушники, чтобы не слышать брата»

Эмоциональное состояние часто переживается ка бессилие, «надвигающаяся глыба», «сгущения туч над головой», «воронка», злоба и тоска, и является хроническим. Среди телесных проявлений наблюдаются напряжение в плечах, сдавленность в груди («ощущение кола»), «панцирь на спине». Телесные проявления связаны с постоянным контролем за ситуацией, предвосхищения «странностей» поведения родственника.

Семейные ситуации, в которой живут и взаимодействуют обратившиеся, имеют продолжительность от 3 лет до 10 лет.

Речь идет не о шоковых травмах: «сошел с ума в результате смерти, войны, потери». Ситуации, приведшие к заболеванию, усугублялись по мере накопления напряжения в семейной системе, в процессе охлаждения между родственниками, развитием и углублением зависимых форм поведения.

Динамика работы и личностные особенности клиентов

Главным затруднением, с которым встречаешься в работе – невозможность дать однозначный ответ на вопрос клиента «Что мне с этим делать?». Клиенту трудно признаться, что его родитель «ненормален», на тему зачастую выхожу интуитивно, ощущая хроническое бессилие в «фоне», на котором тот пытается решить свои, центральные задачи, но почему-то никак не может. Клиент сам много «делает» (старается понять, изменить, сделать), но эта бурная деятельность каждый раз встречается с невозможность изменить другого, того, кто рядом, общение с которым волнует, тревожит, лишает сил…

Именно потому рекомендовать «что делать» в данном случае означает поддержать привычную картину мира  клиента, отвлекающую его от самого страшного для него переживания беспомощности перед состоянием другого человека, поступками другого человека и выбором другого человека.

Клиенту важно понять, что «делать» с самим родителем ничего не нужно. «Делать» в понятийном аппарате клиента означает «менять», «улучшать», «создавать условия». Это активная позиция, в которой много от позиции родителя, пестующего своего ребенка. Осознать это и перестать делать – самая сложная задача для детей психически нездоровых родителей. В их семьях существует так называемая «инверсия ролей», когда сам ребенок оказывается на месте старшего, родителя, несет ответственность за него. Сложно признать тот факт, что менять можно только себя.

Второе, с чем приходится сталкиваться в работе – мнимое отсутствие чувств у клиента. Рассказ о семейной обстановке логичен, полон подробностей, в процессе истории обратившийся даже смеется, описывая конфликты, ссоры (чем часто маскирует собственную злость). Складывается впечатление, что он давно привык и принимает сложившуюся ситуацию, что «мама с утра до вечера ноет», а папа «видит летающих чертиков».

Клиенту опасно показать также собственную печаль, поскольку она означала бы принятие ситуации, и отпускание надежды что-либо изменить. Печаль может регулироваться интроектом (убеждением-ограничителем) «нельзя показывать, что ты не справляешься, нельзя беспокоить родителя своими проблемами».

Желание жить, которое естественно должно сопровождаться яростью, у клиента часто притуплено, принесено во имя жизни родителя.

Такие клиенты чрезвычайно ответственны, тревожны, точны, пунктуальны, им присуще чувство контроля. Несколько раз переспрашивают, уточняют время и место встречи, извиняются за опоздание, хотя могут придти на 10 минут раньше времени.

Иногда клиент живет, взаимодействует с болеющим родственником, сколько себя помнит («так было всегда»). Кажется, что работа внутри него по принятию и приспособлению должна уже была произойти. Однако, это не так. К поведению родителя, которое пугает, раздражает, лишает самостоятельности, примешиваются детские, непережитые травмы и обиды. И тогда «отдать», «выразить», «отыграть» эмоции становится практически невозможным в привычных жизненных условиях. Для этого необходим отдельный, психологический, терапевтический формат.

Психологическая помощь

Работа психотерапевта заключается в поддержке клиента в неприятных, тяжелых для него состояниях, обеспечении безопасности общения и контакта между ним  и клиентом, помощь в выходе на новый уровень, при котором бы клиент понимал, чего он хочет САМ, в какой заботе нуждается, а также как отделить свое состояние, настроение, здоровье от того состояния, в котором находится родитель.

Нередко клиенту неловко рассказывать об имеющемся в его семье психическом заболевании, сам клиент регулирует себя страхом «а вдруг я тоже сойду с ума». В дополнение к страху – стыд, что «другие люди будут показывать пальцем на болеющего родственника, потому его надо скрыть, молчать о нем». В терапии отдельное внимание уделяется сопротивлению клиента называть, показывать, рассказывать об этой теме.

Работа психотерапевта направлена то, чтобы научить клиента принимать поддержку, которая ему самому давно и остро нужна. Признать необратимость ситуации, невозможность помочь больному родителю, в некотором роде, означает признать «смерть прежнего, здорового и социально приспособленного, родителя», принятие его в новом качестве, виде, положении. Эмоциональное состояние при этом сильно напоминает горе, (хотя оплакиваемый является живым человеком). В ходе работы горя клиент может начать злиться на родителя, он чувствует в себе желание «вернуть ему ответственность за его поведение». Это нормальная реакция. Она свидетельствует о начале разделения в сознание клиента ответственности за поступки, за образ жизнь, в конце концов, за выбор – быть болеющим — между ним и родителем.

Вслед за утратой и болью ушедшего прежнего родителя, приходит ощущение пустоты, которая требует своего заполнения. Только после проживания горя, что по-своему сложный и длительный процесс, наступает тот самый период «делания», активных действий для клиента. Только действия эти должны быть направлены не на родителя, а тратиться на жизнь самого клиента, ее преобразование. Работа горя считается завершенной, если у клиента появляется горячее желание жить. Это желание по силе сравнимо с переживанием ярости. Освободившаяся энергия может быть направлена на изменение образа жизни – начало автономной жизни – отдельно от родителя. Эмоциональное состояние больного родственника уже не задевает так сильно, клиент признает, что этот человек болен, и к нему испытывает сострадание, но не желание вылечить, изменить, доказать ему что-либо.

В данном случае клиент говорит: «Я понимаю, что мой родитель болен, я нахожу собственную дистанцию в отношениях с ним. Я понимаю, что сейчас для меня наиболее подходит: ухаживать за ним и содержать его/ нанять людей, которые бы ухаживали за ним, /оформляю ему инвалидность или оформляю в учреждение, где за ним присматривают (клиент выбирает сам), и я понимаю, что мой выбор  – только мой выбор, и я не называю его ни плохим, ни хорошим.  Он ни кощунственный, ни безжалостный, я так выбираю, потому что именно для такого решения  у меня есть силы, я так чувствую, это мой путь, мои чувства, мое, оптимальное на сегодняшний день для меня решение».

Терапевтическая работа приносит свои плоды только в том случае, если она длительная, клиент решается на нее самостоятельно и осознанно.

Прошедшие этот путь клиенты говорят:

  • «Я поняла, что жизнь моей мамы – это жизнь моей мамы. Я выбираю заниматься своей»
  • «Я стараюсь не спорить со своим отцом, ведь он болен, и я ему сочувствую, но так сильно, как раньше, меня это не задевает»
  • « Когда я перестала выполнять все капризы моей мамы, она перестала мне звонить. Мне хватает 1 визита к ней в неделю, чтобы убедится, что у нее все в порядке, она сама себя обслуживает. Она получает пенсию, и как-то себя занимает. Все нормально»

«Отец оказался мне вполне дееспособным, когда я перестала его нянчить. Он живет разовыми подработками, но на жизнь ему хватает, это сильно отличается от того, когда я бегала к нему каждый день, и он клянчил у меня деньги на всякие мелочи»

Чтобы изменить жизнь, потребовались усилия двоих: клиента и психолога. Без участия, мужества, ресурса, смелости этого бы не случилось.

«Не будь таким, какой ты есть. Будь таким, как я хочу!» Нарциссическая травма.

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта  позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Нарциссическая травма появляется в случаях, когда окружение близких людей требует от ребенка, чтобы он стал другой, чем есть в реальности; и только при этом условии его будут любить и принимать. То, кем ребенок является в реальности, разочаровывает, раздражает родителя.

Каким образом родители травмируют собственных детей?

Часто родители травмируют детей, пытаясь за их счет решить свои психологические проблемы, справиться с неудовлетворенностью собой и своей жизнью. Поделюсь некоторыми примерами из практики, которые печально иллюстрируют это. Возможно, эти истории помогут кому-то посмотреть со стороны на свои отношения с ребенком и избежать подобных ошибок.

Эти примеры для наглядности описаны под разными названиями, но и в том, и в другом случае есть пересечения и схожие моменты.

1. Нарциссическая травма — ребенок как нарциссическое расширение (продолжение) родителя.

Пациентка – красивая и умная женщина — с интересом и желанием включалась в психотерапевтическую работу. Она, несмотря на объективно успешную карьеру, была неудовлетворенна тем, чего достигла в жизни. Ее не устраивало быть «такой как все», «одной из». Обладая нарциссической структурой характера, она желала быть исключительной и супер-успешной. Но, будучи «всего лишь» обычным человеком (как и большинство из нас), достичь сверх-высот не могла.

Чтобы компенсировать эту (как ей казалось) недостачу личностного развития, она желала сделать из единственной дочери «сверх-человека» – «нереально умного», супер-развитого. Женщина увлекалась ранним развитием ребенка, а позже «забрасывала» дочку (девочку с обычными способностями) немыслимым количеством дополнительных заданий. Она то заставляла дочку заниматься часами, то забывала про нее; бросая все силы на собственное покорение очередных вершин. Когда девочка демонстрировала успех, она получала восторг, одобрение и похвалу матери; когда же сверх-результата не было, мать демонстрировала отвержение и разочарование.

В данном случае, говоря психологическим языком, ребенок становится нарциссическим расширением (продолжением) родителя – он должен продолжить или компенсировать неудовлетворенную «грандиозную часть» матери (ее идеальный образ себя, который у нее есть в фантазиях, но не получает подтверждения в реальности) и таким образом поддерживать ее самооценку.

Эта девочка с раннего детства получала тяжелую нарциссическую травму – ей давалось понять, что принятой можно быть, только, соответствуя нереально-завышенным ожиданиям; а, будучи собой — принятой быть невозможно.

Такие дети в угоду родителю начинают развивать «фальшивое Я», пытаясь быть не собой, а тем, которым их хочет видеть родитель. Трагедия заключается в том, что «истинное Я» маленького человечка, появившегося на свет таким уникальным и неповторимым, оказывает никому не нужным, и глубоко похороненным. «Настоящее Я» ребенка так и не проявляется из-за страха родительского отвержения – ведь, являясь самим собой, ребенок боится разочаровать родителя, вызвать недовольство или просто игнорирование.

Воспитание по типу нарциссического расширения означает, что ребенок важен не сам по себе, а из-за выполнения им определенной функции – в данном примере ребенок должен быть необыкновенным, чтобы подтвердить, что у него необыкновенная мать. Ведь (по мнению пациентки) только такая неординарная мать может родить и воспитать такого исключительно-способного ребенка, который будет являться продолжением ее «великолепия» (чаще всего желаемого и воображаемого). Получая такую подпитку, мать может компенсировать неудовлетворенность собой и «подкормить» свою, так называемую, грандиозную часть. В данном примере пациентка сама была несчастным ребенком, нарциссически травмированным; и тогда в «сверх-одаренной» дочери она пыталась увидеть свое отражение, которое она не увидела в раннем возрасте от своих родителей (как это бывает в случае нормального развития).

Часто для таких матерей недостаточно консультативной психологической помощи — о том, как избежать ошибок в воспитании ребенка. В подобном случае дело обстоит не в информированности, которой женщина (будучи начитанной и интеллектуальной) обладала сполна. Изменения пациентки стали происходить на втором-третьем году психотерапевтической работы, когда ей самой стало удаваться принять собственную неидеальность и несовершенство (как и у любого другого живого человека). В процессе терапии женщина понемногу стала находить удовлетворение и удовольствие не от «грандиозных свершений», а от просто от достаточно хороших результатов. Ей стало доступно понимание то, что «великие достижения» не сделают ее любимее и дороже для близких людей из ее настоящей жизни. Тогда ей стало легче принимать свою не супер-идеальную (а обычную) дочь, и учиться любить ее вне зависимости от ее «мега-результов».

2. Нарциссическая травма, вследствие проекции родителя собственных непринимаемых качеств на ребенка и борьбы с ними в ребенке.

Очень часто родители стараются как бы из лучших побуждений «помочь ребенку измениться» (а, попросту говоря, начинают переделывать своих детей), из-за того, что в детях нас часто раздражает то, что мы не видим, или не можем принять в себе. На этом построен механизм проекции, при котором собственные черты характера, личностные особенности или привычки (часто неосознаваемые и непринимаемые), начинают замечаться и вызывать раздражение в другом. Тогда сам обладатель этих качеств начинает бороться с ними в близких – в тех, кому «посчастливилось» стать объектом такой «заботы. Про это говорит пословица – «в своем глазу бревна не видит, а чужом – и соринку заметит».

Подтверждением этому является другой пример из практики…

Женщина средних лет – приятная и милая в общении, достигшая успеха в своем деле; но неуверенная в себе, застенчивая и малообщительная — изначально обратилась за помощью для своей дочери. По ее словам, дочка страдала болезненной стеснительностью. Девочке, действительно, имеющей некоторые трудности, была предложена психотерапевтическая работа с детским терапевтом, а сама мать заинтересовалась тем, чтобы пройти индивидуальную терапию.

До начала терапевтической работы пациентке было трудно принять, что девочка имела не столько проблемы, сколько индивидуальные особенности характера. Да, она была несколько скованна в среде незнакомых людей, не любила публичных выступлений на школьных праздниках.

Но ведь далеко не каждый из нас способен (да и желает) «зажигать» на сцене, лидировать в больших компаниях. Кроме этого, девочка, обладая ярко выраженным художественным талантом, действительно, была большей частью погружена в свой внутренний мир, где царило богатое воображение, разгоралось вдохновение, и мысленно зарождались творческие проекты.

В процессе терапевтической работы становилось понятно, что, переживая из-за собственной застенчивости и некоммуникабельности, женщина, находясь в слиянии, почти не видела различий между собой и дочерью. Кроме этого она проецировала свои проблемы на дочь – что девочка, как и она, не сможет… (тут шло долгое перечисление собственных ограничений), будет страдать, как и она, и т.д. Вследствие этого она не могла принять такого ребенка и боролась с ее индивидуальными особенностями.

Мать все время укоряла дочку за очередное проявление смущения на публике, выражала ей свою досаду, разочарование и чрезмерную озабоченность этой проблемой. Она настаивала на том, что при разговоре обязательно(!) надо смотреть в глаза, и нельзя краснеть(!) и корила девочку, когда если ей это не удавалось. При наличии естественных характерологических особенностей и некоторых психологических трудностей у ребенка возникла вторичная более серьезная проблема – переживание, что она такая — какая есть, нехороша для матери и вообще не подходит для этого мира. Это сопровождалось сильным стыдом за себя и еще большей скованностью на людях.

Терапия понемногу помогала пациентке принять себя как уникальную и неповторимую личность — со своим набором достоинств и ограничений. Также женщине была предложена групповая терапия, которая помогла бы ей научиться быть самой собой, рядом с другими. В процессе дальнейшей работы пациентке удалось начать больше принимать дочь, не превращая, якобы, «психологическую помощь» в переделывание в другого человека.

Как отличить помощь ребенку в преодолении психологических трудностей и борьбу с его индивидуальностью, вследствие неприятия его личности?

Конечно, очень важно своевременно помочь ребенку преодолеть какие-то препятствия на пути его развития и направить его в ту сторону, в которой он сможет реализовать свои природные задатки. Но при этом должны учитываться естественные особенности, ограничения и склонности ребенка; и если ребенок своими достижениями или изменениями не оправдывает надежд родителей, то он не должен получать за это отвержения и родительского разочарования. Важно, чтобы ребенок ощущал любовь и принятие просто за то, какой он есть.

Разумеется, каждый родитель желает добра своему ребенку – чтобы ребенок не повторил родительских ошибок, чтобы жизнь ребенка сложилась лучше, чем собственная – и это понятно и нормально. Но если мать или отец отталкивает ребенка (демонстрируя неприязнь, раздражение, разочарование) в случае, когда тот не может «благодаря» этому самому «родительскому добру»  измениться, то речь идет о неприятии ребенка такого, каков он есть от природы. Это приводит к нарциссической травме, которую можно описать известными словами: «Не будь таким, какой ты есть! Будь таким, как я хочу!»

И в первом, и во втором примере развитие нарциссической травмы у детей было связано с нереалистичными требованиями по отношению к ним и эмоциональным отвержением детей, когда этих требований не удавалось достичь. И та, и другая мать, стараясь для своей дочери, и искренне желая ей лучшего, по факту интересовалась только результатами своих «исправительных работ», не обращая внимания на чувства ребенка.

Послание ребенку: «Не будь таким, какой ты есть! Будь таким, как я хочу!», — является сильнейшим ударом по чувству самоидентичности и вызывает униженность, стыд, гнев. В дальнейшем люди с нарциссической травмой стараются быть либо идеальными, либо «совсем не быть» – «проваливаясь» и «сгорая» от стыда, при невозможности соответствовать своему фальшивому Я.

Задачами психотерапевтической помощи пациентам с нарциссической травмой являются:

· научиться принимать истинного себя, по принципу: «Я такой, какой я есть, и согласен с этим».

· научиться осознавать свои собственные чувства, желания и позволить им быть; разрешив себе жить своей жизнью.

· обнаружить и возродить свое «истинное Я» — со своими уникальными особенностями, личными потребностями и естественными ограничениями; и ощутить радость жизни при возможности быть собой.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия. www.gesterap.ru

Приглашаю в супервизорскую группу – через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.
Приглашаю на цикл лекций по наиболее актуальным вопросам психотерапии – по вторникам с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.

Ежек Наталия. Ассоциированный тренер, супервизор, терапевт МГИ.

Передача психологической травмы «по наследству». (Хорошим мамам, воспитывающим трудных детей).

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта, позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Как собственная психотравма родителя влияет на воспитание ребенка.

Нередко женщины сами не замечает ошибок в том, как они воспитывают ребенка, пока последний не начинает демонстрировать некоторые проблемы. Такие женщины часто стараются быть хорошими мамами — они беспокоятся о своих чадах, читают психологическую литературу о воспитании, нередко обращаются за психологической помощью. Но очень часто причиной того, что женщина испытывает трудности во взаимоотношениях с ребенком, бывает ее собственная неблагополучная детская история.

В психотерапевтической работе становится заметно, что трудности, связанные с взаимодействием матери с ребенком, во многом берут начало из ее детства, из особенностей ее отношений с родительскими фигурами. Особенно значимым является взаимодействие женщины с самым первым и самым важным в ее жизни объектом – с матерью.

