Сидорова Татьяна | Зависимость – проявление личностной структуры

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Кого мы называем зависимым?

Человек не может чувствовать себя хорошо без объекта зависимости, постоянно нуждается в нем. Любая угроза стабильности зависимым отношениям им переживается как катастрофа, сопровождается сильнейшей тревогой, вплоть до разрушения нормального функционирования. Чувства, возникающие при угрозе отделения от зависимого поведения, прекращения его, так интенсивны, что грозят разрушить социальную деятельность, значимые устойчивые контакты с окружением, вызвать соматизацию, спровоцировать необдуманное, неконтролируемое поведение, часто опасное для жизни самого человека или его близких. Эти сильные чувства могут привести к полному внутреннему хаосу, который переживается как угроза неминуемой гибели личности и полному бессилию что-либо с этим сделать, как-то себе помочь.

Человек использует разные стратегии избегания противоречий с объектом зависимости, как угрозы этим отношениям. Таких стратегий две: зависимость и контрзависимость. Естественно, что психика всячески сопротивляется таким переживаниям и стремится «держать их под контролем» с помощью зависимого поведения. Таким образом, само зависимое поведение становится привычным, автоматическим, неосознаваемым защитным механизмом личности от мощных аффектов гнева, ужаса, одиночества. Часто это поведение принимает такие формы, которые сами по себе достаточно «вредны» для личности, способны нанести не меньший ущерб, чем даже само повторение травмы отделения. Таковы химические зависимости, зависимость от азартных игр, продолжительные отношения с унижающими, жестокими партнерами.

Зависимость формируется в ответ на фрустрацию отвержением или его угрозой в тот период, когда у ребенка еще недостаточно собственных ресурсов для самостоятельности и угроза разрыва со значимым взрослым несет витальную угрозу. В дальнейшем ребенок развивает и закрепляет такие формы поведения, которые помогают ему избегать того ужаса, гнева, страха, которые он пережил в момент травмы. Это либо «прилипающее, угодливое» поведение, которое мы собственно и называем зависимым, направленное на сохранение лояльности партнера любой ценой, либо отчужденное, настороженное с оттенком враждебности поведение, которое называют контрзависимым, и направлено оно на удерживание партнера на расстоянии от себя, «непривязанность» к людям. И то и другой – проявление несвободы: в первом случае невозможно «отойти», во втором «подойти» к людям. Существуют зависимости, проявляющиеся не только в отношениях с людьми, но и зависимости от химических веществ, игр, и т.д. По своей сути они выражают высшую степень свободы и одновременно несвободы в отношениях человека и мира. С одной стороны, человек, имеющий патологическую склонность, полностью погружен именно в нее, другие люди его не интересуют, с другой стороны, у такого человека просто нет выбора, осуществлять зависимое поведение, или нет, он не может не играть, не употреблять. Однако, и то, и другой поведение лишь две стороны одной проблемы – неспособности пережить опыт отделения, проститься, простить, отпустить кого-то.

Психологический смысл и формирование устойчивого зависимого поведения как защитной функции.

Такая защита, как зависимое поведение, сначала возникает как попытка превратить пассивное эмоциональное переживание какой-то травмирующей ситуации (ассоциативно напоминающей детский травматический опыт) в активное действие, что избавляет от переживаний беспомощности, гнева, отчаяния, возвращая чувство контроля над собой и миром. Однако, со временем организм обучается тому, что такой неприятный опыт можно не переживать, а избегать с помощью достаточно простых и понятных действий, это знание закрепляется положительным подтверждением эффекта избегания (то есть отсутствием негативных чувств и появлением позитивных – удовольствие связанное с быстрым облегчением тревоги и подавленности).

Феномен зависимости с точки зрения гештальт подхода, экзистенциального и клинического.

Постепенно организм утрачивает набор разнообразных приспособительных реакций, свои ранее наработанные способы реагирования на разные изменения в себе и окружающей среде, и остается только одна привычная стереотипная реакция – зависимое поведение. Можно сказать, что любую тревогу организм не сознает и не переводит дальше в возбуждение, указывает направление потребности в данный момент, а замещает физическим или психологическим заученным действием, лишая себя возможности сознавания источника возбуждения, то есть, теряя способность к различению своих потребностей.

Контакт с внешним миром для поиска объектов удовлетворения своих разных потребностей заменяется контактом с веществом или одним человеком для удовлетворения одной потребности – снижения тревоги и напряжения.

С экзистенциальной точки зрения можно говорить о потери возможности выбора в своей жизни, потери своей свободной воли, а, значит, сведению своей жизни к автоматическим реакциям, недоступным осмыслению. Большинство зависимых людей жалуется на бессмысленность жизни без объекта зависимости, то есть без удовольствия, «автоматически понижающего напряжение» в зависимой системе. Очень важно, что, переживая невозможность выбора, зависимый человек начинает ощущать себя беспомощной и слабой «жертвой» обстоятельств или другого человека, а причиной своих несчастий начинает считать не себя, свое поведение, свои чувства, а внешний мир. Это позволяет переложить ответственность за свою жизнь и благополучие на других, самому оставаться пассивным, ожидая от одних «других» агрессии, а от следующих «других» — «спасения» для себя.

С клинической точки зрения зависимость похожа на компульсию. Однако, есть важное отличие: компульсивное поведение переживается как эгодистонное, вынужденное, а зависимое – как собственный выбор, более того, как единственное ценное удовольствие. В этом есть самая главная сложность лечения: возвращение человеку сознавание вынужденности своего зависимого поведения, ущерба, наносимого его жизни и личности, а, значит, необходимость его изменения, когда оно начинает мешать нормальной жизни. А мешать оно начинает.