Женщины, получившие в процессе своего развития психологическую травму, связанную с неблагополучным детским развитием и непростыми отношениями с родителями, к сожалению, воспроизводят эту травму в отношениях с собственным ребенком.

Виды повторения собственного травматического опыта в отношениях с ребенком.

1.«Сделаю наоборот!», — помня свою боль и свои страдания, женщина желает воспитать ребенка прямо противоположным образом (и, конечно, уходит в другую крайность).

2. «Меня били, и я бью!», — женщина копирует по отношению к ребенку стиль собственных родителей (в особенности матери).

3. А часто эти два вида чередуются в поведении одной и той же матери.

Давайте рассмотрим подробнее разные виды повторения собственного травматического опыта в отношениях с ребенком.

1. «Сделаю наоборот!» Так, пациентка, которая проходила терапию, жаловалась на трудные отношения с матерью. Мать была отстраненной, занятой собой; а, когда замечала ребенка, то на голову дочери обрушивалось очередное недовольство ею. Дома было неуютно и холодно. Отец присутствовал формально, в семье он был (по словам пациентки) «как овощ».

Эта женщина, помня свои детские страдания, зарекалась своего ребенка воспитывать по-другому – быть нежной, заботливой, внимательной – одним словом, не такой, как ее мать. И тут пациентка ударятся в противоположную крайность. Главный ее критерий был – сделать не так, как мать, а в точности наоборот; и тогда, конечно, она оказывалась несвободной в своем выборе. У нее отсутствовала гибкость в том, чтобы найти нужную меру в удовлетворении потребностей ребенка и здоровой степени фрустрации. Фрустрация – это необходимое для здорового развития психики состояние разочарования или недовольства ребенка, связанное с отказом в немедленном удовлетворении любой его потребности.

Посредством воспитания ребенка женщина вела борьбу со своей матерью, как бы, пытаясь сказать: «Ты была неправа! Надо не так!» Пациентка старалась быть очень хорошей мамой, чтобы дать ребенку то, чего не получила она. Есть такой психологический механизм: сделать другому то, что хотел бы получить сам. Делая это для ребенка, женщина как бы заглаживает и свою психологическую травму.

Но дело в том, что передать другому то, чем не обладаешь сам, нельзя. К сожалению, это получается сделать только в искаженной форме. Пациентка делилась со мной тем, что она сознательно старалась растить ребенка так, чтобы он был в центре семьи, все лучшее было для него, все внимание в первую очередь ему (то, чего она не получала в детстве). Когда ребенок стал подрастать, мать стала замечать и тревожиться о том, что сын часто бывает неуправляемым. В какое-то моменты женщина чувствовала, что она не справляется с ним. Он не понимал слова «нет», не воспринимал ограничений, и дома велась постоянная борьба за власть. На языке семейной психотерапии – это называется перевернутой иерархией – главным в семье становится ребенок (а не взрослый – как это должно быть в норме), который требует, чтобы все подчинялись ему.

У женщины происходили конфликты с мужем, который был недоволен ее потаканием сыну. Но, главное, что, измучившись от капризов ребенка и его непослушания, женщина срывалась, и тогда сыну «доставалось». Теперь она сама превращалась «в свою мать», на которую ей так не хотелось быть похожей. После, криков и наказаний женщину мучило чувство вины, и чтобы загладить эту вину перед ребенком, она опять попустительствовала ему, пока не случался очередной привычный цикл в развитии этого конфликта.

2. «Меня били, и я бью!», — эти истории, демонстрируют буквальное воспроизведение собственного травматического опыта в отношениях со своими детьми. Пациентка, с которой шла психотерапевтическая работа, жаловалась на то, что мать в детстве жестоко порола ее, не заботилась, не покупала одежду, заставляла выполнять тяжелую работу по дому, часто оставляла одну.

Пациентка испытывала вину, что не может сама быть хорошим родителем. Делясь своими наблюдениями со мной, она стала замечать и расстраиваться из-за того, что, оказывается, она так же, как и ее мать, относится к своей дочери. Это происходило потому, что другого опыта она не имела. Молодая женщина в начале терапевтической работы горько плакала, вспоминая события своего детства — свою физическую боль при наказаниях, униженность, бессилие и бесправие. Но она ничего не могла поделать с собой в вопросах воспитания собственного ребенка. Периодически теряя контроль над собой, она также била свою дочь; порой она заваливала ее безумным количеством одежды, а порой, не желала замечать, что у ребенка нет необходимого; она также предоставляла ребенка самого себе; а потом, ужасаясь тому, что дочь натворила, оставшись одна, «всыпала ей ремня» и т.д.

Девочка демонстрировала частые эмоциональные срывы и аффективную неустойчивость, агрессию в отношениях со сверстниками, а порой и асоциальное поведение.

Такое поведение матери можно объяснить механизмом, который называется идентификацией с агрессором.  Т.е. она какой-то своей частью идентифицировалась со своей агрессивной матерью; сама, становясь такой.

Такой защитный механизм, помогает справиться со своей деткой болью, путем превращении пассивного переживания в активное. В детстве пациентка оказывалась пассивным ребенком, который полностью зависим от садистического взрослого; а в настоящем она приобретала активную позицию – она чувствовала себя той, которая может управлять ситуацией (наказать или простить; разрешить или отказать); и это избавляло от детской беспомощности.

 Кроме этого, идентификация с агрессором на бессознательном уровне направлена на то, чтобы заставить пережить другого ту физическую и психическую боль, которую испытывала сама женщина в детстве. Другими словами, заставить другого на своей шкуре почувствовать то, что чувствовала она, будучи ребенком; и тем самым облегчить свою боль. Но горько, что жертвой этой ситуации становится собственный ребенок.

К счастью, в клиентке присутствовали и другие части личности – теплые, любящие, на которые она могла опираться. Кроме того, в процессе терапии женщина обрела критичность к такой своей части, как идентификация с агрессором — старалась замечать ее, начала контролировать себя.

Современные образованные и психологически подкованные мамочки и сами понимают, что бить ребенка – это «неправильно»; потворствовать всем его прихотям – «непедагогично»; но порой женщина ничего не может поделать с собой, потому что она проигрывают на новом витке жизни свою старую травму. К сожалению, тогда и собственный ребенок растет травмированным.

Работа ребенка с детским психотерапевтом бывает очень полезной, но не стоит забывать, что после этих сеансов ребенок возвращается в ту же семейную атмосферу, к той же маме. Важно, что описываемые пациентки, имеющие неблагополучную детскую историю, заинтересовались и увлеклись работой над собой, позволяющей проработать свой травматический детский опыт.

Конечно, индивидуальная психотерапия — это небыстрый процесс, часто эмоционально болезненный (ведь бывает так горько вспоминать прошлые обиды и травмы, прожить их в терапии еще раз; посмотреть на те свои качества, которые очень не хочется замечать и признавать). Но в результате этого человек перестает воспроизводить привычные паттерны поведения, становится способен гармонизировать все свои отношения. А поддержка, участие и понимание психотерапевта помогут справиться с трудностями на этом пути.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия.www.gesterap.ru

  • Приглашаю в супервизорскую группу – работа через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.
  • Приглашаю на цикл лекций по наиболее актуальным вопросам психотерапии – по вторникам с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.

«Почему я одинок(а)?»

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта, описаны просто и доступно и сопровождаются профессиональными комментариями. Они позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Очень частой жалобой, с которой обращаются к психотерапевту, является проблема одиночества и невозможность построить отношения.

Можно попробовать рассмотреть разные причины одиночества. Перечень этих причин опирается на опыт психотерапевтической практики и не претендует на то, чтобы быть полным.

1. Одной из многих причин одиночества является страх близости, страх отношений. Интересным случаем является присутствие данного страха в бессознательной форме – человек чувствует, что он страдает от одиночества, ему кажется, что ищет партнера, но все делает для того, чтобы отношения не складывались.

Приведу пример, который может являться иллюстрацией этой причины. С этой пациенткой был всего одна встреча… Молодая эффектная женщина — примерно 30 лет жаловалась на то, что все ее отношения с мужчинами имеют очень кратковременный характер; длительных отношений в ее жизни никогда не было, даже ребенок был рожден от случайной связи. Я сразу обратила внимание и удивилась одному факту… Пациентка (по ее словам), «желая серьезно разобраться с этой проблемой», всего один-два раза сходила к одному психотерапевту; пару раз – к другому (упоминаемые терапевты были довольно известными, компетентным и – уверенна, что способными оказать качественную помощь). Пара сессий у нее прошла по скайпу с третьим терапевтом. Консультирование по скайпу – сейчас, конечно, модная штука; но это общение на дистанции, которое может являться способом не приближаться. В четвертый или пятый «заход» за помощью она попала ко мне.

Запрос у пациентки внешне звучал осознанно и серьезно: «хочу в результате терапии добиться создания надежных стабильных отношений, построить семью». Я, обрисовав ей картину ее трудностей (настолько, насколько их можно было увидеть из первой встречи) сказала, что такая проблема может быть разрешена не в консультативной, а в  психотерапевтической работе. Я  озвучила ей обычный терапевтический контракт — важно, чтобы у нас было постоянное время встреч, чтобы они проходили регулярно, примерно обрисовала сроки работы и т.д. Т.е. я предложила ей надежные и стабильные отношения – в данном случае терапевтические, в которых она смогла бы разобраться со своими трудностями.

Все пациенты, проходящие терапию, знают, что с терапевтом человек проигрывает те же отношения, что и со всеми другими людьми из его жизни. И разбираясь в отношениях с терапевтом «здесь и сейчас», можно понять, как человек строит отношения «там и тогда» – в своей жизни.

Так вот, эта женщина, придя за помощью, и услышав предварительный терапевтический контракт — опирающийся на те самые стабильные и надежные отношения, тут же исчезла (хотя финансовые и временные возможности для прохождения терапии у нее были). Т.е. – то, что произошло в нашей краткой работе, воспроизводит паттерны взаимоотношений из ее жизни — ища помощи в том, чтобы создать надежные отношения, она ищет психологов (так же, как и мужчин(!)) — на одни раз, и убегает, от серьезных, стабильных отношений. Видимо, бОльшая близость и предсказуемость в отношениях ей воспринимается как опасность. К сожалению, понять причины ее страха нам так и не удалось.

2. Еще одна причина — навязчивое повторение травматического опыта. Пациентка – молодая, амбициозная, потрясающе красивая; но, тем не менее, одинокая женщина — провоцировала всех ее мужчин на то, чтобы ее отвергли и бросили. Она бесконечно отыгрывала травму своего детства — когда ее в раннем возрасте мать оставила в доме малютки; потом забрала ненадолго; потом «подкинула» бабушке; потом опять забрала; и в течение всех детских лет оставляла одну на время отпусков, праздников, поездок в гости. Будучи ребенком, пациентка чувствовала (как это бывает у детей, которые всю ответственность за происходящее берут на себя), что это она плохая, это с ней что-то не так — поэтому ее бросает самый близкий человек.

До начала терапевтической работы женщина  не замечала, как она воспроизводила травматический опыт и провоцировала мужчин на то, чтобы ее бросили. Находясь в отношениях, она унижала, «нападала», начинала конфликты — в бессознательной попытке доказать, что она «плохая» и достойна одного – быть оставленной. После этого она страдала и чувствовала себя покинутой, ненужной, одинокой. В терапии она стала замечать эти паттерны, и присваивать себе ответственность за свой вклад в то, что ее бросают.

3. Другая возможная причина – это взгляд на потенциального партнера через призму своего прошлого опыта общения с родителем. Пациент — 40 лет имел, выражаясь аналитическим языком, кастрирующую мать, (т.е. лишающую чего-то ценного — в психологическом смысле слова – самоуважения, здоровой самооценки, достоинства). Мать была успешным и уважаемым руководителем — умной, властной, авторитарной; в семье она давила, унижала, жестко контролировала. Повзрослев, мужчина защищался от болезненного детского опыта — оказаться слабым и «кастрированным» рядом с женщиной. Поэтому, защитным образом, он выставлял всех женщин дурами и «глупыми курицами» — недалекими и ограниченными. Вел себя с женщинами высокомерно, принижающее. Конечно, его отношения не складывалась. Также пациент вел себя и со мной — терапевтом-женщиной – «кастрируя» – т.е. лишая профессиональной «потентности», и не давая возможности ему помочь. В работе нам обоим удалось увидеть это, пытаясь осмыслить наши отношения. Но, к сожалению, пациенту было невыносимо признавать свою (как ему казалось) слабость — выражающуюся в его нуждаемости в помощи; и «потентность» женщины-терапевта — которая может эту помощь оказать. Терапия была прервана после года работы.

3. Еще одна из возможных причин одиночества – неспособность к взрослой альтруистичной любви.

Взрослая альтруистичная любовь (в отличие от детской эгоистической) характеризуется потребностью давать, заботиться о другом; способностью к признанию своей нуждаемости в другом, одновременно с признанием того, что партнер – это отдельный, автономный человек, который может откликнуться на наши потребности, но вообще-то их удовлетворять не обязан.
Примером, иллюстрирующим эту причину, может служить, другой пациент – мужчина средних лет, не способный долгое время жениться. В терапевтической работе он стал осознавать, что он ищет, скорее, не жену — а «мать». Причем – идеальную мать, такую, которая бывает (да и то в идеальном варианте) у маленького ребенка. Это такая женщина, которая на период младенчества ребенка, отказывается от большинства своих потребностей и удовлетворяет потребности ребенка. А ребенок в возрасте, примерно, до 2 лет (как и описываемый в этом примере пациент) видит в матери так называемый «функциональный объект». «Функциональный объект» — это не отдельный «живой» человека, а – «функция», которая должна исполнять его желания, и не иметь своих. Понятно, что любая женщина, которую пациент находил, всегда оказывалась не той, которая ему нужна.

Осознав в терапии свои желания, и оплакав отсутствие в детские годы такой матери; пациент стал пытаться смотреть на женщин другими глазами.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия www.gesterap.ru

Приглашаю в супервизорскую группу – через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.
Приглашаю на цикл лекций по наиболее актуальным вопросам психотерапии – по вторникам с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.

 

Страх близости.

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта, описаны не только просто и доступно, но  и сопровождаются профессиональными комментариями. Они позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Многие люди, страдая от одиночества, не могут вступить в отношения из-за так называемого страха близости. У страха близости есть немало причин, мы можем рассмотреть некоторые из них.

  1. У индивидов, обладающими нарциссическими чертами, страх близости может выражаться в страхе оценки его личности и отвержения (разочарования), если они рядом с другим человеком окажутся неидеальными, несовершенными. Таким людям трудно принимать себя реального. Они чувствуют в себе какой-то изъян или дефект, который пытаются скрыть путем того, что все время стремятся себя усовершенствовать. Или в своих грандиозных фантазиях они видят себя более значительными, весомыми или даже великими, чем они есть на самом деле. Оказываясь рядом с другими, они пытаются «сверкать», казаться «самыми-самыми». По словам Нэнси Мак Вильямс таким людям «важнее казаться, чем быть». Но блистать и демонстрировать свое совершенство таким людям удается в основном на расстоянии. Когда к человеку с нарциссической структурой характера приближаются другие люди, он начинает бояться разоблачения – того, что его обнаружат обычным, «средним», а то и с изъяном – и тогда (как ему кажется) уже точно потеряют к нему интерес или отвергнут. Его накрывает стыд, оттого, что он может быть замечен реальным и живым – а, значит (по его ощущению) – с каким-то дефектом. Страх разоблачения и стыд разрушают близость.

Так, одна пациентка, проходившая индивидуальную психотерапию, имела в некоторой степени выраженности нарциссические черты. Ей казалось, что быть принятой можно только, будучи совершенной и идеальной. Ценой большого напряжения ей удавалось блистать на корпоративных собраниях, вызывая своим умом, креативностью, быстротой реакции море восхищения (по ее предположениям).
Но, в перерывах, когда все сотрудники пили чай и общались, она убегала одна в отдаленные места, боясь разоблачения — того, что вблизи она окажется не столь великолепной. Принять себя реальным человеком — с достоинствами и ограничениями и быть собой, рядом с другими, она не могла.

Когда я ее спрашивала — какие чувства, по ее мнению, может вызывать человек, «затмевающий своим великолепием» других, она хотела верить, что — любовь. Но ей не приходило в голову, что такой человек может вызывать зависть, раздражение, что от него захочется держаться подальше. В процессе работы она почувствовала, что ее стремление к грандиозности не сделает ее милее и любимее для близких людей.

Кроме того, многие люди, столкнувшись с чужой неидеальностью, вовсе не ликуют и не испытывают триумф (как это может казаться человеку с нарциссическим складом); а, наоборот, расслабляются и чувствуют, что рядом с другим, они и сами могут быть несовершенными, и никто их за это не осудит.

Кроме этого, индивиды с нарциссической структурой характера очень нуждаются с других людях — которые бы проявляли бы к ним внимание, выражали одобрение — и таким образом поддерживали бы их самооценку. Но признать свою нуждаемость они не могут – для них это оказывается унизительным, кажется слабостью.

В работе с другой пациенткой с нарциссическими чертами характера я замечала — как только на терапевтической сессии нам удавалось достичь контакта, эмоциональной близости, или она признавала свою потребность во мне; так в следующий раз она пропускала встречу. Когда мы с ней обсудили такой повторяющийся паттерн, то она сама увидела, что в пропуске сессии было послание мне: «Не думайте, что я в вас не нуждаюсь. Я независима и самодостаточна».

Нарциссы, нуждаясь в отношениях, обесценивают их. В данном случае страх близости (и бегство от нее) возникал от невозможности признать свою потребность в другом человеке, свою привязанность. В случае такого признания, люди с нарциссической организацией личности терпят крушение в ощущении своей независимости и самодостаточности.

Но ведь самодостаточность и независимость – это иллюзия. Любой из нас не самодостаточен: чтобы зачать нового человека – нужен партнер; чтобы младенец выжил – нужна вскармливающая его и заботящаяся мать. Вступая в брак, мы становимся зависимы друг от друга финансово, оказываемся связаны бытом, общими детьми и т.д.

  1. Давайте рассмотрим страх близости у индивидов с шизоидной структурой характера. Кратко описывая этот психотип, можно отметить отстраненность шизоида; погруженность в себя; аутичность; уход от реального мира в фантазии; отчужденность — как от других, так и от некоторых частей себя. Шизоид всегда находится на дистанции от всех остальных. Для того, чтобы таким людям восстановиться, им особенно нужно уединиться, побыть в одиночестве. Со стороны они часто кажутся холодными и бесчувственными. Часто вместо живых чувств, шизоид часто демонстрирует интеллектуализацию – безэмоциональный рассказ о чувствах, никак не проявляя их. Но шизоиды бывают высокочувствительными людьми с тонкой эмоциональной настройкой и интуицией; хотя окружающим людям это часто бывает незаметно. Действительно, у них есть способность воспринимать то, что другие люди не способны прочувствовать; но часто они оказываются нечувствительными к тому, что чувствуют другие люди — в обычном диапазоне человеческих переживаний. Шизоиды, погруженные в себя, часто бывают творчески одаренными и креативными — в области искусства, научных исследований.