Зависимое поведение соответствует критериям невротического процесса:

  • Оно компульсивно повторяется, автоматично и неосознанно.
  • Ему свойственна полярность переживаний, отсутствие континуума чувств и суждений.
  • Катастрофичность и невыносимость переживаний.
  • Чувство абсолютности и глобальности всех переживаний, требование тотальности в когнитивном и эмоциональном переживании себя и мира.
  • Неспособность удерживать сильные чувства внутри себя и перерабатывать их, неуправляемое выплескивание их наружу в виде эмоциональных вспышек, или в виде неуправляемого необдуманного поведения.

Психологические и социальные последствия зависимого поведения.

  1. Общим для этих зависимостей является то, что все они ведут к постепенному разрушению уверенности в себе, краху самоуважения, сужению социальной активности, интересов личности, потере контакта с собственными потребностями, блокировке развития и контактов. Перестав быть субъектом своей жизни, то есть занимать активную творческую позицию в ней, человек превращается в пассивный объект воздействия других, начинает осуществлять смысл чужой жизни и терять смысл своей. Отсюда характерное переживание пустоты, скуки, подавленности, на которые жалуются зависимые люди, особенно в отсутствие объекта зависимости.

По своей сути любая зависимость это бегство от себя в «слияние» с кем-то или с чем-то во вне самого человека, что приводит к изменению своего состояния, которое по каким-то причинам переживается как невыносимое, и нет другого способа вернуть себя в равновесие кроме как воспроизвести компульсивное действие. Соответственно, контакт с миром и с самим собой прерывается на фазе преконтакта, зависимое поведение блокирует выход из «слияния», оставляя человека «вместе» с объектом зависимости, в состоянии размытых границ, неразличения себя как отдельного организма со своими потребностями, своим движением, своими способностями, возможностями, своим уникальным местом в мире и социуме. «Сливаясь» с объектом зависимости, человек теряет контакт с самим собой и окружающим миром. «Контакт» начинает осуществляться на основе собственных проекций, а не собственного опыта. Естественно, следующим шагом становится ретрофлексивное сдерживание негативных чувств, возникающее в ответ на собственные проекции, соматизация, депрессия.

  1. Зависимый человек живет в плену неконтролируемого им поведения или таких же неуправляемых эмоциональных реакций. Само зависимое поведение или эмоциональные реакции чаще всего не одобряются социумом и он вынужден их скрывать, искать им оправдания, чтобы оставаться в этом социуме. Зависимые люди живут в постоянном страхе разоблачения своей «истинной природы» другими, перед которыми они продолжают «сохранять лицо» большего или меньшего благополучия, поскольку никому невозможно открыть всю глубину своего подчинения зависимому поведению.

Зависимость мешает и самому человеку и окружающим, в связи с чем постепенно формируются устойчивые негативные чувства, связанные с самим фактом наличия у человека этого поведения или эмоций. Одновременно существуют стыд, вина за свое зависимое поведение и страх от него отказаться, потому что за ним, за этим страхом стоит ужас одиночества или унижения, связанный с базовой травмой. В этом проявляется амбивалентность зависимого человека: и желание избавиться от зависимости, и страх ее «потревожить».

Ретрофлексия не всегда способна сдержать напор отрицательных эмоций, которые вырываются в виде диффузно направленной слепой агрессии, способной быть очень разрушительной как для самого человека, так и для окружения. Так получает подтверждение прежний травматический опыт: проявление своего недовольства разрушает отношения и опасно для выживания. При этом ответственность за сдерживание не принимается: человека «вынуждают» терпеть «до последнего». На самом деле он сдерживается и терпит сам, пугаясь своих проекций.

  1. Расщепление. По мере формирования зависимого поведения личность становится все более разделенной на две части: одна социально приемлемая, удобная, внешне благополучная, достаточно уверенная в себе, выполняющая свои социальные роли, и другая, постоянно напряженная, испуганная, неуверенная в себе, одновременно и жалкая, и агрессивная, завистливая или покорная, бессильная, живущая в ожидании катастрофы разоблачения. Первая часть остается относительно благополучной или даже чувствует себя всесильной, пока сохраняются отношения зависимости, то есть пока она надежно защищена от травматических переживаний. Если отношениям зависимости возникает угроза, то сразу же оживают травматические переживания, а с ними актуализируется другая часть. Сначала оживает стыд и вина за свое зависимое поведение, а потом и это перестает быть особенно важным и остается только невыносимость и ужас гибели, которые совершенно невыносимы и личность начинает искать пути возращения к зависимости, которая дает хотя бы видимость стабильности и безопасности. Личность оказывается расщепленной на всемогущую и ничтожную, а зависимость оказывается единственной возможностью «интеграции», причем не за счет принятия и освобождения обеих сторон, а за счет подавления одной из сторон. Естественно, что периодически под напором сдержанных чувств «прорывается» то одна часть, то другая, и эти «прорывы» носят неконтролируемый характер.

  2. Психосоматические заболевания как результат сдерживания чувств и способ привлечения внимания через демонстрацию беспомощности и слабости, обращение к жалости партнера.

У химически зависимых расщепление является одним из проявлений болезни, оно формируется независимо от того, какой по структуре была личность вначале. Здесь почвой для расщепления становятся последствия употребления, вызывающие стыд и вину. Вместо того, что бы отрегулировать свое поведение по его результатам химически зависимый предпочитает избежать этих чувств, «отключить» их вообще с помощью вещества и вернуть себе переживание благополучия, ничего не меняя в реальной жизни. «Употребившая» часть накапливает переживания своего могущества и независимости, в то время как «абстинентная часть» накапливает чувства своей ничтожности, слабости, вины, стыда. Когда зависимый оказывается перед необходимостью отказаться от химических веществ его «всемогущая» часть очень пугается и «тянет» его обратно в употребление вместо того, чтобы позволить проявиться переживаниям «ничтожной» части и отрегулировать свою жизнь с их учетом.

Зависимость наполняет наиболее фрустрированную потребность. Оно помогает осуществить то личностное социальное действие, которое по каким-то причинам проблематично, но жизненно необходимо для личности. Для алкоголика это присоединение к другим, привлечение внимание, утверждение себя в группе с сохранением своей автономии. Это чаще фрустрированный долженствованиями и подавлениями себя ради других невротик. Алкоголь дает и необходимую свободу, и возможность сотрудничества в контакте, интегрирует агрессию и теплые чувства, делая границу между ними чуть мягче, соответственно личности становятся доступны и те, и другие переживания. Восполняет дефекты фазы инициативы – вины.

Наркотик помогает утвердить свою волю, авторитет, власть в группе, дает чувство независимости от окружающих и возможность не считаться ни с кем, кроме себя, не страдая от изоляции и одиночества, стыда за свои авторитарные действия. Наркотик же наоборот укрепляет границы личности, дает возможность использовать свою агрессию для отделения себя от других. Восполняет «пробел» на фазе автономия – стыд, сомнение.  Азартные игры позволяют «разряжаться» целому ряду чувств, прежде всего напряжению, вызванному хронической тревогой, агрессии, жадности.

Зависимое поведение в личных отношениях «предохраняет» от переживания одиночества, потери, расставания, делая человека нечувствительным и к «плохому обращению», и к своим потребностям и чувствам. Контакт двух отдельных организмов каждого со своими потребностями, а значит и необходимость выборов, прояснения границ друг друга, поиск компромиссов, переживание всех чувств с этим связанных, в том числе обид, злости, привязанности, заменяется «слиянием» с другим организмом, принятие чужих потребностей как своих собственных ради избегания возможных конфликтов и противоречий, как бы растворение в другом организме, жизнь «как будто мы одинаковые».

Зависимый – пограничная личность, особенностями которой являются диффузная идентичность, примитивные механизмы защиты, нарушения тестирования реальности, кроме того у них присутствуют неспецифические признаки слабости Эго — низкая способность к сублимации, низкая толерантность к тревоге, быстрый регресс поведения на более раннюю стадию развития в стрессовой ситуации. Психотерапия – это процесс «подращивания» пациента с того момента, когда сформировавшееся зависимое поведение практически остановило его эмоциональное развитие. «Не могу сделать что-то…» – страх своих чувств в ответ на действия партнера. «Не умею пережить некоторые чувства».

Развитие зависимого поведения.

В случае «нечеловеческих» зависимостей, по мере их развития, другие люди перестают быть значимыми, контакт с человеком подменяется контактом с веществом, ведет к стиранию различий и изоляции личности, одиночеству.

Со временем в случае «нечеловеческих зависимостей» зависимый обнаруживает невозможность остановиться в употреблении химических веществ, в игре, невозможность прогнозировать место, количество, качество употребляемого и последствий употребления или игры, обнаруживает, что без объекта зависимости он не в состоянии справляться со своими чувствами и напряжением.

Зависимый перестает сам управлять своей жизнью, которая начинает строиться в зависимости от объекта, причем сам зависимый не имеет дела с последствиями своего употребления, все проблемы с ним связанные приходится решать родственникам, зависимый даже не дает себе труд что-либо чувствовать по этому поводу, чувства, вызванные столкновением со своими поступками так неприятны, что зависимый употребляет вещество, чтобы ничего не чувствовать. Таким образом, он и физически, и морально перестает отвечать за себя и свои действия. В случае зависимости от партнера ему отдается вся власть над зависимым, от его действий зависит психическое благополучие зависимого, сам же зависимый чувствует себя совершенно беспомощным что-либо изменить, «жертвой» плохого обращения.

В определенный момент зависимое поведение и его последствия начали угрожать физической и психической сохранности самого зависимого и его близких. Человек обнаруживает невозможность продолжать жить так, как раньше, употреблять и игнорировать последствия своего употребления, или терпеть унижение и подавление себя и своих потребностей, то есть находится в «слиянии» дальше — это ведет к разрушению и гибели психологической и физической. С другой стороны, жизнь без вещества кажется абсолютно невозможной. Отказ от зависимости означает столкновение с тем ужасом отделения и угрожающего смертью одиночества, от переживания которого зависимость и защищала.

Состояние бессилия.

У человека нет сил жить в зависимости и нет способов жизни без вещества. Это переживается как тупик, ловушка. Острое чувство бессилия. Это очень важный момент. Чувство бессилия мучительно и фрустрирующе, в нем трудно оставаться, естественная реакция на переживание бессилия – гнев и отчаяние, страх, стыд, чувство несправедливости происходящего, стремление найти выход там, где его уже нет.

Это тупик, о котором писал и Перлз и Франкл: личность не может выживать дальше используя старые способы, для выживания необходимы новые способы адаптации, пересмотр представления и себе и о мире, поиск новых путей взаимодействия с ним, в противном случае – неминуема физическая и психическая смерть личности.