У индивидов с шизоидной структурой характера страх близости выражается в страхе поглощения другим человеком. Поглощение означает угрозу потерять себя, свои границы, стать как будто бы частью другого. Главный конфликт шизоидов касается близости и дистанции. Они страстно жаждут близости, хотя ощущают постоянную угрозу поглощения другими людьми. Они ищут дистанции, чтобы сохранить свою безопасность и независимость, но при этом страдают от одиночества. Роббинс описывает этот внутренний конфликт так: «Подойдите ближе – я одинок, но оставайтесь в стороне – я боюсь внедрения». Часто шизоидные личности страстно желают недостижимых сексуальных партнеров, но при этом равнодушны по отношению к доступным партнерам.

Так, одна из участниц терапевтической группы, обладающая шизоидной структурой характера, на каждой встрече группы невербально демонстрировала свое страдание (сидела с подавленным видом или тихонько плакала). Но она долгое время не хотела делиться этими переживаниями; говоря, что она сама разберется.  Когда наиболее теплые и внимательные участники группы (из лучших побуждений, заботясь о ней) стали активно расспрашивать ее, проявлять сочувствие; девушка в какой-то момент сдавалась под их напором, рассказывала про свои трудности, получала поддержку.

Но то, что ощущалось бы другим человеком, как тепло от совместности, облегчение от поддержки; для нее было чрезмерным приближением. По ее ощущениям, она подпускала людей слишком близко, они внедрялись в ее пространство.

После этого девушка замыкалась в себе; а следующую встречу группы она обязательно пропускала – так она отдалялась и восстанавливала свои границы. Такая степень близости (пусть сопровождающаяся теплом и участием других) была для нее труднопереносима.

Эта же участница один раз поделилась в группе тем, что все ее отношения с противоположным полом имеют виртуальный характер – по Интернет–переписке; реальных отношений с мужчинами у нее не было – это опять таки подтверждает страх близости и стремление поддерживать отношения на расстоянии.

  1. Другой вид страха я бы назвала — травматический страх близости, выражающийся в том, человек боится сближения и привязанности, опасаясь повторения прошлого травматического опыта.

Бывает сближаться страшно, т.к. можно оказаться покинутым, оставленным. Пациентка, проходившая терапию, рассказывала о том, что она пережила в 11 лет травму, связанную со смертью матери; а в скором времени — и смерть бабушки, которая взяла на себя опеку над девочкой. В юношеском возрасте девушка, влюбившись в первый раз, оказалась оставленной молодым человеком, который бросил ее ради другой. После этого женщина зареклась знакомиться, оставила надежду выйти замуж и стать матерью, и стала вести уединенный образ жизни. В процессе работы ей удалось увидеть, что в ее опыте отношения и привязанность были чем-то очень опасным — в них можно столкнуться с болью и горечью утраты дорогого человека; и она делала все, чтобы этой боли избежать.

Другой пример травматического страха близости можно проиллюстрировать примером пациентки, имевшей детский опыт, где ее жестоко били, игнорировали. Поэтому в ее внутреннем мире, отношения – это то, где унижают, делают больно. В психотерапевтической работе она стала замечать, что, сознательно желая отношений, она все делала для того, чтобы не привязываться, не сближаться. Вступая в отношения, она разрушала их. Страх близости защищал ее от повторения травматического опыта отношений, где один — жертва, другой — агрессор.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия. www.gesterap.ru

Приглашаю принять участие в супервизорской группе: через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ

Приглашаю принять участие в цикле лекций по наиболее важным вопросам психотерапии: вторник с 18.00.. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ

Найти мужчину своей мечты… Что дальше?

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта, описаны просто и доступно и сопровождаются профессиональными комментариями. Они позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Сейчас модной темой, которая «гуляет» в женских журналах и популярных психологических статьях является тема: «Как найти мужчину своей мечты?»; вариации — «Как найти своего принца?», — и т.д. Для меня высокий рейтинг таких тем всегда являлся удивительным. Как будто бы можно, вооружившись волшебными советами, как в сказке найти идеализированный(!) прекрасный образ; а дальше, само собой разумеется, что вас ждет только вечное счастье!

Как психотерапевт я часто сталкиваюсь с ситуациями, когда за помощью обращаются пациенты, которые понимают — что какого бы партнера они не выбрали, они сталкиваются с трудностями в том, чтобы удерживаться в отношениях — созидать, а не разрушать их. У меня вызывает уважение то, что эти люди уже сделали мудрые и зрелые выводы – что идеальных партнеров не бывает, а с достаточно хорошими — им все равно не удается прийти к гармонии и получать удовлетворение от отношений. И дело, скорее всего, в них самих. В другом случае человек постоянно выбирает себе партнеров одного и того же типа, воспроизводя одни и те же неблагополучные отношения.

Причины таких неудач хорошо помогает проработать индивидуальная психотерапия.

В основе выбора партнера лежит так называемый перенос. Упрощенно говоря, партнер выбирается (бессознательно или частично осознанно) по образу и подобию отца или матери (или фигур их замещающих). А дальше человек бессознательно воспроизводит те отношения, к которым он привык с детства.

Часто человек воспроизводит в браке свои детско-родительские отношения, находясь по отношению к партнеру (мужу или жене) в пассивной позиции. Тогда он с партнером по браку повторяет отношения, как будто бы ребенка со своим родителем, воспроизводя те же травматические ситуации, которые были у него и в детстве.

Так, одна пациентка, проходящая терапию, начала осознавать свое недовольство садистическим поведением ее мужчины по отношению к ней. Мужчина мог швырнуть в нее что-то тяжелое, толкнуть, насильно вытащить за руку из комнаты, наорать и оскорбить. Женщина демонстрировала мазохистические черты характера – терпение к принижению, не желание замечать грубое отношение партнера. Долгое время эта пациентка даже не чувствовала своей потребности в том, чтобы воспротивиться такому отношению, настаивать на уважительном отношении к себе или задуматься над тем, подходит ли ей этот партнер. В процессе терапии стало понятно, что она бессознательно выбирала себе мужчин по подобию своей садистической матери. В детстве она подвергалась жестоким побоям со стороны матери, унижению, игнорированию ее интересов и потребностей. До начала терапии пациентка не осознавала этот аспект своего выбора – до такой степени ей были привычны такие отношений.

Это воспроизведение может показаться удивительным, потому что на сознательном уровне каждый человек пытается не повторить те неприятные моменты, которые были в его детском возрасте, а найти лучшее. Но наша психика так устроена, что мы выбираем то, к чему привыкли; или бессознательно стараемся попасть в травмирующую ситуацию, чтобы уж на сей-то раз справиться с ней по-новому, лучшим способом. Но, к сожалению, только повторяем привычный для себя опыт.

В других случаях я стараюсь показать пациенту, как он меняет пассивную позицию в отношениях с партнером (о которой рассказывалось выше) на активную. В таких случаях он идентифицируется со своим родителем, и ведет себя по отношению к партнеру так — как его родители обращались с ним.

Какое-то время назад мы работали с женщиной, которое жаловалась на то, что несчастлива в браке, но во всех «грехах смертных» обвиняла мужа. Работая с ней, мы обнаружили, что в детстве она была травмирована матерью, которая на любое действие девочки давала ей послание: «Все не то, и не так!» Будучи ребенком, моя пациентка много делала по дому, хорошо училась, но угодить матери никогда не могла. В семейных отношениях у нее возникает так называемая идентификация с агрессором (матерью) – она сама становится такой — для которой все, чтобы не сделал ее муж, оказывается — «не то, и не так».  

Разумеется, ее муж был вовсе не святым человеком, а вполне себе обычным – со своими недостатками и достоинствами. Но позиция моей пациентки разрушала все его попытки сохранить и наладить отношения. Конечно, пациентка вела себя так не из-за злого умысла; да и до начала терапии, она сама не осознавала, как она становится «своей матерью». Идентификация с агрессором – это защитный механизм психики, который используется для облегчения своей душевной боли. Поступая по отношению с другому человеку таким жестоким образом, пациентка бессознательно ставила его на свое место — заставляя пережить то, чему она подвергалась в детстве. Другими словами – дать другому на своей шкуре почувствовать ту боль и страдание, которое чувствовала она, будучи ребенком. Осознание своей деструктивной части бывает болезненным процессом, но, поняв про себя пусть неприятную правду, можно пробовать строить отношения на других основаниях.

Часто активная и пассивная позиция по отношению к партнеру чередуются у одного и того же человека.

Приведу другой пример. Несмотря на узкое название темы данной статьи, проблема выбора спутника (а, вернее, спутницы) жизни актуальна и для сильного пола. На отношения с женщинами другого пациента-мужчины влиял материнский перенос. Он имел трудности с тем, чтобы удерживаться в отношениях с противоположным полом и создать семью, т.к. каждую женщину пациент видел через искажающую призму своего опыта общения с матерью. По его ощущениям он был всегда использован матерью. С раннего детства он должен был заботиться о сестре, помогать на огороде, заниматься мужской работой в доме; не говоря уж о том, что заниматься самообслуживанием. Пациент чувствовал, что матери нет дела до него, его чувств, желаний; он нужен ей для выполнения разной работы. Но дождаться от матери одобрения за сделанную работу было невозможно. Во всем находились недостатки, и всегда сын оказывался плохой.

 Ко взрослому возрасту у этого пациента сложилось стойкое убеждение, что женщина – это та, которая будет использовать, сядет на шею. В процессе терапии он начал замечать, что он выбирает в общем-то неплохих девушек, но разрушает отношения, так как ему кажется, что у каждой из них в отношении него есть корысть, что его опять будут использовать, что он сам по себе не имеет ценности и значимости. С каждой девушкой он, проживая пассивную позицию, вел себя как с матерью, защищаясь от кажущейся ему эксплуатации. С другой стороны, он отыгрывал активную позицию по отношению к партнерше, идентифицируясь с материнской ролью. Мужчина не был способен замечать что-то хорошее, что исходило от его меняющихся спутниц жизни. Он также, как и его мать, во всех действиях женщин находил некую недостаточность и был критичен.

Смена пассивной позиции на активную — это защитный механизм психики, который позволяет совладать с детской беззащитностью ребенка перед родителем. Проигрывая во взрослом возрасте активную позицию, можно чувствовать себя управляющим ситуацией — что помогает справиться с детским ощущением беспомощности.

В результате психотерапии призма прошлого опыта, искажающая взгляд данного пациента на женщин, стала разрушаться. Мужчина, к счастью, мог опираться на здоровую часть Эго, которая помогала ему быть критичным к своей роли идентификации с агрессором, которую он начал замечать и контролировать.

Психотерапевтическая работа помогает «расколдовать» бессознательные паттерны поведения, влияние детских травм и переноса. Это позволит разобраться в своей жизни; и тогда может оказаться что мужчина (или женщина) вашей мечты рядом; его надо не столько искать — сколько уметь созидать здоровые и гармоничные отношения, а не разрушать их.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия.www.gesterap.ru

Приглашаю на супервизорскую группу: через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.
Приглашаю на цикл лекций по наиболее актуальным вопросам психотерапии. Подробнее на сайте МГИ.

Сидорова Татьяна | История про Артема

Он вошел, сел, улыбнулся и … замолчал. Через несколько секунд раздалось вежливо – вопросительное «Ну?…»

«Хорошее начало – подумала я – именно это я уже почти собралась ему сказать»…

Продолжение нашей «беседы» оказалось достойным ее начала: он представился и сообщил, что проблем у него нет. На мое молчаливое удивление быстро ответил, что пришел по настоянию жены, которая и сама ходит к психотерапевту, потому что у нее с Артемом «проблемы».

Ничего не оставалось, как спросить его, чем же я могу быть ему полезной.

«Понятия не имею», ответил Артем и сел поудобнее, а мое настроение окончательно испортилось. У меня возникло подозрение, что ходить он будет, и нынешняя ситуация повторится неоднократно.

Предчувствия меня не обманули.

Очень медленно удалось выяснить, что его приход – условие жены для продолжения их брака, по ее словам, он стал очень вспыльчивый, и жить с ним стало трудно.

Сам он считает свою вспыльчивость обоснованной, у него такой характер. (Ничего себе характер: кидаться телефонами из окон! При этом – тихий голос, мягкие манеры…)

Развода не столько боится, сколько не хочет: он вложил много сил и времени в эти отношения, его жизнь налажена, в принципе, его все устраивает. Жена полагает, что психолог может повлиять на их отношения, он так не считает, и собирается доказать ей, что она ошибается.

(Всегда приятно услышать от клиента, что он пришел к вам только для того, чтобы доказать вашу бесполезность…)

Я выразила сомнения относительно перспективы наших встреч.

Он улыбнулся. Попросил все-таки поработать с ним по поводу его гневливости. Пообещал не мешать мне «делать свое дело» и договорился сразу на 10 встреч, сославшись на любопытство. Высказал опасения относительно «влияния психологов» и не скрыл своей настороженности относительно меня лично (Женщина — это уже плохо).

Социально успешен, занимает хорошую творческую должность, что раньше было много увлечений и интересов.

Я попробовала объяснить ему, что такое психотерапия и чем она отличается от «влияния». То ли я была невнятна, то ли он не заинтересован, но разговора не получилось. Все закончилось несколькими равнодушными кивками и формальными вопросами по процедуре наших встреч. Мы заключили контракт и расстались.

Честно говоря, никаких далеко идущих выводов я делать не стала: большая вероятность, что он вообще не придет. Так, отметила для себя очевидные банальности: насторожен к женщинам, вопросов про чувства не понимает, упрям (ситуация в семье не вчера обострилась), импульсивен, стремится выглядеть независимым, то есть очень чувствителен к отношению окружающих. Своих потребностей не сознает, ожидает от меня неприятностей, сдерживает себя – все механизмы прерывания контакта на месте. Главный «голод», скорее всего, по заботе и вниманию к своей особе. Обиды, напряжение, месть жене за «непонимание». Если будет «лечиться», то фаза безопасности будет долгой, а чувства ко мне в лучшем случае амбивалентные. Подавляемую агрессию можно ждать в форме обесценивания.

Защитник личностной целостности «всех времен и народов» Эриксон возможно, заинтересовался бы проблемами интеграции амбивалентностей на фазе автономия – стыд, сомнения и нарушениями в функционировании соответствующих модусов задерживания – выпускания (Артем и правда был очень напряжен – само сдерживание, ни одной эмоции выходу не дал, один его контракт без запроса чего стоит!) А вот главный психотерапевтический мэтр З. Фрейд скорее всего диагносцировал бы «фиксацию на анальной стадии», с ее характерологическими особенностями. А моя гештальтисткая позиция была уж совсем простой – «будет день – будет пища», а на нет и суда тоже не будет.

Он пришел на следующую встречу и подтвердил мои предположения. Хотя «подтвердил» – громко сказано, каждое слово приходилось «тащить» из него «клещами».

Он часто бывает чем-то недоволен, но никогда не говорит об этом сразу, предпочитая терпеть, и наказывать жену грубостью и гневом. После ссоры, которую сам же и затеял, долго обижается и никогда не подходит первым. Стремится подчеркнуть свою правоту и превосходство. Считает, что жена сама должна догадываться, чего он хочет, если она его любит. Живет в хронически подавленном, раздраженном настроении, ничего его не радует, от всего устал. Говорит, что старается вообще ничего не чувствовать, «так спокойнее», различает только те ощущения, которые говорят о боли.

Фигурой сразу стало его настороженное сопротивление терапии и недоверие к женщинам вообще. Мне отводилась роль нелюбимого учителя, который будет преподавать неинтересный, ненужный предмет и спрашивать задания. При этом и руководство и контроль, и направление «учебного процесса», естественно, определяю я. (Та еще перспектива: либо он меня измором возьмет и я «сдамся», признаю, что ничем помочь ему не могу, и он может с гордостью отнести мой «скальп» жене, либо я его «изнасилую» и он «расколется», то есть обнаружит свою поруганную нежную душу, требующую немедленного спасения). К тому же, судя по его отстраненно – недовольно – напряженной позиции мне тоже предлагается освоить его любимый способ контактирования – угадывать его желания.

Это, видимо, для того нужно, чтобы он случайно не попросил то, в чем ему могут отказать. А в его модели отказывает только он, причем в зависимости от «дрожания своей левой икры», и от всех сомнений и разочарований он застрахован. Эх, не люблю я начинать с негативного переноса!

Почему женщина – источник напряжения и опасности? Почему так опасно выражать свои желания? Чтобы не переживать отказ? Кто игнорировал его желания или запрещал их высказывать?

Кстати, учитывая его поведение и мои чувства по этому поводу (раздражение, растерянность) стоит ли удивляться, что в конце концов женщины становятся рядом с ним мегерами… Но вторая встреча не самое подходящее время для таких интерпретаций и я смолчала.

Мой план был нехитрым.

Прояснять фон его сегодняшней жизни, стремиться различать свои чувства и осознавать моменты неудовлетворенности. Это поможет ему понять, чего же он хочет и сформировать запрос к терапии. Начинать работу придется фактически без запроса, а это дело неблагодарное, того и гляди, получишь обвинение в трате клиентских времени и денег впустую.

К тому же, такая работа предполагает большую мою инициативу и ответственность, чем его. Однако, я решилась на это по следующим соображениям.

Такая позиция может снизить его тревогу по поводу того, что «женщины вечно чего-то от меня хотят».

Ее нейтральность можно поддерживать до тех пор, пока он как-то не проявит свой «пол». Вот интересно: он проявит себя как мужчина или как мальчик?

Артему останется только выбирать соглашаться или не соглашаться с моими предложениями. Этот «последний оплот» его способности рисковать и проявлять инициативу защитит его и от «тягот излишней ответственности» и от «прелестей регресса». Я надеялась, что такой поддержки будет достаточно для рабочего альянса.

Как ни крути, а придется сразу побыть «в меру хорошей мамой»: и свободу ему предоставить и ответственностью не перегрузить. И как мне это? Да никак. Для любой работы необходим альянс, лучше, если он основан на позитивных чувствах. Я рассчитывала, что моя чувствительность к своей безопасности поможет мне не «утонуть» в материнском контрпереносе.

Несколько последующих встреч прошли в том же духе: «чего хочу – не знаю», «ничего не чувствую», «забываю, о чем говорим», «не думаю об этом и вас не вспоминаю».

Чтобы Артем принял поддержку — надо было постараться. Недоверчивость и обесценивание. Его отношение к поддержке от женщины и стало основной фигурой работы на фазе безопасности. Довольно скоро я стала предъявлять ему свои чувства в его адрес, (удивление, сочувствие, раздражение) а потом мягко, но настойчиво отстаивать факт их существования, конфронтируя с его попытками обесценить мои переживания или проигнорировать их. При этом очень важно было так организовать эту конфронтацию, чтобы Артем мог ясно различить мое негативное отношение к его способу поведения и сочувствие лично к нему как к человеку, который делает только то, что он может, при этом лишая себя возможности получить помощь. В свою личную историю он допускал мало, «пересекать контекст» нашей работы было почти не с чем, так что работали «на границе контакта». Встрече к четвертой у меня остро назрел вопрос: а за что он платит деньги? Большую часть времени мы говорили о том, как он уклоняется от моих попыток что-то узнать и понять про него… Любую мою «находку» (Например: «Когда вы сейчас говорили об этом, я заметила, что вы вздохнули. Что это для вас значит?»), он тут же подвергал сомнению: «Неужели? Я не заметил. Понятия не имею. Исследовать это? А зачем?».

Эти «ходы» меня ставили в тупик. Артем «не отступал»: «Если уж вы не знаете, то я тем более», или, еще лучше: «А что изменится, если я это почувствую? Я ничего не хочу, кроме покоя…». Вопрос про деньги его нисколько не смутил: «Может я потом смогу оценить происходящее, пока сам не знаю, за что плачу».

Тем не менее, мы нащупали несколько проблемных зон: напряжение и неопределенность на работе, отсутствие друзей, прерванные отношения с отцом, к которому сильные амбивалентные чувства (отец – успешный блестящий журналист, бабник и тиран), холодная, замкнутая в своих проблемах и обидах на отца, бесконечно требовательная мать. Родители всегда были заняты своими отношениями, Артема воспитывали в атмосфере жестких требований и наказаний, отцовских насмешек и материнских истерик.

Ни к одной из этих тем невозможно было приблизиться. На все вопросы о его чувствах тогда и сейчас, когда он вспоминает, Артем все время отвечал «не знаю» и «а это действительно нужно?». Рассказывал с улыбкой, неохотно, иногда спрашивал моего мнения и выслушивал его с недоверием.

Я «держалась» довольно долго. «Сгребала фон», «работала со слиянием», подстерегала его чувства, чтобы «выйти на след» потребности, приводящей его ко мне. Но и он не «сдавался»: дальше кратких биографических справок и обсуждения его недоверия ко мне (я никогда никому не доверял, чем вы лучше?) и к терапии (к чему это все может привести?) мы не продвигались. Ретрофлексия цвела пышным цветом: он был напряжен, насторожен, сидел в закрытых позах и смотрел исподлобья.

Стали приходить мысли о собственной некомпетентности… Это меня несколько отрезвило и поубавило усердия.

На седьмой сессии я сказала, что устала «допрашивать» его про жизнь, и не понимаю, что ему от меня надо, если ему от меня «ничего не надо» (заодно проясню и символический пласт отношений…).

Он мне искренне посочувствовал, чуть ли не в первый раз я увидела проявление чувств с его стороны, заверил, что лично против меня ничего не имеет. Тогда я спросила, а имеет ли он что-либо ко мне, надеясь хотя бы здесь встретить нечто живое, но – зря. Я приятный человек, который старается что-то для него сделать, а он не понимает, что. Я спросила, а что он чувствует в такой ситуации. Он ответил, что легкую неловкость, но ничем мне не может помочь. При этом он впервые кокетливо улыбнулся. Для меня это был знак некоторой его «разморозки» и я рискнула.

Я чувствую растерянность, как будто не вы от меня что-то хотите, а я от вас. И мне никак не удается этого добиться. Вы остаетесь холодны ко всем моим попыткам. Я становлюсь все менее уверенной в себе и каждый раз, когда вы уходите, я готова к тому, что эта сессия окажется последней. Это неприятно.

Улыбка. Извините.

Вы выглядите так, как будто вам что-то приятно сейчас.

Удивление. Да?

Да. Это может быть похоже на какие-то другие отношения в вашей жизни?

Наверное.

Какая в этом прелесть?

Я спокоен, уверен, я владею ситуацией.

Где вам это не удавалось?

Ну, вот сейчас не всегда удается с женой, а вообще-то я всегда себя чувствовал так, как сейчас вы, с матерью и отцом.

Сейчас вы действительно владеете ситуацией, но мне не хочется в ней оставаться.

Пауза. А вот мне никогда не удавалось просто уйти, когда мне не нравилось что-то…

Я радостно «схватилась» за «минуту слабости» Артема: «Мы могли бы поработать с этим».

Он тут же насторожился: «А это нужно менять? А возможно?»

Я предложила ему подумать над этим, возможно, его жена не так похожа на его мать, как ему кажется и с ней можно общаться по-другому, не только «загоняя ее в угол» или наказывая, если она туда не идет по доброй воле. Подумать он согласился.

Было бы неплохо, чтобы для начала он просто не забыл этот разговор. Понятно, что ситуация с матерью не завершена, он снова и снова повторяет ее в «надежде», что либо он заставит женщину делать то, что ему надо, либо сможет возмутиться ее «несоответствием» его требованиям. Но возмутиться, не получается, поэтому он продолжает воздействовать обидой, наказывая женщин, повторяя материнский способ воздействия на отца. С отцом шутки были плохи: его собственной агрессии было предостаточно, чтобы подавить любое возмущение, а вот с помощью обиды худо – бедно можно было привлекать его внимание. Потом, правда, он все равно их бросил. Так что теперь мать воспроизводит все это с Артемом, путая мужа и сына и доводя этим Артема до бешенства: каждая ссора с матерью для него — подтверждение ее привязанности к отцу, и пренебрежение им, Артемом.

Поведение Артема с женщинами – это превращение переживания своего бессилия перед материнским безразличием в активное действие – принуждение других женщин добиваться его внимания, чувствовать себя неуверенно, опасаться разрыва отношений с ним. Если они этого не делают, он наказывает их так, как его наказывала мать: обесцениванием, игнорированием. Если же делают – у них есть шанс добиться его расположения. Он впервые проявил лично ко мне сочувствие и даже позволил себе кокетство именно тогда, когда я стала для него «слабой», признала его превосходство. Так в наших отношениях проявились проблемы Артема: неразрешенность конфликта между властью и подчинением, а под ними – потребность в любви и признании, риск потерять и так непрочную связь с матерью.

Он начал со мной ту же игру и пока находится на фазе могущества и контроля. Собственно сейчас он восстанавливает свою власть над женщиной, потерянную с женой. И ходит ради этого. Она терпела, терпела и вдруг сделала то, чего он никогда не мог себе позволить: ушла из неприятной для нее ситуации, прервала контакт с ним, возмутилась… Он еще не убедился, что со мной тоже так действовать не эффективно. Но я уже заронила в него сомнения своим заявлением недовольства.

Постепенно стала понятна его настороженность в отношении поддержки: пока я забочусь о нем, я сильна и опасна, меня трудно «прогнуть под себя», зато у меня есть власть над его чувствами. Он же не уверен в себе, «прячется», старается ничем себя не выдать. Как только я «сдаюсь» и признаю свое бессилие, он заметно расслабляется, ему удается «победить маму», заставить ее быть такой, какой ему надо. Мой план принес свои плоды в том смысле, что позволил установить слабый альянс и немного восстановить его самоуважение и чувство контроля над собственной жизнью.

Что он будет с этим делать?

Конечно, забывать и улыбаться. Про маму не вспоминал, потому что это неприятно. При этом он отметил, что стал менее вспыльчив, а я — что он стал со мной кокетничать.

Понятно, что легче кокетничать с женщиной, которая уже показала свою слабость, чем копаться в отношениях с мамой, которая какой была, такой и осталась. А с другой стороны, фигура поменялась, и по «кривой контакта» мы продвинулись почти до проекции, уж что-что, а свой интерес ко мне он различил (хотя и не очень осознал…). Его кокетство — знак возросшей уверенности в себе, и я решила, что пора ему напомнить про контракт и вернуться к прояснению его запроса к терапии.

Артем явно удовлетворен своей «победой» и в принципе ничто не мешает ему на этом остановиться. В противном случае, если он продолжит «лечиться» в том же духе (на моем энтузиазме и не трогая себя за «больные места»), мне ничего не останется, как снова и снова возвращать его к сознаванию способа взаимодействия со мной – постоянно ставя под сомнение мою компетентность и обесценивая мое участие – и его бесперспективность: я не хочу оставаться «девочкой для битья» и если это единственное, зачем он приходит, то я готова признать свое бессилие помочь ему и приостановить нашу работу до той поры, пока он не решится на более продуктивное взаимодействие. Придется мне сделать то, чего он так боится: прекращаю отношения, когда они меня не устраивают, и переживаю расставание. Грустно, конечно, но удовлетворять его невротические потребности я не стану, тем более, что даже в это удовлетворение он «вкладывается» еле-еле. Посмотрим, как он отреагирует на такую перспективу и сможет ли принять мои резоны.

Так я и поступила. «Пожаловалась» на свои трудности в такой ситуации, усталость, опасность непродуктивной траты его времени и денег и предложила сосредоточиться на этом как на проблеме, либо подумать о завершении работы.

Он согласился с моими словами, похвастался! что ему стало лучше, он начал интересоваться жизнью и даже добился решения давно «висящего» вопроса на работе. И предложил еще три встречи!

Мне от умиления захотелось что-то подарить ему на память. Как вещественный знак его силы и власти. Я же согласилась на эту «пытку апельсинами»!

Следующую встречу, которая должна быть через две недели, я пропустила. А вот забыла! Между прочим, первый раз в жизни… В чем мое сопротивление? А неохота быть снова бесполезной. Я начала на него злиться, при этом он был мне симпатичен своей вежливостью, иронией, и я ему просто сочувствовала. Именно моего сочувствия он никак не принимал, просто удивлялся, чего это я, сам – то он ничего не чувствовал во время своих рассказов. Причем, именно это отвержение моей поддержки и было для него поддержкой, он снова доказывал себе, что ни в ком не нуждается. Видимо, мой пропуск был отыгрыванием, оставаясь во власти интроектов, я сдержала изрядное количество злости и усталости. Пропуская сессию, я хотела ему сказать, что могу расстаться с ним, что я не нуждаюсь в нем настолько, чтобы наступать на свои чувства усталости и злости.

А дальше наступило «время перемен».

На следующей встрече он рассказал о своем отце – деспоте и психопате, который был занят только конкуренцией с матерью и своим профессиональным «величием». Рассказал о появившихся теплых чувствах к матери, жалости к ней, которые сдерживались страхом, что она начнет «садиться на шею», если почувствует его тепло, а он не сможет отказать и будет вынужден делать для нее все больше и больше.

При этом Артем уверен, что его мать на все для него готова и это добавляет ему стыда и вины перед ней, особенно, когда приходится ей в чем-то отказывать. Кстати, Артем ничего от нее не принимает и пока эта готовность только на словах.

Я предложила Артему согласиться на некоторые ее предложения, чтобы проверить ее посулы, это внесет в его образ матери большую ясность и реалистичность. А он взял и согласился!

Его чувства и отношение к матери амбивалентны: он зол на нее и недоволен, но в то же время у него есть тепло к ней, которое важно сохранить. Причем ни тот, ни другой полюс не находят своего выражения в отношениях с ней, что удерживает его в «невротической тенденции» — на полпути и туда, и сюда.

Артем обратил внимание, что эта встреча не такая, как предыдущие. Он более доступен и открыт, мы смогли затронуть важные темы в его жизни. Сказал, что сам себе немного удивлен, но ему приятно… Я была удивлена и растрогана, чего не скрыла. Артем немного смутился и тут же предложил меня подвезти. Я отказалась: не стоит смешивать границы отношений, тем более, что такая «прыть» скорее признак попыток «выбить» меня из терапевтической позиции в «просто женскую», где теперь он чувствует себя увереннее. Это первый сигнал благополучного проживания фазы безопасности в наших отношениях и перехода к следующей фазе, привязанности.

Похоже, мой пропуск «повлиял». Артем «испугался», что я «покину» его раньше, чем он будет готов расстаться. Он «решил» «подкормить» меня тем «кормом», который мне «нравится», чтобы сохранить наши отношения, пока он не будет готов их прервать. Риск прерывания отношений заставил его решиться обнаружить привязанность, хотя бы косвенно, преодолев сомнения и стыд. Для него это действительно рискованный шаг, в его родительской семье подобного рода действия могли быть встречены как угодно – от насмешек до навязчивого «цепляния» за него.

Следующая встреча. Артем сказал, что стал чаще думать о матери, с жалостью и теплом замечать, что она стареет. Пожаловался, что умом понимает необоснованность ее претензий, но каждый раз чувствует себя виноватым и злится на нее за это. С грустью признал, что вина – его основное чувство в отношениях с матерью, и он не видит смысла копаться в этом, потому что так было всегда. Я обратила его внимание на начало нашей сессии, на печаль и жалость, он согласился, что начал он с этого, но как-то привычно перешел на вину и злость. Тогда я спросила, какие чувства для него тяжелее и он с удивлением заметил, что печаль и жалость труднее вины. Через минуту он недоверчиво и несколько ворчливо спросил, не хочу ли я сказать, что он сам может выбирать свои чувства. Именно это я и хотела сказать.

Более подробно рассказывал об отце, о бесконечной борьбе за власть между родителями, к которым Артем никогда не обращался со своими затруднениями или радостями, он привык до всего доходить своим умом, постоянно сомневается, а прав ли он. Это был долгий и печальный рассказ, в конце которого он чувствовал себя гораздо менее напряженным, чем обычно. Пару раз спросил меня, меняется ли мое отношение к нему, он не привык рассказывать женщинам о своей семье из страха, что те сочтут его слабаком. Мое отношение, конечно, менялось, но вовсе не в сторону его обесценивания, а в сторону большего уважения и сочувствия к нему. Такой ответ его скорее расстроил, чем обрадовал, именно таким он и видит отношение к слабаку. А как относятся к сильному мужчине? Его боятся. Тут уж я не сдержалась и прямо ответила, что мое отношение к мужчинам сильно отличается от отношения к ним же его матери, а он, к счастью, далеко не так похож на своего отца, как думает.

Артем оживился. А я в самом деле считаю, что очень похож на него, и это ужасно. Он негодяй.

Однако, с женой ведешь себя почти также как он.

Точно. Как же так получается? Честно говоря, я всегда считал, что нет никакого проку возвращаться в прошлое – все равно ничего не исправишь.

А оказывается оно не такое уж и прошлое?

К сожалению…

На прощание он пожаловался, что становится каким-то сентиментальным.

Что в этом плохого?

Странно это и не похоже на меня. А вдруг я таким и останусь? Может это и есть влияние?

Ну конечно влияние. Я не скрываю своих чувств рядом с вами, внимательна к тому, что вы говорите и как себя чувствуете, и вы начинаете приоткрывать свои переживания. Все в вашей власти: не захотите – опять закроетесь.

И то правда.

Повеселел.

Наше время истекло, и он ушел в раздумьях.

У меня снова ожила надежда, что он это все «пожует» между сессиями.

Рано я начала надеяться на «проработку детско-родительских отношений». Следующая встреча прошла с одной стороны, в непрерывных «не думал» и «не знаю» по поводу мамы-папы-одиночества-жены, а с другой стороны, Артем кокетничал со мной напропалую и предложил продлить терапию еще на три сессии. Если переводить это на профессиональный язык, то на этом этапе мне удалось поддержать своим вниманием и сочувствием его детскую часть, что позволило окрепнуть и проявиться его взрослой мужской части в отношениях со мной. Артем постепенно выходит из слияния, окаменение проходит, он даже проявляет инициативу в отношениях со мной.

Женщина оказалась для него не так опасна, как он ожидал. Я думаю, имели значение несколько факторов. Во-первых, мое терпение в отношении его замкнутости и настороженности, принятие его таким «неудобным», какой он сейчас есть. Во-вторых, раскрытие моих чувств усталости и раздражения, и предоставлением ему свободы выбора относительно продолжения – завершения наших отношений, моя готовность остановиться, когда мне «надоест». В-третьих, дозированная ответственность, которая увеличивалась постепенно, пропорционально его готовности вступать в отношения со мной. В-четвертых, моя открытость в бессилии и признании его контроля над ситуацией, что способствовало восстановлению его уверенности в себе и, наконец, угроза разрыва и повторения травматической ситуации, заставившие его рискнуть соприкоснуться со своими чувствами в результате чего он смог принять поддержку и его «опасения» относительно контакта со мной (начну я его унижать или чего-то требовать для себя) не оправдались.

Именно этого опыта он был лишен в детстве, когда из слабости детства он оказался сразу перед требованиями взрослости, несообразных его возрасту, что привело к неудачам и постоянным сомнениям в себе и своих действиях и стыду за возможный неуспех. А неуспех в такой ситуации ему был просто гарантирован.

Этот опыт послужил развитию позитивного переноса, который сменил негативный и амбивалентный на предыдущей фазе.

С другой стороны, ему удалось соприкоснуться с чувствами, давно «похороненными», причем это произошло несколько неожиданно для него самого, более того, он осознал, что именно «этими переживаниями» и занимается психотерапия. Это усилило его тревогу, и отбросило нас назад. Он высказал опасение, что не сможет говорить о своих чувствах так, как это «нужно», а уж тем более «работать» с ними. Вернулся страх испытать стыд в отношениях со мной.

Вполне понятна его остановка на фазе привязанности, особенно в перспективе длительной работы, то есть длительных отношений, и нежелание допускать меня ближе к своей жизни. Когда отношения становятся устойчивыми и намечается их развитие, он теряет свободу, злится на себя и стремится выглядеть независимо, вплоть до обесценивания женщины и отношений с ней. Это создает в нем сильную амбивалентность, напряжение, которого он хочет избежать со мной. У него уже есть такие отношения с женой и одновременно «тянуть» двое отношений он не хочет.

Возможно, в наших отношениях он чувствует некоторый соблазн, поддаваться на который ему опасно, соблазн, грозящий повторением его хронической травмы нестабильности и ненадежности привязанности женщины. Отношения с женой продолжаются постольку, поскольку он уже пережил разочарование в ней как в материнской фигуре и вышел на контрзависимую мстительную позицию, которую и отыгрывает.

Во мне он еще не разочаровался, поэтому боится продолжения, грозящего ему и риском разочарования и риском дальнейшего очарования и актуализацией его фрустрированных потребностей в защите и привязанности.

В течение следующих трех встреч мы никуда не продвинулись. Он не возвращался к темам жены и родителей, преимущественно «ничего не знал», однако много кокетничал со мной, на что я и обращала его внимание. Он признал, что я ему интересна, он с удовольствием получает мое внимание, но это не то, за что он готов платить деньги. Признал, что ему понадобилось время, чтобы проверить, достаточно ли он свободен, благополучна ли его жизнь. Все хорошо, проверка его удовлетворила. На прощание Артем поблагодарил меня, сказал, что мог бы обратиться ко мне в случае необходимости еще раз, но подозревает, что такой необходимости не будет.