С точки зрения гештальтподхода бессилие — это состояние тупика, предельно напряженное, взрыв во внутрь, то есть острое переживание отчаяния, ужаса, исчерпанности сил, отсутствия возможности жить так, как человек умеет.

С экзистенциальной точки зрения это переживание отчаяния, потери смысла текущего существования, его безнадежности, столкновение со своим одиночеством в мире, где каждый может отвечать только за свои чувства и только свою жизнь.

Сопротивление.

Предлагая отказаться от зависимости, мы предлагаем вновь пережить детскую травму, сознательно решиться на это. В состоянии бессилия каждый человек начинает остро сознавать, что дальше зависимые отношения продолжаться не могут, с объектом зависимости придется расстаться, это переживается как тяжелая потеря. И это сознавание запускает реакцию острого горя. Сначала отрицание, потом гнев, которые порождены чувством собственного бессилия, а дальше самый главный, поворотный момент: либо человек в отчаянии обращается за помощью, доверяется кому-то и начинает вместе с ним искать новые способы выживания, либо он находит еще одно компромиссное решение, возможно, старое, но позволяющее продолжить прежнюю жизнь еще какое-то время, хотя бы самое короткое, неважно.

Мы говорим, что сработали механизмы защиты, вернувшие человека в слияние, выведшие его из состояния бессилия. Человек снова знает, что надо делать, он не бессилен, у него нет риска пережить снова ужас отделения.

Очень не хочется переживать физическую и психологическую ломку – синдром отмены вещества, искать способы примириться с отказом от самого главного, что регулировало его жизнь и было основным источником удовольствия в ней, учиться жить в новом мире, а самое главное – самому принимать решения, отвечать за свои поступки. Ответственность за себя – это то, что наиболее трудно реализовать, особенно в острых жизненных ситуациях, когда от собственного поступка и решения зависят значимые отношения и благополучие. У зависимого человека всегда был универсальный способ избегания ответственности – предъявление своей беспомощности перед мощной разрушительной силой, против которой он ничего не может поделать, перед объектом зависимости.

За время употребления болезнь тесно переплелась с личностью. Причем сначала болезнь использовала защитные механизмы личности для оправдания своего употребления, а потом, когда личность достаточно ослабла под влиянием веществ, которые парализовали ее саморегуляцию, болезнь сформировала свои защитные механизмы, которыми стала поддерживать личность опять-таки для продолжения употребления. Употребление к этому времени заменило естественную саморегуляцию, сведя ее к химической, саму способность прогнозировать, ставить цели и добиваться их осуществления.

Этот способ личность просто так не отдаст, она будет защищать зависимость, ставшую для нее «костылем». Избегается осознавание тупика, того, во что превратилась жизнь. Эти круги отрицания тупика могут повторяться очень долго, и каждый раз весь сценарий оказывается тем же самым. «Проскочив» точку тупика, человек продолжает повторять только то, что он уже умеет, что его разрушает, но что избавляет его от переживания своего бессилия.

Только «задержавшись» в тупике, то есть в переживании бессилия, есть шанс для изменения зависимого поведения. Потому что только в тупике человек ясно понимает, что у него нет больше шанса выжить по-старому и сам инстинкт самосохранения заставляет его искать другой путь. Если невозможность невозвращения неочевидна, зависимое поведение будет продолжаться.

Защитные механизмы и манипуляции зависимых. Защиты второго уровня.

Для возобновления болезни личность формирует особые механизмы защиты. Отрицание реальности. Зависимый формирует «вторую реальность» на основе искажения контакта, замыкания его на себе самом, не взаимодействии с миром. Эта другая реальность формируется на основе собственных страхов, интроектов и проекций, в которой «все не так уж плохо». В этой реальности его беды преуменьшаются (у меня не все так уж и плохо), им находятся разумные объяснения («Я сам виноват» или «Это естественно в таких условиях»), они проецируются («Вот у Васи действительно все плохо»).

Подавление чувствительности, депрессия, отказ от попыток позаботиться о себе.

Когда становится совсем плохо, зависимый идет лечиться. Однако, целью этого лечения является не прекращение зависимых отношений, а поиск еще какого-то компромисса. Поэтому зависимые реагируют очень негативно, когда им предлагают совсем отказаться от объекта зависимости.

Начинаются манипуляции терапевтом.

Целью этого манипулирования становится демонстрация невозможности прервать употребление и нахождение для этого веских оснований для себя самого, для терапевта, для близких. Кроме того, важно, чтобы кто-то взял на себя ответственность за лечение, то есть признался бы, что у него есть предложения для зависимого, и он хочет ему помочь. Все контакты с окружающими строятся так, чтобы добиться этих целей.

  1. Зависимый жалуется на отсутствие выхода, бессилие, говорит о желании справиться с зависимостью. При этом он представляет ситуацию так, чтобы невозможность этого для самого зависимого стала очевидным для терапевта. На самом деле просто ни один их выходов зависимому не нравится. Но своим аффектом беспомощности и отчаяния зависимый легко может убедить в невозможности что-либо поделать. Зависимый представляет себя «жертвой» ужасной болезни. Здесь он аппелирует к мощным социальным интроектам запрещающим обижать слабого и предписывающим спасать слабых, особенно, если они просят о помощи.

Это можно легко сделать, если переводить отношения зависимый – объект зависимости в отношения терапевт – объект зависимости, избегая отношений терапевт – зависимый. В этом случае бессилие будет чувствовать не зависимый, а терапевт, который вынужден «побеждать» вещество или искать способ его контролировать, чтобы помочь зависимому, то есть зависимый вовлекает терапевта в конкуренцию с веществом вместо себя, а зависимый останется в стороне от борьбы и конкуренции, в которой он сам давно уже проиграл и знает об этом. Теперь он получит дополнительные доказательства невозможности прекращения зависимого поведения, а лишь возможность «снижения его вреда». Зависимый становится типичной «жертвой», которая стравливает своего «тирана» и терапевта, а сама остается в стороне. Зависимый находится в слиянии со своим объектом и не выделяет себя в тех отношениях. В отношениях с терапевтом зависимый точно знает, чего он хочет: возобновить зависимое поведение, убедить терапевта в невозможности его прекращения.

  1. Манипуляция в том, что их беспомощность предполагает их пассивность и всю работу предлагают сделать терапевту.

  2. При этом зависимый предлагает терапевту воздействовать не на него самого, сам-то он ничего не может, он слаб, а на объект зависимости, которого просто нет в кабинете, он вынуждает терапевта перестать сознавать себя, включившись в чужую борьбу, забыв, а есть ли его личный интерес в ней, и в чем он.

В результате терапевт будет переживать тупик в отношениях с пациентом, потеряв возможность хоть как-то продуктивно действовать, а пациент теперь точно знает, что ему делать: возобновить зависимое поведение, терапевт подтвердил своим бессилием, что ничего другого делать невозможно. Каждый раз, обращаясь за помощью и сочувствием к окружающим, зависимый фактически умножает для себя доказательства невозможности вырваться из зависимых отношений. Здесь терапевта подстерегает слияние с социальным интроектом, импульс к спасению, идущий от чувства вины выжившего, от чувства вины за невозможность помочь и зря взятые деньги, сознавание своей некомпетентности и непонимание, в чем эта некомпетентность, провокация конкуренции с веществом.

  1. Помимо перекладывания ответственности и попыток убедить терапевта в невозможности прекращения употребления, попыток заставить терапевта конкурировать с веществом, зависимые могут предъявлять тяжелые абстинентные симптомы, чтобы испугать терапевта и вынудить его прекратить работу на отделение пациента от объекта зависимости. Возможно использование позиции больного, чтобы избежать дальнейшей ответственности и социальных действий.

  2. Прямое выражение агрессии, запугивание терапевта. Оно начинается, когда терапевт привлекает внимание зависимого к его собственным действиям, безответственности, то есть фрустрирует планы зависимого. Такие действия терапевта вызывают обиду «и так достаточно несчастной жертвы», позволяя «с горя» обвинять терапевта в провокации употребления или сразу возвращаться к старому способу «самоподдержки». Если говорить языком гештальттерапии, то зависимый прерывает контакт с собой и окружающими с помощью проекции агрессии или отвержения, будучи неспособным выдержать напряжение, связанное с развитием цикла контакта, в психоанализе это взаимодействие может быть описано как проективная идентификация.

  3. Само переживание бессилие становится инструментом манипулирования. Оно легко признается уставшим от борьбы пациентом, который рассчитывает спихнуть работу на терапевта. Оно же перестает признаваться, когда это не удается, потому что его искреннее признание предполагает отказ от зависимости, а это не входит в планы пациента. И начинается прямое агрессивное стравливание вещества и терапевта в попытках доказать, что терапевт ничего не может сделать. Теперь терапевта можно обесценить и употреблять дальше. Нет «управы» на вещество ни у кого, а значит, придется жить так дальше.

Так внешняя конкуренция с объектом зависимости становится внутренней, по сути своей не меняясь – основные идеи о собственной исключительности, возможности когда-нибудь контролируемого, безопасного возвращения к прежним стереотипам отношений остаются те же. Теперь принятие своего бессилия перед объектом становится психологически не выгодным, то есть мешающим контакту с ним. Теперь принятие бессилия означает сознавание того факта, что любой такой «контакт» заканчивается его «победой» и ставит пациента перед необходимостью сознательного и ответственного выбора: жить в зависимых отношениях или без них, иметь дело с последствием своих поступков, самому управлять своей жизнью. Признание своего поражения в этой «борьбе» с объектом зависимости открывает путь к спасению.

Если же человек действительно «созрел» для сознательного изменения своих отношений с миром и самим собой и готов прикладывать усилия для своего освобождения, можно обнаружить на первый взгляд парадоксальную ситуацию: то самое бессилие, которое легко принималось в период активной зависимости, теперь отвергается. Зависимый человек всячески избегает сталкивать со своими чувствами и поступками, связанными с проявлением его бессилия, вспоминает о «хороших денечках», игнорирует помощь, уверяет себя и других, что он может справиться со своими проблемами сам, что он не такой уж больной и беспомощный как о нем думают.

Прекращение употребления означает совсем другой способ жизни, забытый или почти незнакомый, напряжение, систематическую деятельность, разумные и необходимые самоограничения, обнаружение рядом с собой огромного мира, наполненного чужими желаниями, такими же настойчивыми, как и свои собственные. Это трудно, если жизнь остается пустой и переживается с позиции беспомощности, «жертвы обстоятельств». Это возможно, если человек «вкладывает» все свои силы в поиск новых путей существования и не теряет надежду. Поэтому восстановление личности от последствий употребления начинается с восстановления главных человеческих ценностей – безопасности, собственной жизни, отношений, своего труда.