Ну что тут скажешь… В конце концов, моей задачей является не экзаменовка клиента на качество сознавания происходящего, а помощь в улучшении его состояния. А это достигнуто. Мне удалось ответить на невысказанное послание клиента, «подкормить» его «голодную» и к моменту нашей встречи озлобленную детскую часть, что сделало менее актуальными и его вспыльчивость и напряжение в отношениях с женой. Идти в сторону прояснения происходящего у него в семье и изменений в их совместной жизни он не захотел.

Я сделала все, что могла, не нарушая границ клиента и не подменяя его желания своими. Невротики хороши своим терпением, способностью выдерживать длительное напряжение, их защиты ригидны, но надежны. К сожалению, именно эти замечательные качества часто вынуждают их заканчивать работу на полдороге, добившись первого улучшения или развивать сильное сопротивление любому вмешательству в их внутренне пространство, пусть неудобное, но стабильное и знакомое. Работать с невротиком, которого не «приперло» — дело почти безнадежное. Ни мотивации тебе, ни сотрудничества. Учитывая все это, я и не пыталась «тащить в счастье» Артема и осталась вполне довольна нашей работой.

Еще у меня было смутное подозрение, что в его жизни неизбежны изменения, и я не исключала возобновление терапии.

Так и вышло. Он появился через три месяца совершенно потерянный и отчаявшийся. От прежнего замкнутого, ироничного, телесно скованного и малоподвижного Артема не осталось и следа. Она его бросила. Просто так пришла и сказала – уходи жить к маме, я с тобой развожусь. Два основных вопроса, на которые он хотел получить ответ, были про то, что ему теперь делать, и как это получилось. Целый час он говорил быстро и сбивчиво, однако, в конце нам удалось сформулировать версию случившегося.

Случилось невозможное. Его контроль не сработал. Тот способ, которым мать неизменно удерживала его рядом – требования и обесценивания – не оправдал себя. Его жена сделала то, что он никак не мог совершить: позаботилась о себе и прервала отношения, которые ее не удовлетворяли, вместо того, чтобы продолжать заслуживать его благосклонность самоотречениями. После этого он немного успокоился, а я в который раз подивилась способности невротиков сохранять контакт с реальностью даже в критические моменты. Артему плохо, он хочет что-то сделать с этим состоянием, и на все согласен, лишь бы я помогла ему. Он ничего не понимает, не знает, что делать и просит каких-то рекомендаций, как ему выдержать все это.

Момент разрыва слияния всегда тяжел. Чувства в полном беспорядке, обида, злость, отчаяние смешаны в один клубок, теряется ощущение собственной целостности и непрерывности. Мы назначили следующую встречу через три дня. За это время я просила его не оставаться по возможности в одиночестве, записывать свои чувства так, как они в нем сменяются, при необходимых контактах с женой не пытаться втягивать ее в прояснения отношений.

Понятно, что заниматься анализом причин происшедшего и проживать прошлые травмы сейчас совершенно неуместно. Первым делом необходимо как-то принять случившееся, найти способ сосуществовать со своими чувствами и выражать их. Подобная работа будет и формой заботы об Артеме, поскольку будет сосредоточена на его переживаниях и наполнена вниманием к нему.

Действительно, несколько сессий ушло на последовательное пропускание противоречивых чувств и выслушивание его жалоб, активное одобрение и поддержку всех его попыток самопомощи.

Когда уход жены стал необратимой реальностью, перед нами встали несколько вопросов.

На что нам работать: на разрыв или на попытки воссоединения с женой. Кто из них будет принимать это решение, сколько он будет ждать ее возвращения, что для него будет знаком того, что дальнейшее ожидание бесполезно.

Как ему справляться с печалью, злостью, обидой, стыдом, одиночеством.

Как это могло случиться, что он делал не так, как сделать так, чтобы это не повторилось.

Окончание нашей работы наступит тогда, когда он закончит «гонять мысли» про жену и научиться иначе строить отношения с женщинами.

План грандиозный.

Его осуществление началось с выяснения все тех же вопросов: чего он хочет и чего он ожидает от возобновления наших встреч. Ну, конечно же, он не знает! «Новообразованием» были его прямые просьбы ко мне что-то сделать с ним, чтобы ему было «полегче жить», и готовность «выполнять то, что я порекомендую». Результатом нашей второй встречи стали «план жизни без жены» и обозначение запроса: «понять, чего же я хочу – расстаться с ней или вернуть ее».

Несколько следующих встреч он потратил на то, чтобы выяснить для себя, что же его больше всего травмирует и почему. Выяснил. Для Лены она сама оказалась важнее, чем он.

Ее выбор собственного благополучия для него действие запретное, а способность выживать без него – полная неожиданность. К тому времени как Артем придал некоторый смысл своим страданиям жена начала понемногу с ним общаться и это его явно «улучшило»: тревоги стало меньше, он начал злиться на нее, а не только погружаться в депрессию. Примерно в это же время он понял, что не будет делать ничего, чтобы ее вернуть, однако, и прерывать с ней отношения по своей инициативе тоже не будет. От меня хочет помощи в том, чтобы организовать контакт с ней наименее травматическим для себя образом. Надо отдать должное его горю: Артем стал «сговорчивым» и «честно» реализовывал все те планы, которые намечал на сессиях, то есть принимал и использовал помощь. Любопытно, что в этот период работы он почти не мучил меня своим бессилием и отчаянием, вел себя как «хороший послушный мальчик», никакого кокетства и «саботажа».

Сессии к 7 он «окреп» и немного привык к своему новому состоянию. И началось. Я же не жена. Как я могу его поддержать? Чем я могу быть ему полезной? Сплошное обесценивание — как будто и не было предыдущей работы. Здесь мы впервые коснулись его чувства стыда: женщине нельзя показывать слабость. Укрепление его границ привело к оживлению проекций и восстановлению амбивалентности по отношению ко мне, особенно ко мне – поддерживающей.

Я напомнила, что наш контракт предполагает помощь ему в определении его потребности, этим и могу быть полезной. Если же этот вопрос перестал его интересовать, то действительно стоит обсудить, что я могу для него сделать. Я сознавала, что такой ответ – достаточно жесткая фрустрация для страдающего человека, однако его возвращение к нарциссическому способу взаимодействия со мной – плохой прогноз для совершения «работы горя» и проработки травмы расставания.

Помогло. Признал, что в моих действиях для него есть ценность, что я вообще единственный человек, который сейчас «рядом с ним». С этим признанием вернулись его грусть и злость, обращенные к жене.

Признался, что хочет в моих глазах хорошо выглядеть, удивился моей безоценочной позиции, начал выражать злость смелее. Рассказал, что мучает свою собаку, жестоко требует от нее подчинения. Выяснилось, что в этом он похож на отца, который не упускал случая показать свою власть. Отец гордился своей жестокостью, и постоянно упрекал Артема в излишней мягкости. Артем его за это до сих пор ненавидит и для него неприятная неожиданность собственное поведение, так похожее на поведение отца. Рассказывая об этом, он почувствовал вину и удовольствие от своей жестокости. Так ему стал доступен и другой полюс отношения к отцу – восхищение его упорством и достижениями. Следующим шагом Артем осознал, что именно отцовской силы ему сейчас и не хватает: отец никогда бы не стал страдать из-за женщины, вместо этого он нашел бы способ наказать ее. Как это не отвратительно (для него сейчас), он нуждается в отце и его поддержке.

Так началась новая длительная тема. На следующей сессии мы говорили об эпизодах несправедливого наказания отцом. Разворачивание ретрофлексии позволило выразить много гнева на отца, ощутить свою силу через принятие гнева и утвердиться в собственных ценностях, отличных от отцовских.

Фигура отца стала не такой могучей и зловещей, стало возможным увидеть его положительные качества: ум, целеустремленность, решительность. Отец оказался тем человеком, совет которого был бы наиболее ценен.

Вообще, работа «с горячим стулом», оказавшаяся очень эффективной в результате, двигалась чрезвычайно медленно. Артем с трудом идентифицировал себя с отцом, таким чужим и непонятным, больших трудов стоило обращение к нему, вызывающее, прежде всего, чувство страха, а потом и стыда.

Вопрос Артема к отцу звучал как «Что мне делать?»

На месте отца очень трудно найти слова, там много гнева на сына за то, что он не такой, как отец хочет. Каким Артем должен быть отец сам не знает, но явно не таким, какой есть.

Отец возмущен: «Как ты смеешь меня об этом спрашивать, должен сам знать, займись делом». Артем себя чувствует маленьким и беспомощным, чувствует сильный гнев, который подавляет. Вдруг все чувства пропали. Что чувствует ко мне тоже не понимает, немного смущен и растерян, смутное чувство вины. Похоже, что ему все-таки небезопасно выражать свой гнев при мне. Он снова в слиянии, теперь уже со своими фантазиями обо мне и о моем отношении к его гневу.

На следующей сессии Артем снова столкнулся со своим сходством с отцом. Удалось присвоить чувства злости, раздражения, несдержанность и нетерпимость к другому человеку, и обнаружить, что за агрессией стоят слабость и страх. Артем сказал, что его отец никогда бы не посмел в этом признаться никому, даже себе. Отец всегда считал подобные признания слабостью и отрицал все, что ему в себе не нравилось. Я спросила Артема о чувствах к отцу. «Он опасный, но при этом какой-то жалкий и как будто неустойчивый». Неожиданно для себя Артем почувствовал себя сильнее.

Оказалось, что теперь у него гораздо больше сожалений о невозможности близости с отцом, чем злости и обиды на него.

Через несколько дней он позвонил и сообщил, что перестал мучить своего щенка.

Просто и красиво: присвоение отвергаемых чувств делает личность целостнее и дает доступ к новым ресурсам, в том числе к любви.

Смягчение внутреннего конфликта, связанного с отцом, снизило общее напряжение Артема. Он стал больше общаться с коллегами и меньше провоцировать на ссоры жену, окончательно переехал жить к матери. Естественно, что тема отношений с матерью вышла на первый план.

Больше всего Артема раздражали ее отстраненность в сочетании с жестокими придирками и обвинениями, возникающими неожиданно и непредсказуемо. Ему вообще казалось, что мать не различает его и отца, в ее обвинениях звучат претензии, не имеющие к Артему никакого отношения и требования, которые он не в силах удовлетворить. Это вызывает в нем злость и обиду, которую он сам назвал детской. Иногда он теряет терпение и кричит на нее, после чего чувствует к ней острую жалость, вину, а потом снова обиду.

С этой обидой работать было сложно. Артем прочно «уселся» на «детское место» и настаивал на своем праве «получить хорошую маму», а не эту «ведьму». Все мои старания обнаружить в обиде другой полюс, кроме злости, наталкивались на его «имею право!» и «Сама плохая!», «не хочу даже представлять, что она может чувствовать».

Продвижение стало возможным после того, как я смогла присоединиться к его злости, подтвердить ее справедливость. Похоже, это именно то, чего он никогда не получал: права решать, что для него справедливо, а что нет, опираясь на свои чувства.

Стоило это сделать, и его злость растаяла, превратившись в сожаления и глубокую печаль.

Я сказала Артему о своем сочувствии. Он насторожился и спросил, зачем я это говорю, к чему это его обязывает. (Тут уж мне совсем стало его жалко, вот ведь какой детский опыт – ни одной ласки «бесплатно»! Об этом я промолчала, чтобы не пугать или не смущать его еще сильнее). Я ответила, что мне важно поделиться тем, что у меня есть, его это ни к чему не обязывает, я сама отвечаю за свои чувства. Вздохнул с облегчением и поблагодарил.

В следующий раз он говорил о своей вине перед Леной и благодарности ей. Его вина уменьшалась пропорционально росту благодарности. (Для невротика вину переживать привычно и просто, тем более, что вина удерживает отношения, которые без нее уже готовы разрушиться: пока виноват продолжаешь либо ждать наказания, либо заслуживать прощения). Для Артема переживание благодарности всегда было сложным. Это понятно: переживание благодарности «утепляет» отношения, укрепляет внутреннюю связь с другим, а это чревато зависимостью и страданиями, если человек не умеет «отходить», когда ему необходимо, заботиться о себе, выражать свое неудовольствие.

Вместе с возвращением себе агрессии Артем восстановил и переживание благодарности. И вдруг обнаружил, что именно благодарность позволяет «отпускать» Лену, снижает напряжение и смягчает обиду на нее.

Продолжили работу про отношения с мамой. У Артема чувство, что она его «держит связанным». Мы сделали «скульптуру» — модель его отношений с ней, и получилось, что ему дискомфортно быть так близко к матери, но тепло и он не стремится что-либо менять. Он сжат, ему тепло и он очень одинок. Наши позы были симметричны и я предположила, что его мать так же чувствует себя рядом с ним. Артем удивился. Потом я предложила изменить что-то и он повернул меня лицом к себе. В таком положении мы оба почувствовали себя увереннее и спокойнее.

В завершении сессии Артем отметил, что ему легче думать о матери, она стала как-то человечнее и ему ее жаль.

Я предложила ему просто вспомнить это чувство, и с ним подойти к маме.

И тут он остро почувствовал желание позвонить Лене.

Конечно, это легче. Только в данном случае бесполезно.

Любопытно, что на последующей сессии мы никуда не продвинулись. Он опять ныл и жаловался, что Лена его не любит, что он одинок и не знает, как жить. Выяснилось, что накануне Лена ему звонила и о чем-то просила, то есть дала ему понять, что он ей нужен. Конечно, если он получает поддержку от Лены, зачем ему я со своей трудной работой. Озвучивание мной этого наблюдения «привело его в чувство»: он «вспомнил» что развод уже состоялся, Лена не вернется, а ему надо это пережить, причем так, чтобы не повторять того же самого с другими женщинами. Артем стал уже достаточно «сознательным», чтобы чувствовать похожесть своих отношений с матерью и с Леной. Это его пугает и заставляет двигаться в сторону разрешения внутреннего конфликта с родителями. Мы вернулись к работе.

Эта сессия оказалась переломной. Артему удалось идентифицироваться с матерью, «побыть ею» тогда, когда маленький Артем обращается к ней за любовью и утешением. На месте матери он чувствовал только досаду и смущение. Ему были неприятны жалобы ребенка и он стремился побыстрее закончить разговор с ним. Он прямо сказал от лица матери «У меня ничего для тебя нет». Возвращаясь к себе маленькому он пережил острое разочарование, обиду и страх. Это именно те чувства, с которыми он оставался после общения с матерью все свое детство. Я дотронулась до него и попросила немного задержаться в этих чувствах. Артем заплакал. Он плакал довольно долго и говорил, что от него уходит надежда, и по мере прощания с детским образом доброй мамы, которую надо просто «разбудить», приходило сознавание себя – взрослого, самостоятельного, окруженного разными людьми, в том числе и теми, кто готов поддержать его, если он сам не будет прогонять и обижать их. В конце сессии Артем сказал, что понял, в каком одиночестве живет и жила его мать всю жизнь, занятая бесплодными попытками завоевать холодного и жесткого отца, как много в ней отчаяния и как мало в ней «мамы». Это грустно, но это понятно.

Несколько последующих сессий были посвящены ассимиляции нового опыта: признание своей нуждаемости в матери, ее отчужденности и недоступности, страху возвращения в зависимость от нее, принятию своей любви к ней, несмотря на все обиды, которые она ему нанесла. Работа была далеко не гладкой, со злостью, откатами к обидам и требованиям, однако, меня не покидало чувство, что главный шаг он уже сделал, смог принять амбивалентные чувства к матери, что позволило восстановить и эмпатию к ней, и проститься со своей детской надеждой на «возвращение хорошей мамы», которое можно заслужить своими страданиями и терпением.

С этого момента начался последний, третий этап нашей работы.

Он сказал, что возвращается к себе прежнему, тому, кем он был после армии. Мы начали работать над тем, что есть в его жизни сегодня: отношения с коллегами, его страх выглядеть плохим и его неудобство быть все время хорошим, его поспешность в контакте и потерю чувствительности от этой спешки. Обычная, подробная работа на границе контакта, с попытками замедлить его внутреннюю спешку и различением собственных чувств в актуальный момент. Работа принесла свои плоды: в какой-то момент Артем рассказал, что чувствует симпатию и интерес к женщине, причем старается не спешить в разговоре с ней и не торопить развитие отношений. Говорил, что так спокойнее и как-то надежнее, у него как будто появилось время осмотреться и понять, чего он хочет.

На одной из встреч он начал разговор о расставании. И профессионально и по-человечески приятно, что Артем сам предложил пару сессий для завершения и прощания, для подведения итогов и планов на будущее.

Наша работа приближалась к завершению. Артем, прожив свои болезненные «внутренние феномены» снова заинтересовался текущей жизнью, а наши отношения вполне «очистились» от его проекций. Одним словом, клиент ассимилировал новый опыт отношений с женщиной и смог воспроизвести его вне стен психотерапевтического кабинета. (Так и просится «аминь». Но – рано!).

На последних сессиях он на редкость внимательно исследовал свои чувства ко мне, высказывал недосказанное, делился своими опасениями, что его «невроз» может возобновиться, искал способы бытия со мной в те моменты, когда пора было прощаться. Заметил с удивлением, что боялся зависимости от меня и вот этого не случилось: ему жаль расставаться, он благодарен и чувствует много тепла ко мне, но он ясно понимает, что наши отношения завершаются, что есть женщина «во внешнем мире», которая привлекает его внимание, что он свободен закончить терапию. И все это одновременно.

И это правда. Все это одновременно. На прощание сказал, что хочет быть уверенным, что сможет обратиться ко мне, если ему понадобится. Я не удержалась: «Вы хотите быть уверенным, что это не расставание?». Он засмеялся: «Вы все все-таки психотерапевт». В его голосе мне почудилось сожаление… Или это мне так жаль с ним расставаться? Столько сил, времени, хороший результат…. Мы договорились, что в случае необходимости он может позвонить.

Почему-то я уверена, что «история про Артема» закончилась.

Как ты можешь мне помочь?

Первый опыт психотерапевтической работы.

Как ты можешь мне помочь? Вопрос, который в явной или скрытой форме можно услышать почти от любого клиента обратившегося за психотерапевтической помощью. У этого вопроса есть свой двойник со стороны психотерапевта: « — Чем я могу тебе помочь?»  Обдумывая свою практику и наблюдая за работой коллег, я заметил, что этот прямой  вопрос часто вызывает наибольшее замешательство, как у клиента, так и у психотерапевта.  В данном случае почти вся работа вращалась вокруг моих попыток ответить на этот вопрос. Только в конце у меня появилась  возможность задать его клиенту: «Чем я могу тебе помочь?».

Максим , 25 летний инженер, был моим первым клиентом. Страдальческий взгляд, согнутые плечи, мягкая походка, тихий голос, интеллигентное поведение  — весь его облик говорил о кротости и безобидности. И обратился ко мне Максим в связи с тем, что у него неоднократно возникали картины, в которых он выжигает сигаретой глаза своей девушке и другим близким ему людям. Стоя на балконе, он представлял себе, что выбросится вниз, а наличие рядом ножниц вызывало мысли о том, чтобы воткнуть их в горло рядом стоящему человеку.

Многое из того, что мне удалось узнать из первого интервью, говорило не в пользу психотерапии. Максим имел семилетний стаж лечения у разных специалистов по поводу одних и тех же симптомов. По дурости новичка я не дал себе времени внимательно подумать о безрезультатности усилий своих предшественников. Родители водили его к экстрасенсам — «ужас, какой — то»; на холотропное дыхание — «сломал руку, когда стучал кулаком об пол»; к психиатру — «поставил шизофрению и дал таблетки и капли, от которых только хуже», к рациональному психотерапевту — «что- то объяснял, стало совсем тоскливо». Когда Максим произнес свое  «совсем тоскливо», я стал допытываться, что это значит. Узнал. За месяц до прихода ко мне  настроение Максима ухудшилось настолько, что он стал думать о самоубийстве. Он сомневался в том, что сможет противостоять этому желанию: «- А вдруг я возьму и сделаю это?»
— У Вас были когда-нибудь такие необдуманные поступки, которые происходили сами собой?
— Нет, никогда не было, ну а вдруг?
Максим вообще во многом сомневался. Даже самый незначительный выбор совершался Максимом мучительно долго.  Он долго решал, стоит ли ему идти на очередную встречу со мной. Он сомневался в правильности выбора маршрута, которым едет на работу.  И сомневался надо ли ему говорить то, что он только что сказал. Почти все свои сомнения он оформлял фразой «А вдруг….?», произносимой особым тоном. По каждому случаю находилось подходящее «А вдруг?». На одной из сессий мы как- то подсчитали, что он тратит на сомнения две третьих своего активного времени.

Ко всем своим навязчивым состояниям Максим относился весьма критично. Ко всем, кроме  сомнений. Он страдал от навязчивых  сомнений и сознавал это.  Но Максим сомневался, не обернется ли большая решительность какой-нибудь катастрофой.

Максим всячески убеждал меня, что у него отсутствует воображение и особенно способность к творческой визуализации. И это притом, что навязчивые образы были достаточно яркими, отчетливыми, живыми. Такое заявление здорово меня удивило. Через некоторое время  выяснилось, что Максим может легко и точно вращать в уме сложные трехмерные фигуры и  с некоторым трудом  может визуализировать реальные события, которые он сам видел. Но предложение представить на потолке желтую мышь, или предложение дать образную метафору для какого-нибудь понятия, вызывало у Максима приступ беспомощности или глухоты. Его типичный ответ такой:
— «Я не могу, я все равно вижу так, как оно на самом деле было»
Или другой куплет той же песни:
—   «Простите, что вы сказали?».
Точно таким же были ответы на тест креативности  – половина ответов крайне стандартные, другая часть ответов – отказ. Репродуктивное воображение было доступно Максиму на достаточно высоком уровне, а вот продуктивное воображение было парализовано.  Самым ужасным испытанием для Максима оказалась детская игра «Чего на свете не бывает».  Я попросил Максима рассказать свое последнее сновидение, и он ответил, что не видит снов. На вопрос как давно он не видит снов, Максим ответил:

М: — «родители рассказывали, что в детстве я видел какие-то сны, но я уже не помню».
На предварительное интервью и соглашение о работе ушло первые четыре встречи.

Психотерапевта для Максима «нашел» его отец, который был знаком с другом моих родителей. Максиму и его семье меня представили как «толкового, опытного специалиста» В классических психотерапевтических руководствах такие двойные отношения считаются противопоказанием для работы . Дело в том, что двойные отношения постоянно вторгаются в терапевтический процесс и могут помешать непредвзятому отношению  психотерапевта. Меня с некоторой натяжкой можно было назвать специалистом, но никак не «опытным» и не «по трудным случаям».  Мои родители и их знакомые уже до начала работы внесли в наше взаимодействие ложь — не самое лучшее начало для доверительных отношений. Работа с Максимом  показала, что авторы классических текстов правы почти во всем. История этого случая — во многом история различных последствий, к которым приводят двойные отношения. Однако и в таких случаях, оказывается, есть возможность для глубокой, плодотворной работы. Во время первой встречи я  колебался, нужно ли рассказывать Максиму, что он первый клиент в моей практике, если не считать отдельных консультаций в школе и тренировок, когда учащиеся одной группы поочередно играют друг для друга роли клиента и психотерапевта. Не напугает ли такая правда клиента, который уже имеет значительный опыт неудачной психотерапии? Максим огромное значение придавал формальным авторитетам, мнение «специалиста» было для него важнее всего, что он думал и говорил в любой момент времени. Если я скажу, не будет ли это слишком обескураживающим? Как видно, уже на первой встрече я обнаружил себя в процессе пережевывания сомнений подобных тем, что заполняют жизнь Максима. Это явный знак, что надо набраться смелости, и начать работать.  Я поделился информацией о своей психотерапевтической подготовке (3 годичная программа подготовки по интегративной групповой психотерапии). Так же я сказал, что не являюсь специалистом по таким случаям как у него, однако обладаю знаниями и навыками для того, чтобы способствовать развитию личности клиента и надеюсь, что смогу помочь Максиму стать уникальным специалистом по своему собственному случаю. C учетом сказанного мы договорились, что работа со мной не отменяет в случае необходимости, консультации у психиатра. Я решился на то, чтобы рассказать ему, что опыт моей работы довольно небольшой — два года на телефоне доверия и один год в консультирования в школе. Но я так и не стал говорить Максиму о том, что он первый психотерапевтический клиент в моей практике. Во-первых, потому, что Максим меня об этом не спрашивал. Во вторых, потому, что эта правда может больше запутать происходящее, чем прояснить. Совершенно непонятно какое значение будет иметь для клиента статус исключительности. Максим проявлял стремление создать подчеркнуть исключительность: «Такого случая у вас, наверное, никогда не было». На что я отвечал: « — Да, это так. Я не работал с людьми, у которых точно такие же симптомы как у вас, Максим. Однако мне хорошо знакомы переживания, о которых вы говорите, конечно же, я знаю, что такое страх, тревога, досада и негативное отношение к самому себе. Я так же знаю, что большинство людей, включая меня, хотят, чтобы их мысли и чувства принадлежали им самим.
Я был собой доволен – мне удалось восстановить правду и в то же время не напугать клиента.
— Максим, я предлагаю первые четыре встречи отвести для того, чтобы разобраться подходим ли мы друг другу, это очень важно для успеха психотерапии.
Максим старательно о себе рассказывал, внимательно слушал, кивал головой регулярно приходил в назначенное время и вообще старался быть “хорошим пациентом”. Я же в свою очередь, из шкуры лез вон для того, чтобы быть “хорошим психотерапевтом”,  мы оба очень старались быть “хорошими”  и …….. без какого бы то ни было заметного улучшения состояния Максима.
Перелом наступил в тот момент, когда каждый из нас открыл для себя цель психотерапии, той, которая могла состояться между ним и мной.  Вот один из диалогов этой стадии.

Я:   — Не мог бы ты мне поподробнее рассказать о своих фантазиях?
М: — То, что со мной происходит ужасно. Я не могу больше с этим жить.
Я:   — Что же в этом такого ужасного?
М: — Ну, как разве можно жить с такими мыслями?
Я:   — Какие из них тебя больше всего огорчают?
М:  —  Ну, как у меня не должно быть таких ужасных мыслей, я не имею право так думать….

Вот так. «Я не имею право думать неправильно, чувствовать неправильно». Потом это я не раз еще слышал от самых разных людей. За время нашей работы Максим научил меня  выявлять ядовитую идею о том, что есть такие недопустимые мысли или неправильные чувства. «Ты должен думать так и не думать так».  Сколько времени и душевных сил разные люди тратят на бесплодные попытки разложить по полочкам правильные и неправильные чувства, мысли, желания…
С моей точки зрения недопустимыми могут быть только поступки и действия, но никак не мысли и уж тем более не чувства.

Я:   — Кто тебе запретил иметь разные мысли?
М: — Это не правильно?
Я:   — ?
М: — Неправильно так думать?

Вот я и попался. Мысль о том, что бывают непозволительные мысли непозволительна.…  В своих попытках  быть хорошим психотерапевтом я попал в дурацкий парадокс. Я  сам оказался  носителем и проводником ядовитых идей. Что же я теперь могу сказать? Похоже, я в этот момент не осознавал свое отношение к Максиму и решил, что могу решать, как ему следует думать. Такая позиция полностью дополняла позицию Максима, который не упускал шанса ввернуть в разговор фразочку о том, что специалистам должно быть виднее, как людям следует думать и жить.
По словам  Максима, его отец, человек  скрытный, проявлял иезуитскую дотошность, когда пытался по своему замыслу строить внутренний мир сына. И вот теперь я изучаю внутренний мир Максима и мало того, в этом моя профессиональная роль. Здесь следует вспомнить, что именно его отец «нашел психотерапевта для Максима», пришел на первую встречу с ним  и активно приглашал меня в союзники. На первой встрече отец Максима сказал мне, что он всегда пытался «запрограммировать его на правильное мышление и хорошие поступки».
Получилось так, что я оказался психотерапевтом для Максима благодаря той же системе отношений, что привела его на место клиента. Проблема заключается в том, что именно от этого контроля над внутренним миром он пытался освободиться, с помощью своих симптомов. Навязчивости Максима были непроизвольны, своевольны, иррациональны и асоциальны – прямая противоположность «правильных мыслей  хорошего мальчика», продолжая в том же духе, я рискую только усугубить положение, в котором находится Максим.
Подумав об этом, я решил рискнуть и сказал:

— Не знаю, правильно ли это, но я лично не имею желания, чтобы ты думал иначе,  не хочу рассказывать тебе как ты должен мыслить.

Максим в ответ глубоко вздохнул, расправил плечи и расслабился. Это резко отличалось от всего, что я видел раньше. Обычно он сидел в скрюченной позе и  слегка вздрагивал в ответ на любое послание. И тут вдруг, после того как я сказал, что не желаю контролировать его мысли, он сел свободно и расслабленно. Я внутренне возликовал —  что-то стало меняться! То, что Максим сказал дальше, сразу обескуражило меня.

М:  — Я не понимаю.
Я:   — Чего ты не понимаешь?
М:  — Значит, помочь мне невозможно?
Я:   — Как ты это решил?
М:  — Не понимаю вопрос.
Я:   — Как ты пришел к выводу, что тебе нельзя помочь?
М: — Если даже специалист отказывается от меня, значит — мне уже никак нельзя помочь…

Ну, вот тебе и раз. Казалось, что Максим только и ждет отношений, в которых  никто не будет пытаться повлиять на его мысли, а он решил, что я его отвергаю. Я почувствовал тревогу. Известно, что без надежды на исцеление психотерапия неэффективна, и тут прямо на моих глазах эта драгоценная надежда исчезает как песок сквозь пальцы! Хотелось тут же сказать ему: «что ты, тебе, конечно же, можно помочь!» и начать  расписывать различные техники, которые годятся для этого. Но почему я так забеспокоился? Не потому ли, что  боюсь потерять  свою надежду? Может быть, я сам почувствовал себя отвергнутым?  Я спросил Максима, не считает ли он моей единственной  обязанностью оценивать его мысли. Максим посмотрел на меня с удивлением. Конечно же, я знаю лучше, но он, Максим, всегда думал, что психолог должен оценивать, какие мысли у человека правильные, а какие нет. И если я отказываюсь это делать, то значит все очень запущено и пациент безнадежен. Или нечто противоположное, — сказал я, психолог совсем безнадежен, если таких элементарных вещей не понимает. Максим ужаснулся: «Нет, нет! Ничего подобного я сказать не хотел, извините, если это так прозвучало!» Ни тени юмора, да еще и перешел на «вы» хотя мы уже  месяца два общаемся на «ты», Господи, что мне делать? Видимо Максим не готов  обсуждать  наши с ним отношения.
В конце концов, оказалось важнее прояснить, кем в этих отношениях считает себя Максим. Мне показалось удивительным утверждение, что человек, не имеющий правильных мыслей, вообще безнадежен и с ним не имеет смысла работать. «- Максим, ты говоришь так, как будто ты это только твои мысли…» На что он ответил фразой Декарта, которая сначала  показалась просто расхожей фигурой речи, простой отговоркой. «- Ну,  мыслю, следовательно — существую…» Оказалось — не отговорка.
Я: — Хочешь узнать, как ты существуешь для меня?
М: (вздрогнув) – Да, это интересно.
Я: — Для меня ты существуешь как раз не в виде мыслей, вот я вижу
как ты сидишь, как ты закинул руки за спинку стула, скрестил
ноги, как ты повернул голову, о мыслях  твоих я узнаю только
если ты их выскажешь. А если нет, то и не узнаю…

Максиму было очень трудно обратить внимание на что- либо кроме своих мыслей. То, что он видел, казалось ему слишком банальным, чувств по его словам он и вовсе не переживал.
Но  в ответ на последнюю реплику он вдруг опустил голову, на его лице отражалась внутренняя борьба, напряжение, кажется, достигло максимума.  Было видно, что Максим старается скрыть какие-то очень сильные чувства. Возможно, что-то в данной ситуации или что-то из моих слов сильно его задело. Интересно что?  Максим явно хотел скрыть от меня свои переживания. Весь его вид говорил, что сейчас мне вряд ли удастся узнать больше. В таких случаях очень помогает принцип, согласно которому важнее принять то, что происходит на поверхности, чем искать то, что скрывается в глубине.
Я: — Мне кажется, что ты переживаешь какие- то сильные чувства.     Хорошо, если ты хочешь сохранить это в секрете. Мне не обязательно чтобы ты все рассказывал.
И тут Максим расплакался. Его тело обычно такое скованное теперь с каждым вздохом двигалось как будто изнутри, словно тяжелые, соленые волны.
Самым большим грехом в семье Максима была ложь. Точнее то, что в семье сочтут ложью: «Секреты и тайны это тоже ложь, а с лгунами нельзя разговаривать». Вместе с тем чувства членов семьи друг к другу оставались самой большой тайной. Наказанием было отчуждение, а иногда – бойкот.

Максим поведал мне историю о том, как его отец не разговаривал с ним неделю, пока он, ребенок восьми лет, не рассказал, где они с мальчишками прячутся от неусыпного взора родителей. Вскоре штаб –  квартира на чердаке соседнего дома была закрыта, а Максима не принимали больше ни в какие секретные затеи дворовой компании и называли «маменькиным сынком» и «стукачиком». Максим говорил долго. «- Не понимаю, почему я все это рассказываю?» Затем после некоторой паузы: «Кажется, понимаю.  Я могу тебе всего не говорить. Но если ты не будешь знать все, то, как ты можешь мне помочь?» Я почувствовал смятение. В  этом вопросе переплелось несколько посланий: «Если ты узнаешь всю правду, то будешь как отец и навредишь мне, но если ты не будешь допытываться правды, то это значит что ты бросишь меня и опять будешь как мой отец». Я был в растерянности, оставалось, только, вернутся из блуждания в скрытых смыслах и перейти  непосредственно к тому, что я услышал: «- Отец требовал от тебя всю правду, а если ты не рассказывал свои секреты, то  объявлял бойкот…» Максим ответил:  «- Да, не разговаривал».
Аналогия с тем, что происходит между нами сейчас, была столь очевидна, что я решил: пора брать быка за рога:

Я: — Может, ты опасаешься, что я не буду с тобой разговаривать?
М: — Что будешь разговаривать как с ненормальным…

Здесь на язык так и просилось прояснение, что означает «разговор как с ненормальным». Однако я не стал спрашивать потому, что уже из первого интервью знал, что попытки прояснения приводят Максима в состояние глубокого замешательства. Только потом, спустя значительное количество времени, я узнал, что именно проясняющие вопросы Максим воспринимает как «разговор с ненормальным» и только в самом конце нашей работы он стал благодарить меня за прояснение непонятных сторон его речи и поведения. Тогда же я понадеялся на то, что изменение наших с Максимом отношений могут стать началом изменений в его отношениях со значимыми для него людьми. Я объяснил  Максиму, что мне и, скорее всего ему будет легче, если он будет отвечать только на те вопросы, на которые хочется ответить. Я так же сказал, что могу не замечать каких – то сторон своего поведения и предложил обсудить моменты, где «все похоже на дурдом» (в кавычках слова Максима).
Далее последовал разговор о характере отца Максима, о том, какой он человек. В разговоре мы подошли к тому, что именно отец больше всех в семье искал специалистов для лечения, можно сказать, привел Максима ко мне. Максим стал упрекать себя, говоря, что специалисты были высокого класса. Я ответил, что это здорово, что они ничего не смогли сделать, потому, что теперь точно известно что, даже взяв в союзники самых именитых специалистов, его отец не может контролировать внутренний мир Максима и вытягивать из него правду. В этом отношении я тоже очень слабый специалист и точно не могу хитрым способом вытянуть «настоящую подноготную».  Было видно, что Максим стал более энергичным,  распрямился, подался вперед, он был явно заинтересован разговором. Однако в последний момент он опустил глаза и беспокойно заерзал на стуле.

Я: — Что ты сейчас чувствуешь?
М: — Ну …. (Резким толчком подался назад, дыхание замерло).
Я:- Ты точно хочешь раскрывать это?
М: — Ты не обидишься?
Я: — Не обижусь.
М: — Я  не хочу говорить.
Я: — Но сам ты знаешь, что чувствуешь? Важно, чтобы ты сам внутри себя знал.

Вот оно искушение — в последней моей фразе так и сквозит нежелание мириться с секретом Максима. «Поумерь свое давление!», сказал я себе.