Задачей терапевта является возвращение пациента к отношениям между самим пациентом и объектом зависимости. Пациент учится осознавать свои чувств в этих отношениях, различать свои собственные желания, восстанавливает сознавание точки жизни, в которой он оказался, последствия своей зависимости. Постепенно пациент начинает сознавать, что происходящее с ним творит он сам, это его выборы, его действия, его ответственность. В результате этой работы пациент оказывается перед своим бессилием жить так, как он жил до этого и сохранять физическое и психическое здоровье.

Терапевт удерживает пациента в контакте со своими чувствами, ощущениями и в контакте. Терапевт удерживает пациента в контакте с собой и обращает внимание пациента, что его чувства возникают сейчас в реальном взаимодействии. Так терапевт помогает выйти из слияния. Сначала пациент и терапевт сталкиваются с бессилием. Причем именно терапевт сначала сообщает о своем бессилии продолжать искать выходы для клиента, который остается в своей ситуации. Это оставляет клиента наедине со своими чувствами, и именно в этом момент начинается бессилие клиента, вынужденность выбора осознается как неизбежность. Терапевт имеет ограниченные возможности: он не может анестезировать, свою боль клиент переживет сам, терапевт будет рядом и это немного смягчит удар. Это момент экзистенциальной истины и переживание своей отдаленности от любого человека в мире. Только переживание бессилия дает возможность осознать, куда привела человека зависимость, в какой степени разрушены его жизнь, личность, отношения с миром, осознать то отсутствие перспективы, тупик, из которого есть только два выхода (два – потому что долго оставаться в тупике, на самом пике амбивалентности, просто энергетически невозможно): полная гибель личности, полное подчинение зависимости или решительное изменение жизни, прекращение, прерывание зависимого поведения. Без добровольного согласия пережить этот тупик и необходимость выбора освобождение от зависимости невозможно. Только оказавшись в тупике, пережив психологическую смерть, пережив весь ужас и отчаяние с этим связанные, свою беспомощность и бессилие жить по – старому, простившись и приняв свое прошлое, включив его в свое Я, возможно возродиться для другого способа жизни, «взорваться» не внутрь себя (уйдя в депрессию, в ступор), а во вне – всей силой своих чувств, направляющих и дающих мощный ресурс для движения вперед.

Человек оказывается перед необходимостью, просто вынужденностью, выхода из «слияния», восстановление контакта с реальностью, со своими чувствами и потребностями, так как дальнейшее пребывание в «слиянии» вместо облегчения стало источником разрушения личности. С экзистенциальной точки зрения это момент осознавания необходимости и неизбежности принятия собственного решения и совершения собственного выбора относительно направления своей жизни, сознавание степени своей готовности следовать выбранному пути и самому отвечать за последствия своих дальнейших поступков.

Клиент «предлагает» терапевту вместо себя проявить агрессию к этому интроекту, бороться с ним, превращая свои отношения с терапевтом в отношения терапевта со своим мучителем, в этих отношениях терапевт непременно проиграет, потому что клиент «провалит» все предложения терапевта своим бездействием. В этом проявляется амбивалентность клиента: он хочет улучшить свою жизнь, но очень боится изменений. Терапевт ничего не может сделать с мучителем вместо клиента, то есть никак не может реально улучшить жизнь клиента. Клиент демонстрирует свои страдания и может обоснованно получать сочувствие от терапевта, сочувствие и подтверждение его мучений – все, что может сделать терапевт, бессильный помочь в реальных изменениях, а потому и виноватый. (У терапевта бывает ощущение, что он чего-то не может и чувствует себя виноватым за то, что деньги берет, но чего-то не умеет. На самом деле и правда не умеет: выражать свою агрессию и заботиться о себе). На самом деле, именно этого клиенту и надо: он ничего не меняет в своей жизни, однако, у него появляется возможность куда-то сплавлять свою агрессию и недовольство. Если терапевт тоже не умеет выражать агрессию, попадает в слияние с клиентом и перестает чувствовать свою усталость, разочарование таким контактом, если у него тоже есть интроект, запрещающий агрессию, то в какой-то момент клиент, «напитавшись» от терапевта, уйдет, обесценив его помощь – по сути, в жизни клиента ничего не изменилось, а жалеть его могут и бесплатно. Через некоторое время зависимый опять начнет нуждаться в помощи, его жизнь опять ухудшиться, он захочет ее изменить и пойдет искать другого терапевта, потому что предыдущий не смог помочь, а может быть другой скажет, что же ему надо делать.

Что такое выход из бессилия.

Если эта работа проходит успешно и пациенту не удается вовлекать терапевта в свои манипуляции, то у пациента появляется шанс выйти из тупика. С гештальтпозиции выход из бессилия – это уровень внешнего взрыва, освобождение долго подавляемых чувств и использование их энергии для спонтанного поиска возможностей для изменения жизни. То есть вместо сдерживания своих чувств и действий, человек восстанавливает способность действовать в соответствие со своими собственными чувствами, а не подчиняться чужим чувствам и желаниям. С экзистенциальной точки зрения выход из тупика означает переживание предыдущего зависимого опыта, каким бы мучительным он не был, включение его в собственное Я, осмысление того, что это было для личности, чему этот опыт, это страдание научили его, осознавание ценности своей жизни, своих отношений и своего труда. Обнаружив смысл в своей предыдущей жизни через полученные уроки, которые стали новым опытом, человек вновь обретает надежду. Его существование восстанавливает свою непрерывность, приобретает утерянную перспективу через сознавание необходимости изменений, готовности их совершать и отвечать за свою дальнейшую жизнь. В этой жизни человек сознает, что он делает и к чему это может привести, будет ли зависимый опыт повторен или нет, достаточно ли человек ценен для самого себя, чтобы жить счастливо или страдать.

Что надо сделать для устойчивых изменений, пути выхода из зависимости.

Для того, чтобы изменения оказались устойчивыми, чтобы после острого аффективного переживания тупика человек смог продолжать двигаться в сторону свободы от зависимости необходима большая работа. Начинается эта работа с принятия своего бессилия, которое только что было обнаружено и остро осознанно, и это осознавание вызвало много сильных негативных чувств. Только после принятия бессилия начинается работа над восстановлением личности. Бессилие интегрируется в образ Я. Принятие своего бессилия – необходимый первый этап выздоровления.

Принять бессилие — это значит признать, что любой контакт с объектом зависимости приведет к поражению человека и к возобновлению зависимого поведения, единственный путь – совсем не вступать с ним в контакт. Принять ответственность за свою жизнь означает делать то, что необходимо для выздоровления, даже если «не хочется», или «лень». Это так же означает признать и принять необходимость пережить переживаний, от которых «спасала» зависимость и рискнуть довериться кому-то в этих чувствах, попросить и принять помощь другого человека. Принятие своего бессилия, а значит полный отказ от контакта с объектом зависимости, процесс часто длительный и трудный. Это предполагает изменение всей жизни человека, его социальных связей, перестройку личности, которая учится опираться на свои собственные ресурсы и помощь других людей в разрешении своих проблем, выработку новых защитных механизмов и незащищенность от всех тех эмоциональных переживаний и кризисов, потерь, расставаний, успехов и радостей, которыми наполнена жизнь каждого человека. Принятие бессилия означает и отказ от идеи существования «конечного спасителя», который всегда сделает и решит за человека его «неразрешимые, невыносимые» проблемы и сможет сделать его счастливым раз и навсегда, щедро одарит тем теплом и безопасностью, которых так мучительно не хватает. Сознавание и переживание своего бессилия перед объектом зависимости, которое разрушает жизнь и самоуважение становится и основой для дальнейшего роста личности еще и потому, (помимо социальной реабилитации и восстановлению человеческих связей), что пациент впервые сталкивается с ограниченностью любых человеческих сил, с необходимостью принятию того, что его окружает, каким бы болезненным и нежелательным оно ни было, проходит через переживания гнева, разочарования, отчаяния и выживает, становясь увереннее, сильнее, постепенно развивая то, что в психотерапии называют опорой на себя. Это чувство опоры становится ресурсом для выживания в последующих кризисах личностного развития.

Дальше начинается работа над восстановлением личности от последствий употребления. Прежде всего, наша задача удерживать клиента в состоянии тупика, пока он не «взорвется». Дальше мы говорим о необходимости восстановлении контакта с миром и собой, осознавании своих телесных и эмоциональных реакций, которые сигнализируют нам о наших потребностях, обнаружении себя как отдельного человека, сознавании и построении собственных границ, различении того, чем Я являюсь, а что находится вне меня, попытках различения того, что я могу менять в себе и в мире, а что не поддается моему контролю – таким образом «впуская» в свою жизнь случайность, непредсказуемость, риск, новизну, любопытство.

Дальше терапевт учит сознавать происходящее в контакте между ними и обращает внимание клиента на то, что его чувства возникают в ответ на действия терапевта. Когда эта работа проходит успешно, терапевт сталкивается с агрессией пациента в ответ на попытки терапевта «отнять» объект зависимости. Это сепарационная агрессия клиента, задача терапевта направить ее в конструктивное русло, то есть часть принять на себя, как на силу, мешающую продолжать старую жизнь, часть направить на возможные изменения, на сознавание необходимости изменений. Терапевт признает, что он отнимает что-то, напоминает, что это условие контракта, напоминает, во что превратилась жизнь клиента в зависимости. Тогда возможно перенаправление гнева клиента с терапевта на объект зависимости. Важно, чтобы не на себя самого. За этим тоже следит терапевт: учит самообвинения, ведущие к жалости к себе и пассивно-жертвенной позиции, отличать от ответственности, предполагающей изменения в жизни, возмещение ущерба и принятие на себя новых посильных обязательств. Понятно, что терапевт должен различать себя и клиента, его боль и свои чувства, уметь позаботиться о своих чувствах, не терпеть невыносимость, уметь проявить агрессию. Терапевт должен уметь делать то, чего не умеет клиент и показывать это клиенту.

Интериоризация.

С экзистенциальной точки зрения человек оказывается перед необходимостью выбора дальнейшего пути, который может сделать только он сам, перед невозможностью дальше избегать ответственности за свою жизнь, перед необходимостью восстановления разрушенных ценностей – своей жизни, отношений с миром, деятельности в мире. Перед личностью встает задача обнаружения ценности и смысла в повседневности, прогнозирование, планирование своей жизни, необходимость постановки целей и поиск пути их достижения, обретения будущего и связанной с этим будущим надежды. Все перечисленное является тем, чем бессилие чревато, его скрытыми ресурсами. Одновременно, не пережив бессилия человек лишает себя возможности этих изменений в своей жизни и рискует продолжать саморазрушительный зависимый способ жизни.

Бессилие и трудности терапевтов.