М: (после некоторой паузы). Да я знаю.
Я: Мне кажется, что сейчас ты делаешь очень важную работу. Лично мне  гораздо легче с тобой общаться, когда ты сам решаешь что мне говорить, а чего не говорить.
М: — Да и мне сейчас гораздо лучше, весело даже как – то стало.
В этой работе мне с каждым шагом становилось все более понятно, что психотерапия это часто радостное изобретение велосипедов. В тот день было сформулировано основное правило нашей с Максимом работы – внимательно прислушиваться к своим переживаниям и говорить только то, что хочется рассказать. Можно заметить, что это прямая противоположность основного правила классического психоанализа требующего от клиента говорить все, что приходит в голову. Уважительное отношение к сопротивлению характерно для гештальттерапии и для Максима оно оказалось очень целительно. Когда мы с ним обсуждали, что из всего опыта было наиболее полезным, он отметил: «Я стал понимать, где я сам и что действительно мое».
Опыт, полученный в этот день, мы обсуждали еще много раз. Так, например, где- то в начале следующей сессии Максим начал со своего коронного номера:
М: — Так значит это неправильно?
Я: — Что именно?
М: — Ну  «мыслю,  следовательно —  существую»
Я: — Я не знаю, правильно ли это вообще, но лично я существую не только в виде мыслей, у меня есть чувства, я вижу, слышу,  и ты для меня существуешь как человек из плоти и крови, а не как говорящая голова.
-А как для тебя существую я?
На этот раз Максим усмехнулся:
— В виде ухмылки…
Тогда мы стали играть в игру «Ты для меня существуешь». Он говорил о том, как я существую для него, а я говорил, как он существует для меня. В какой- то момент я почувствовал, что не могу сдерживать смех, несмотря на то, что сначала считал эту игру совершенно серьезной процедурой. Через некоторое время мы оба уже хохотали в голос, перечисляли забавные особенности друг друга, предваряя это заумной фразой «А для меня ты существуешь».  С точки зрения Максима это и было как раз «очень похоже на дурдом».
Вспоминая о Максиме после этой сессии, я  нашел сборник «философия», и обнаружил, что человек провозгласивший «мыслю, следовательно — существую» категорически не доверял своим чувствам и телесному опыту:

«Итак, я допускаю, что все видимое мною ложно; я предполагаю никогда не существовавшим все, что являет мне обманчивая память; я полностью лишен чувств; мои тело, очертания, протяженность, движения и место – химеры. Но что же тогда остается истинным?»
(Р. Декарт).
С самых ранних лет меня, так же как и многих других «умных мальчиков», учили искать истину, отрицая очевидность. Я до сих пор не могу похвастаться, что изжил в себе до конца эту навязчивую привычку. Когда нет отчетливого телесного самоощущения, вопрос: «а правда ли я существую?» уже не кажется излишним. Может быть, каждый сознающий себя человек несет в себе личный ответ на вопрос «как узнать, что я есть?». Максим  некритично принимает общеупотребительный Декартовский  ответ. «Мыслю, следовательно — существую» — в этом заумном суждении сквозит одиночество. Кроме телесного опыта и до всякого осознания человек получает подтверждение своего бытия в контакте с близкими людьми. Единственное переживание о котором Максим знал наверняка – это тревога его Матери по поводу его болезней. Кроме этого он сомневался, что вызывает у  близких людей еще какие-то чувства. Данный случай  показывает, как такой философский вопрос может стать частью симптома и повлиять на простые «приземленные» проблемы повседневной жизни человека. Максим рассказал, что ужасно себя чувствует на отдыхе и вообще в любых ситуациях, где нет необходимости много думать. Мы потом еще несколько раз в процессе терапии возвращались к практике «недумания». Очень полезным здесь оказалось упражнение по разделению опыта на три сферы «я замечаю; я чувствую, я думаю». По мере того как Максим научился различать это три сферы опыта, ненужного «думанья» становилось все меньше и меньше. И вместе с этим стала расти его тревога.  На следующей сессии Максим рассказал, что стал самостоятельно представлять себе, что он сказал бы окружающим его людям доведись ему играть с ними в игру «ты для меня существуешь». Его беспокоило, что он стал более язвительным и в целом более агрессивным по отношению к окружающим его людям. Интересно, что в этот момент мне не пришло в голову спросить его, как это он при полном отсутствии воображения, себе представлял? Мне очень хотелось задать этот вопрос на следующей встрече но, увы, не удалось.
Через неделю Максима было не узнать. Подозрительный и угрюмый он вдруг обрушил на меня шквал вопросов, на которые не обязательно было отвечать. Даже наоборот, казалось, что попытки ответить вызывали у него скуку и раздражение.  Оставалось его просто слушать. Максим стал рассказывать о том, что язвительно ответил, когда кто-то на работе попробовал подшучивать над ним.
М: — Я никогда так не вел себя. Не знаю,… Хорошо ли это. … С одной стороны – они даже не ожидали, стали больше уважать меня, а с другой стороны – мне это не нравиться. Что теперь они обо мне подумают?
Я: — Похоже, ты начинаешь изменяться, и тебя это тревожит.
В этот момент Максим опять резко вздрогнул. Так он вздрагивает уже не первый раз.
Я: — Ты замечаешь, что вздрогнул?
М: — Да, ну и что?
Я: — Я замечаю, что ты вздрагиваешь каждый раз, когда я говорю, о тебе. Может быть ты чего – то опасаешься?
М: — А вдруг ты скажешь что-то неправильно?
Я: — И что будет?
М: — И это неправильно на меня повлияет.
Я: — Как?
М: — Ну я не знаю…
Итак, Максим представляет, что мои слова каким – то неизвестным образом влияют на его состояние.  Страх перед неправильным влиянием моих интерпретаций представляет собой разновидность магического мышления, где слова имеют волшебную силу, злую или добрую. Магическое мышление возникает везде, где не хватает достаточной ориентации. Максим впервые встретился с реальностью терапевтических изменений, обнаружил их в себе но, похоже, он не совсем понимал свою роль в этом процессе. Недостаток ориентации в своих потребностях и реакциях на мои слова может породить у Максима магическое представление о волшебной силе слов психотерапевта. Терапия для Максима представлялась таинственным действием, мало зависящим от его воли, и на том этапе я очень мало сделал для того, чтобы де мистифицировать психотерапевтический процесс для Максима, сделать его понятным и доступным для личного пользования. В то время я совершенно не представлял себе как это сделать и мало того, в глубине души отчасти разделял некоторые представления Максима, высокомерно воображая, что непосвященным просто так объяснить механизм действия терапии невозможно. Дальнейшее развитие событий привело к тому, что я стал делать именно это невозможное дело, причем с большой пользой для клиента и самого себя.
Я: —  Я правильно тебя понимаю, что ты  не можешь почувствовать свою реакцию на мои слова?
М: — Ну, а вдруг?
В огороде бузина, а в Киеве — дядька. Общение между нами в этот момент стало совершенно абсурдным. В такие моменты мне ничего не оставалось, как четко обозначать свою позицию.
Я: — Не знаю, как ты к этому отнесешься, но я понимаю, что  никак не могу на тебя повлиять. Лично я убедился, что никакие мои слова жесты и фразы не могут повлиять на людей, которые этого не хотят.
Было видно, что Максим надолго задумался.   Такое заявление явно противоречило магическим представлениям, отождествляющим высказывания терапевта с заклинаниями. Подумав, Максим задал мне свой коронный «вопрос на засыпку».
М: — Тогда как ты мне можешь помочь?
Как же я тогда могу помочь?  В том то все и дело, что никак. И мало того, я даже не хочу «помогать» оказывая «влияние».  Осталось только донести это до Максима.
— Максим, моя помощь в том, что прямо сейчас я предлагаю тебе обратить внимание на свои чувства. Что ты чувствуешь, когда слышишь, что я не могу и не хочу влиять на тебя?
М: — Но ты же что- то говоришь обо мне. Ну, а вдруг ты скажешь что-нибудь обо мне и я это приму за правду, а это на самом деле не так?
Я: — Я сейчас подумал, что я тоже часто не знаю наперед, что какие-то встречи или слова будут для меня полезны или бесполезны. Но зато знаю нравиться мне это или нет. А ты понимаешь, что тебе нравиться, а что нет?
М: — Ну мне все нравиться, только я думаю, а вдруг что-нибудь будет не так?
Я: — Мне бы хотелось, чтобы ты мне говорил, если у тебя возникает сопротивление и несогласие. Хотя это только пожелание с моей стороны.
М: — Это будет трудно, я не люблю спорить.
Я: — Но, мне кажется, что ты уже сделал большой шаг, что стал сопротивляться моим предложениям сейчас, мне важно услышать, что тебе что- то трудно принять или что-то просто раздражает.

В этот момент я вдруг понял, что со мной правда трудно спорить, он говорит, что ему трудно, а я говорю ему, что он уже это делает. Однако все-таки время пришло, и Максим уже готов оказывать мне открытое сопротивление. Когда он ответил, его тон и лексика несколько изменились.

М: — Ну, с «раздражает» это ты загнул, но некоторые вещи мне кажутся спорными.
Я: — Хорошо.

Интересно как постепенно происходит развитие сопротивления и одновременно личностных границ Максима. Работа начинается с того, что он целиком отождествляет себя со своими мыслями, и они  фактически становятся форпостом сопротивления отцу, который пытается, во что бы это ни стало правильно «запрограммировать» Максима. По большому счету это сопротивление не только отцу, но вообще всем «инженерам человеческих душ» включая меня. Возникновение открытого сопротивления знаменуется заметным облегчением симптомов. Частота навязчивостей снизилась с десятка раз на дню до одного – двух раз в неделю. Это тогда меня очень удивило, поскольку множество психотерапевтических текстов прочитанных мной в то время утверждали обратное:  а именно что сопротивление охраняет проблемные зоны клиента от болезненных изменений. Однако в данном случае получается как раз наоборот: недостаток сопротивления, отпора вызывает к жизни своеобразный способ самосохранения — навязчивость.

Однажды я читал фантастический роман о том, что  люди справлялись с попытками телепатического вмешательства с помощью проигрывания в голове навязчивых мыслей, песенок или дурацких четверостиший. Максим тоже читал этот роман и сказал, что ему очень понравилась идея.  Значительная часть работы вращается вокруг права на тайну, секретный внутренний мир.  Затем,  когда эта задача решена,  возникает необходимость различать что принимать, а что отвергать из внешнего мира. Максим выражает эту потребность в виде тревоги, что мои слова могут неправильно на него повлиять.  С этого момента я стал регулярно предлагать Максиму сосредоточиться на том, какие чувства вызывает у него то или иное мое высказывание или действие, по крайней мере, с точки зрения комфорта — дискомфорта. Так же я напоминал Максиму, что он делает это только для себя и со мной может не делиться тем, что понял. Эта сессия закончилась тем, что Максим вдруг сказал с удивлением:

М: — Вот ты все спрашиваешь меня, чего я хочу. Вот сейчас я зверски хочу поесть, последний раз я был так голоден в байдарочном походе!
Я: — И сегодня наше время закончилось.
М: — Ура! Можно пойти поесть!

Дальнейшая работа была во многом повторением того, что было достигнуто в этот день. Максим сказал, что он не может согласиться с тем, чтобы оценивать приемлемость того, что я ему говорю. Он сказал, что так может дойти до того, что он вообще перестанет прислушиваться к мнению окружающих.

В конце концов, почти в каждом мнении есть доля здравого смысла, и он не хочет от него огульно отказываться. Я вспомнил об аналогии, которую Ф. Перлз проводит между процессом усвоения пищи и процессом усвоения идей, переживаний, событий. Можно сказать, что Максим выбирал между тем, чтобы без разбора поглощать любую пищу, или наоборот, негативистично отвергать все, что  ему предлагают. Так  у меня появилась идея.
— Почему не переделывать некоторые вещи, чтобы они тебе совсем понравились? Вот, например я тебе предлагаю какую-нибудь идею или эксперимент, а ты его как-нибудь переделай. Вот попробуй сейчас перечислять все, что ты ощущаешь, видишь, слышишь,  и говори нравиться тебе это или не нравиться.  Ты не хотел бы переделать этот эксперимент?
М: — Прямо сейчас?
Я: — Прямо сейчас.

Эксперимент шел по очереди, Максим перечислял все, что ему нравиться или не нравиться и придумывал как бы мне хотелось это переделать. Затем я проделывал то же самое. Ближе к концу этой сессии  Максим сказал:
— Знаешь, я не хочу сказать, что меня что-то не устраивает…
— Но, что дальше?
— Но у меня иногда складывается какое-то ощущение ну, несерьезности что  ли.  Когда я только шел сюда, мне сказали, что приведут меня к серьезному специалисту, что это такая работа, а мне иногда кажется, что мы просто играем, забавляемся…..

Доигрался! Заработал звание несерьезного специалиста. Я  почувствовал неприятный укол обиды и тревоги.  Эти чувства явно сигнализировали о том, что я во многом разделяю расхожее мнение, что психотерапия это что- то очень серьезное важное и умное.

С этой точки зрения несерьезность звучит как ругательство.  Однако разве не этого я добивался своими усилиями?  Разве не я сам писал в  дневнике, что слишком серьезное отношение к авторитетам лежит в основе проблем Максима?  В конце концов, я же не знаю, как он теперь относится к «несерьезным» специалистам? Довольный результатами своих размышлений я успокоился и спросил Максима, как он себя чувствует, когда мы играем.  Максим сказал, что на самом деле это ему нравиться, но только очень непривычно.
Сессия закончилась моими неуклюжими объяснениями о том, что суть психотерапии в приобретении непривычного опыта.
На следующую встречу, Максим пришел каким–то осунувшимся и усталым.
На вопрос о самочувствии Максим ответил:
— Да неважно.
— Что случилось?
— Плохо спал, кошмар мне приснился, фу прямо бредятина, какая – то!
К этому моменту я совершенно забыл  наш разговор на первом интервью о том, что Максим уже много лет как не видит сны.  Полчаса ушло на бездарные объяснения, зачем нужно рассказывать сны в настоящем времени и отождествлять себя с его частями. Максим проявлял чудеса непонимания. Его способность к дипломатическому использованию своей псевдотупости была просто на высоте.  Меня же настолько увлекла возможность работы с его сновидением, что я об этом и не вспомнил, пока  не понял, что вот уже третий раз говорю одно и то же, а Максим, уже бог знает который  раз, задает мне один и тот же вопрос. Потом еще раз прокрутил в голове  сессию и оторопел:
— Подожди-ка,  скажи, еще раз ТЕБЕ ПРИСНИЛСЯ СОН?
— Ну да приснился, мне они уже давно начали  сниться, а что об этом надо было рассказать?
Я почувствовал возмущение. Ну, надо же!  Такое грандиозное достижение, а он спрашивает, стоит ли об этом рассказывать! На моей одежде в этот день была  шерсть  моего старого пуделя Чокки. Глядя на эту шерсть, я вдруг подумал: «Ну вот, я превращаюсь в собаку ту, которая сверху и всегда проигрывает».  Не я ли несколько раз напоминал  Максиму, что никто не может лишить его права на суверенный внутренний мир? И теперь я же сам возмущаюсь тому, что он удержал при себе свои сновидения. Однако этот инцидент стал для меня поводом начать обсуждение достигнутых результатов. Сон, рассказанный  Максимом, был очень символичен. Ему  снилось, что  бандиты пытаются выбить у него какие–то долги, о которых сам Максим ничего не знает.  Долги выражались не в деньгах, а работе, которую его заставили делать. Этот сон был метафорой психотерапевтического процесса, как его понимал  Максим. Этой идеей я и поделился с Максимом, который изобразил на лице недоумение, склонил голову влево и сказал, что не совсем понимает. Я предположил, что являюсь тем самым бандитом, который заставляет Максима делать трудную работу. Клиент ужаснулся: «Нет, нет! Не может быть!  Ты очень тактично со мной разговариваешь! Я давно не встречал людей, которые так внимательно умеют слушать!» Тогда я сказал, что может быть, сам Максим хотел бы выбить из меня  долги в виде работы, которую я не проделал. На это Максим ответил: «Ну, это уже совсем ужас, какой – то!».  В конце концов, рассмеялся сначала я, а затем Максим.
Разговор, состоявшийся после, пролил свет на некоторые субъективные причины, по которым он не делился со мной своими успехами.  Дело в том, что все эти изменения были настолько естественными, что их почти невозможно было  заметить. Потом Максим не раз вспоминал нашу с ним работу и начал яснее понимать, в чем он вырос и стал другим. Ему было радостно осознавать, что многое изменилось и явно в лучшую сторону.   Одновременно возникла тревога: впервые он посмотрел на всю отчаянность того положения, в котором  начинал психотерапию. Максим предложил метафору, которая выражает для него суть терапевтических изменений.
« — Ты знаешь, еще недавно выезд за границу был для большинства невозможным. Так вот я очень удивлялся людям, которые, побывав за границей,  всячески поносят советскую жизнь. Я недавно съездил в штаты, и все стало понятно: они просто не видели другой жизни! И поэтому они не видят, что вокруг твориться. Наши встречи  действуют на меня как поездка за границу: живешь, себе живешь, съездил и   понимаешь, как ты на самом деле живешь».
На следующей сессии Максим сразу спросил, рассказывать ли ему сон. Глупость, допущенная мною прошлый раз, проявилась в полной мере. На вопрос хочет ли он  рассказать мне этот сон, Максим ответил «не знаю».  Тут важно отметить, что я уже давно не слышал от него этого излюбленного «не знаю».  Я сказал, что тоже не знаю, стоит ли рассказывать ему сон. Наступило молчание. Выяснилось, что лично для себя он  бы не стал вспоминать и рассказывать сны, а вот если я этого хочу, то он расскажет. Это весьма щепетильная ситуация в наших отношениях. Если я скажу, что хочу, то получится, что лезу в душу, как это делал его отец. Ну а если не хочу, то его отвергаю и буду опять как отец. Мне лично очень любопытно было бы услышать его сон, но при этом совсем не хотелось играть такую роль.
— Максим, если для тебя важно удовлетворить мое любопытство, то я с большим интересом послушаю мне это интересно. Но если тебе в напряг меня  развлекать, то я переживу твою тайну.
— Я хотел бы поговорить о другом, — сказал Максим и принял озабоченный вид.  Выяснилось, что он сожалеет о том, что значительную часть жизни «не замечал элементарных вещей». Он рассказал, что за последнюю неделю чувствует себя так хорошо, как давно уже себя не чувствовал. Уже около месяца он не разу не подумал свою «бредятину», и ему в целом «хорошо живется». Я спросил его, почему он говорит об этом с таким озабоченным выражением на лице. Максим ответил, что он все равно сожалеет, что тратил свою жизнь на сомнения и порицание самого себя.      Вот он эффект дальнего путешествия Советского гражданина за границу своей Родины.  Я начал с привлечения ситуации «здесь и теперь»:
— Максим, прямо сейчас ты тратишь время на сожаления, тебе это нравиться? Так ли ты хочешь потратить его на самом деле?
Максим попал в замешательство: — Я не знаю, ответил он.
— Попробуй прямо сейчас подумать, как ты хочешь использовать это время.
Максим спросил: — Как  мне это сделать?  Теперь в замешательство попал я. С одной стороны я мог бы подсказать, как можно активизировать свои желания. С другой стороны, я почувствовал тяжесть на плечах. Тяжесть привлекла внимание. Сосредоточившись на ней, я  вдруг вспомнил  свой сон. В этом сне  я оказался в музее, экскурсовод показывал среди разных древностей один из самых уникальных экспонатов – огромный камень. Нет никаких сомнений, сказал он, что это камень Сизифа. Вот она одна из самых типичных ошибок – решил  за клиента, что он не хочет больше сожалеть, а его не спросил, может ему нравиться? Это как раз и называется слиянием. А еще это конечно Сизифов труд. В такой  ситуации осталось только одно спасательное средство – поддерживать то, что есть, раз уж он сожалеет, так пусть сожалеет на полную катушку!
Я: — Продолжай сожалеть прямо сейчас и делай это вслух.
М: — Сколько времени можно было жить по-человечески… и т.д. и т.п…
Сначала Максим оживился, стал ерзать на стуле, быстро говорить, но потом вдруг, замолчал,  всем своим видом показывая, что он мучается.
Я:- Ты почему- то остановился…
М: — Я вдруг подумал, сколько можно сожалеть!
Тут я почувствовал злорадство. Я призываю Максима принять его агрессивность, а свою собственную при этом подавляю. Нет, так не пойдет, я тоже буду выражать свою агрессию!

Я: — Можно сожалеть до старости, пока копыта не откинешь…
М:- ?

Максим с грустным видом изобразил на лице удивление. Я подумал:
«Он явно играет со мной в дурачка, что ж, продолжим»:

Я:
— Сидит на стуле старец бородатый,
Он в этом кабинете поседел,
Он  сокрушается, что сожалел когда- то,
Что всю жизнь беспрерывно сожалел.

Это совсем не терапевтично, подумал я, самолюбование в присутствии клиента, да еще и за его счет! Однако эта отчаянная мера подействовала неожиданным образом.

М:
—  И с ним сидит психолог нагловатый,
— Со старца много денег поимел,

Потом Максим на некоторое время задумался и напоследок произнес:
— И он, гад, ни о чем не сожалел!

Вот это да!  Психолог гад! Много денег! Ну и что теперь делать? Нужно заметить, что я  не люблю, когда меня называют гадом. Но с другой стороны сколько раз я говорил Максиму, что он внутри себе пережевывает агрессию, которую не выражает вовне?  Когда я начал интересоваться, что во мне самого гадского, он быстро пожалел  о своем приступе спонтанности, и начал петь песни о том, как я ему по настоящему помогаю.  Мне пришлось долго убеждать Максима, что анализ этой фразы делается для того, чтобы понять, что ему, Максиму нужно от терапии. Каким- то образом мне это удалось.  Оказалось, что самым моим гадским качеством с точки зрения Максима является любопытство и веселье по поводу «самых ужасных вещей». Затем он сказал, что за время нашей работы он изрядно понабрался от меня этого качества, о чем совсем не сожалеет, оказывается, иногда полезно побыть немножко гадом.

Я:- А были ли среди наших встреч такие, о которых ты сожалеешь, которые можно было бы провести с большей пользой?
М: — Нет, что ты, все встречи были очень полезны!

Да, это слишком крутой вираж, Максим явно напуган. Он напрочь отказывается находить различия между сессиями, отделавшись благостным безразличием. Однако теперь поздно давать обратный ход, лучше продолжать.

— Максим, найди отрезки нашей работы, которые хотя бы чуть, чуть были более интересными, важными для тебя.   Время нашей встречи тоже, в  общем, не бесконечное. Как бы ты мог провести это время сегодня, чтобы потом не сожалеть?

Ну вот,  терапия перешла от стадии, когда Максим задавал мне вопрос «чем ты можешь мне помочь?» к моменту, когда я спрашиваю у него, чем могу быть полезен. На этой сессии Максим впервые принял этот вопрос серьезно и к своему обычному «не знаю» добавил: «надо подумать». Я замолчал. Через некоторое время Максим сказал: «- Может быть, ты что-нибудь посоветуешь мне насчет Мамы?» И далее пояснил, что его мама постоянно тревожится и переживает из-за него, это происходит так часто, что у них почти нет других тем для разговора. С одной стороны мне хотелось принять этот запрос, ведь Максим не так часто в прямой и простой манере выражает свои потребности. Но с другой стороны я хорошо знал, что не силен в советах и вообще боюсь давать их Максиму. Как — то раньше я предложил ему чаще выражать окружающим свои чувства в форме «Я послания». Максим пришел на следующий раз со словами, что совет был конечно очень хороший, но у него ничего не получись, и мало того, «бредятина стала сильно донимать и тоскливо как-то стало». Так что прямые директивы были с ним крайне непродуктивны. Вернувшись из воспоминаний, я понял, что напуган. Меня пугало, когда Максим начинал говорить о возможном возвращении «бредятины»:  « — Вот я так расслаблюсь, буду такой спокойный, несерьезный, а вдруг вернется?»  Я вдруг понял, что Максим слегка пугает меня, проверяя степень моей «гад скости». Эксперимент, который из этого вышел, заключался в том, что Максим рассказывал о своих опасениях  так, чтобы можно сильнее меня напугать. Доводя свои ужасы до крайней степени, Максим рассмеялся и сказал, что ему стало значительно легче и теперь у него больше уверенности, что на самом деле он ничего ужасного не сделает. Я попросил  Максима выразить в процентах степень своего сожаления, и он указал цифру в 15% , «потому что есть еще не заданные вопросы». Затем он спросил о том, сколько обычно длится психотерапия. Меня это озадачило, поскольку на первичных интервью я ему об этом рассказывал. В конце сессии я спросил, как он сам по своим ощущениям может узнать, что терапию пора заканчивать. Несколько озадаченный, Максим ушел домой.

Через неделю Максим не пришел на сессию под каким-то предлогом, а еще через неделю я узнал, что «бредятина вернулась».
— Ты, правда, считаешь, что нам пора заканчивать?
— Максим, закончим мы только тогда, когда ты сам почувствуешь, что пора. Но я вижу, что ты уже сам неплохо справляешься со многими вещами, например, ты сам говорил, что можешь твердо реагировать на агрессию и поддерживать свое хорошее настроение. Это так?
— Да это так, так все и есть, только вот бредятина вернулась…

Эти слова мне давались с трудом. В этот момент я представлял, что Максим уйдет, а его симптомы так и останутся, получится, что я полтора года морочил человеку голову.

— Максим сейчас есть шанс очень интенсивно поработать с твоей «бредятиной», я заметил, что за все время ты не разу не «бредил» во время наших с тобой встреч, что ты думаешь по этому поводу?
— Но ведь на сеансах это совсем другое…

Некоторое время ушло на то, чтобы подумать, как бы выглядела «бредятина» будь она по поводу меня. Максим отважился пофантазировать и сказал, что он тогда бы представлял, что душит меня. Еще некоторое время ушло на то, чтобы выяснить в подробностях, как он себе это представляет.  Оставшаяся часть сессии ушла на то, что Максим экспериментировал с образом удушения гада — психолога как с кинопленкой: ускорял, замедлял, прокручивал в обратном направлении, останавливал и т.д.

Через некоторое время он вдруг спросил: « — А как это может мне помочь?». Я задал встречный вопрос: « — А кто сейчас представляет все эти ужасные сцены?». В ответ на это Максим сказал:
— Если бы было можно, я бы тебя и вправду бы удушил! Как можно позволять себе такой цинизм?!

И далее Максим стал говорить о накопившейся злости. О том, как его злит, что я так спокойно о всяких ужасных вещах, что я не ответил на вопрос надо ли заканчивать терапию, о том, что в нашей работе нет никакого плана и  он вообще никогда не позволял себе так злиться и я всегда делаю так, что он не может себя контролировать. Это был взрыв искреннего негодования.

Некоторое время Максим гневно смотрел на меня, а затем вдруг сказал:
— Я совсем не хотел, чтобы злые мысли ушли, наоборот это очень правильные мысли!
— А что с тобой происходит сейчас?
— А сейчас они ушли сами и я уже на тебя не злюсь, а наоборот благодарен тебе.
— Может быть, все эти мысли это не бредятина, а просто твоя злость?
— Да, я никогда не думал об этом, но ведь мне не за что злиться на маму и жену!
— Ты говорил, что и на меня не за что злиться.
— Да, может быть и на них на самом деле есть за что…

Сессия закончилась многократными уверениями со стороны Максима, что он относится ко мне очень хорошо и доволен результатами нашей работы.

Несмотря  на рецидив, после это сессии Максим не жаловался на навязчивые образы агрессивного содержания. Мы работали вместе еще 12 встреч. Две последующих связаны с рецидивом. Максим был очень удивлен, что возвращение симптомов в конце психотерапии это обычное дело. Остальные были посвящены сомнениям Максима в том, что  результат будет стойким и тому, что ему страшно прекращать психотерапию и в то же время хочется это сделать поскорее.

Я некоторое время пытался обратить внимание Максима на том, как и зачем он сомневается, но потом подумал, что в его сомнениях я не могу ему ничем помочь.
— Максим, я не знаю, насколько устойчивы  результаты терапии. Во многом это зависит теперь от тебя, а так же от факторов, о которых почти ничего не известно.

Я предложил Максиму возможность возобновления терапии в любой момент.  И еще три контрольные встречи: одну — через  три месяца, вторую — через год и третью через три года. Последние три встречи  разговор шел о том, что в жизни за это время изменилось. Этот часто перемежался грустным молчанием. На 38 сессии наша работа была завершена. Максим пришел на все контрольные интервью. Эти беседы показали, что за три года после терапии состояние Максима постоянно улучшалось. Тоскливое настроение и навязчивые представления возникали только один раз в течение первого периода (3 месяца) и Максим с ними справился, когда нашел того на кого злиться.

Навязчивые сомнения он оставил через год и сообщил, что по поводу наиболее сомнительных ситуаций «сам устраивал себе терапию». Максим перешел на новую высоко оплачиваемую работу, женился, в его семье появился ребенок. Через три года он мне сказал что, понял, что значит «здесь и теперь».

Есть только миг между прошлым и будущим

«Есть только миг между прошлым и будущим….»

            Часто в профессиональной среде можно услышать заявление, что краткосрочной психотерапии вообще не бывает, а если и бывает, то это  консультирование. Частично я согласен с этим утверждением. Мне посчастливилось в своем терапевтическом опыте «побыть» в краткосрочных отношениях. Что это? Консультирование, краткосрочная психотерапия или профессиональные ошибки автора? Может, это не столь важно, главное, чтобы встреча состоялась?

1-я сессия

         Клиентка (назовем её Вера) социальный работник по образованию, работает в одном из областных центров нашей республики. Приехала в Минск на краткосрочные курсы по повышению квалификации. Вера получила мой телефон от своей подруги –моей знакомой.. На сессию пришла симпатичная женщина лет 28, с виду очень расстроенная и практически сходу стала рассказывать о своей проблеме и плакать. Так как она временно в Минске, поэтому количество наших рабочих часов ограничено –контракт заключен всего на 3 сессии.

Проблема Веры заключалась в следующем: вышла замуж, муж очень покладистый, мягкий (назовем мужа Андреем). Была довольна своим браком, казалось, вот тот семейный очаг, к которому стремилась. Недавно стала замечать, что муж стал выпивать, причем понемногу, но несколько раз в неделю. Вера из семьи, где отец всю жизнь пил. Сейчас она боится, что Андрей может повторить точно такую же судьбу. Она этого очень боится, так как отношения разрушатся, тем более семья ожидает ребенка. Я с трудом остановил на минуту её полный боли рассказ, для того, чтобы спросить, чего же она ожидает от психотерапии? «Найти ответ на вопрос, сколько ему следует выпивать (количество)». Обратилась ко мне, так как я занимаюсь созависимостями. Меня удивил запрос, вроде как Вера пытается контролировать другого ‑‑ своего мужа, сколько ему выпивать. Хотя, учитывая семейную историю Веры, это вполне «нормальное» желание. Вера понимает, что она не может контролировать своего мужа, но желание остается. Спустя некоторое время говорит, что живут вместе со своей родительской семьей, в одном доме, отец с матерью живут за стенкой. Она боится, что отец может пригласить Андрея за стол, и они станут вместе выпивать.

Т: ‑‑ Ты можешь это проконтролировать?

К:‑ Нет

Т: ‑ А что будет, если ты это увидишь?

К: ‑ В этот момент Андрей перестанет для меня существовать (Рассказала про свои отношения с мужчинами. Она встречалась с парнем, которого затем увидела без меры пьяным, после этого с ним рассталась. Этот парень сейчас запойный алкоголик. Андрей знает об этой истории).

Я спросил её, знает ли она, что дети из семей, где есть зависимый, повторяют семейный паттерн, находят такого же мужа и делают все возможное, чтобы он стал алкоголиком (механизм травмы). Она ответила, что в курсе, и поэтому беспокоится, что такого делает.

Т: ‑ Что с тобой происходит, когда видишь его пьяным?

К: ‑ Ну… у меня все внутри переворачивается

Т: ‑ А что тебе хочется сделать?

К: ‑ Чтобы он больше никогда не пил

Т: ‑ А что тебе хочется сделать в тот момент?

К: ‑ Отвернуться и уйти, чтобы его не видеть, я ему обычно говорю, чтобы шел спать..

Т: ‑ А он что?

К: ‑ Он просит у меня прощения…

Затем они на следующий день начинают разговоры, которые не приносят Вере удовлетворения. Она хочет добиться у Андрея твердого обещания, когда и сколько он будет пить..

Т: ‑ А сколько он может по твоему выпивать?

К: ‑ Ну там раз в год…

Т: ‑ Ужас, я бы от такой женщины убежал бы на второй день или запил «по-черному» (здесь механизм идентификации с её мужем играет ключевую роль, так как на все три сессии избрал стратегию «зеркала», говорить о своем отношении к происходящему)

Вера долго смеется, а затем молчит.. Рассказывает о семье. Андрей часто относится к ней как к сестре, а она видит в нем отца.

Т: ‑ Что ты хочешь сделать с мужем, что не сделала с отцом..

К: ‑ Я не хочу, чтобы он от меня отдалился, как отец после переезда, теперь я понимаю, что у отца на то время были проблемы, он просто ушел в себя, в пьянство..

Т: ‑ А спасти от пьянства как отца?

К: ‑ Нет, я думаю нет…

У меня были две наиболее яркие реакции на рассказ Веры: с одной стороны ‑‑ сильное желание помочь, с другой (путем идентификации с мужем) протест и злость за то, что меня контролируют.. «Иногда ведь так хочется выпить».. Вера за эту фразу зацепилась и сказала, что хочет продолжить в следующий раз с неё.

Т: ‑ Что полезного ты вынесла из этой сессии?

К: ‑ То, что у Андрея есть то же свои желания..

Вера мне очень нравиться, она хочет изменить свою жизнь. Нравиться её активность и чувство юмора.

 

2-я сессия

         Вера пришла вовремя. Выглядела достаточно довольной, улыбалась. Сказала, что обострять проблему как в прошлый раз не хочет. Сегодня хочет узнать, что ей конкретно делать, как себя вести, когда приедет домой, чтобы не повторялись выпивания мужа. Она не понимает какое вообще удовольствие в алкоголе, «может быть потому что я не употребляю и мне нельзя». Далее я рассказал, какое удовольствие получаю от потребления небольших доз коньяка и не могу ей передать на словах это удовольствие…

К: ‑ Да, я понимаю, удовольствие от алкоголя наверное какое-то особенное. Когда я покупаю мороженое и ем его, то же получаю удовольствие.

Однако Вера все равно не знает, что делать, если муж будет пить.

Т: ‑ А что хочется делать?

К: ‑ Уйти в дальнюю комнату, никого не видеть, сжаться от всего навалившегося

Т: ‑ А что наваливается?

К: ‑ Как будто тяжелые, тяжелые камни…Я не хочу, чтобы он пил, что мне делать?

Т: ‑ Просто перестать быть ответственной за пьянство мужа, дать право ему самому отвечать за свои поступки.

К: ‑ Это, что мне игнорировать то, что происходит?

Т: ‑ Нет, просто, если твой муж вменяемый и любит тебя, он сам вправе отвечать за свои поступки, пить или не пить.

Вера плачет…. А что же мне делать с чувствами?

Т: ‑ Какими?

К: ‑ Горе, отчаяние, беспомощность….

Т: ‑Я понимаю, это тяжело принять, но здесь ты правда беспомощна, уберечь своего мужа от алкоголизма

К: ‑ Да, сейчас я это понимаю (плачет)….Я не буду допускать ту ошибку, которую допускал моя мать и до сих пор допускает.

В процессе сессии выяснили, что Вере важно от мужа получать заботу и доверие, что кто-то рядом. Она не получала заботы от своего отца, но при этом она сильная по жизни (старший ребенок) и не позволяет себе быть слабой. В этом контексте столкновение со своей беспомощностью в борьбе с алкоголизмом мужа –новый для неё опыт. В конце сессии, подводя итог, Вера плакала, сказала, что беспомощна и ей трудно сфокусироваться. Когда подошли к тому, что она беспомощна в этой ситуации, Вера сразу захотела уйти от этих переживаний, я сознательно удержал её в этом состоянии. Ушла очень расстроенная

Словил себя на том, что спешу, во многом это обусловлено тем, что всего 3 сессии. Но, таким образом, можно проигнорировать все достигнутое, в сессии, тем более, что Вера сразу переходит к фазе действия, игнорируя переживания и желания. А что со мной? Благодаря ей осознал, что в своей жизни то же многое не могу изменить, например, других людей, и это моя беспомощность. Её я то же не смогу изменить, могу только указать на выход из сложившейся ситуации. Хочу, чтобы у неё всё было хорошо…

 

3-я сессия, несостоявшаяся

         Клиентка не пришла, непонятно почему, позвонила за 10 минут до начала и сказала, что у них перенесли лекцию, на что я ответил, что готов её принять в другое время, она сказала, что подумает.. Не пришла.. Что я чувствую? Злость, сожаление и беспомощность, как у неё с мужем. Этот случай еще раз показал мне , что «ловушки созависимости» присутствуют и в терапевтических отношениях. Я как бы «проиграл» её отношения с мужем, только я был в роли спасителя, а Вера в роли жертвы, на все нужно время… Если дальше заниматься самобичеванием, то, возможно, не обеспечил должной поддержки в переживаниях (я никогда не прочувствую, что она чувствовала ребёнком в своей семье, у меня, к счастью, благополучная семья). Но если б это было так, могли бы мы заниматься психотерапией? Думаю, что нет. На протяжении наших встреч «кожей» ощущал её отчаяние и беспомощность. Может, она не пришла, потому что получила ответ на свой вопрос? Или ей невыносимо было сталкиваться со своей беспомощностью? Это все мои догадки, хотя, может, некоторые из них имеют право на существование…

            Лучшей наградой за терапию, был её привет, который она передала мне через полтора месяца. Привет и благодарность за работу, она начала осознавать и понимать всё то, о чем мы говорили на наших встречах. Я специально дал ей такое имя – Вера, верю, что все у нее будет хорошо….

Случай опубликован в Вестнике Гештальт-терапии, Минск, 2006.-С. 71-75