Особенности химически зависимых людей бывает трудно понять, еще труднее принять, это порождает то самое бессилие, уже самого терапевта, работающего с этими пациентами, которое вынуждает «работать на износ», переживать острое разочарование, уставать, крадет личное время, душевные силы, надежду, если не бывает во время распознано и принято как выражение реальной ограниченности своих возможностей в помощи наркоманам.  Так же, как самим пациентам трудно бывает признать свое бессилие перед веществом и принять его, так же и терапевту бывает трудно смириться с невозможностью «спасти», «вытащить» всех, кого он хочет. Для терапевта это может означать его некомпетентность, слабость, а так же страх и унижение, «проигрыш». И здесь очень важно замечать, как пациенты втягивают терапевта в «свою игру», где идет счет побед и поражений, где существует жесткая конкуренция и за вещество, и с веществом, что означает выживание или гибель. Из всего сказанного логично вытекают определенные требования к терапевту, работающему с зависимыми. Чувство бессилия — обычное переживание в контакте «нормальных» людей с зависимым человеком. Это чувство рождается из невозможности контролировать употребление веществ и совместить их с нормальной жизнью, из невозможности «спасти» пациента помимо его желания, просто из невозможности кого-либо «спасти» от его собственных чувств, из столкновения с ограниченностью своих возможностей помочь. Это бессилие перед болезнью, которая разрушает их здоровье, отношения, жизни, перед страхом, который сопровождает их ежедневно, перед напряжением, которое в любую минуту может погнать их обратно в употребление, перед болью, с которой справиться могут только они сами и которую не облегчит никто.  Это и свои гнев, разочарование, своя печаль и надежда.

Психологически трудной работа с зависимыми становится еще и от того, что результаты обычно довольно низки, а сами пациенты мало способны к благодарности. Получается, что личностный вклад терапевта огромен, без его личной включенности работа вообще может остановиться, а обратная отдача низка. Это истощает. Поэтому так важна командная работа, когда создаются условия для глубокой поддержки работников друг друга и восстановление энергетического баланса.

Врачи – наркологи, фрустрированные в своей врачебно – авторитарной позиции по отношению к пациенту. Врач ничего не может поделать, кроме как искать новые вещества, которые быстро и не так разрушительно будут действовать на пациента, конкурировать друг с другом, кто какие препараты знает. Авторитета врача, его угроз и посулов не хватает для того, чтобы пациент приостановил свое употребление. Это «спасатели» или «тираны», которые либо борются за жизнь каждого зависимого, либо выражают им свою ненависть и разочарование, проявляют свою власть тем, что хорошо их «глушат».

Психологи с нерешенными личностными проблемами. «Спасатели», работающие на чувстве вины выжившего, сами страдающие от внутренней пустоты и пытающие у наркоманов узнать, ради чего они бросают наркотик, что же такого они надеются найти в жизни, чего, возможно, сами психологи не видят, это такие симбиотики с нарциссическим защитами, реже нарциссы. «Тираны», стремящиеся к власти там, где эта позиция власти заранее им принадлежит, ею безопасно пользоваться в отличие от жизни, где они не чувствуют себя так уверенно. Это чаще нарциссы, отыгрывающие на пациентах свои прошлые унижения, либо наконец-то нашедшие место, где они могут быть безопасно для себя великодушными, нужными, компетентным заботящимися. Отношения пациент – терапевт предполагает точно дозированную заботу и любовь, проявления которых так болезненны и опасны для такого человека в жизни. Здесь его «любовь» к пациентам не делает его таким уязвимым, как в жизни, терапевт сам контролирует свою степень вовлеченности в пациента и регламент отношений этому способствует. Это жертвы, симбиотики или оральные, типичные созависимые. Работа предоставляет им несколько возможностей: овладеть патологическим партнером, победить его, стать нужным наконец-то хоть кому-то в этой жизни, полной отвержения, осчастливить такой заботой пациента, о которой всегда мечтал сам, спастись от одиночества рядом с тем, кто еще слабее, чем ты сам, укрепить свои границы, «потренироваться» на пациентах говорить «нет» и удерживать эту позицию, потренироваться в сепарации, прожить заново собственную травму отвержения и брошенности, идентифицируясь с пациентом и немножко поучиться расставанию, расставаясь с пациентом после центра.

Терапевт для хорошего самочувствия нуждается в большой и адекватной поддержке, так как зависимые здорово разрушают самоуважение. Терапевт должен решить свои проблемы: иметь устойчивую профессиональную и личностную идентичность, знать кто он, чего он может, а чего не может, иметь реальные достижения, на которые мог бы опираться, быть осведомлен о своих сильных и слабых сторонах, принимать их как свои особенности, а не как недостатки. Иметь опыт переживания кризисных ситуаций, разочарований, собственных неуспехов в атмосфере поддержки и принятия, быть уверенным в своей выживаемости самостоятельно, свободным от иллюзии спасения. Иметь ассимилированный опыт расставаний, разрывов, потерь, быть способным переносить одиночество, уметь, в отсутствии заинтересованности в нем окружающих, заинтересоваться самим собой, то есть иметь систему интересов и ценностей, владеть социальными навыками заключения соглашений и поддержания своих границ. Терапевт попадает в полярность клиента бессилие – всемогущество. Либо он начинает спасать клиента и становится всемогущим, предлагая разные способы и заботясь о клиенте уже игнорируя свою усталость и злость, либо клиент уходит от него в результате неудачных попыток спасения, или сразу отвергает его помощь, и тогда терапевт переживает свое ничтожество, бессилие, потерю этого клиента. Всемогущество здесь играет защитную роль для избегания ничтожества, потому что за негативными чувствами терапевта в случае неудачи стоит его собственная травма брошенности, спасая клиента, терапевт спасает себя от повторного отделения (клиент ее воспроизводит, бросая терапевта), либо травма унижения и обесценивания значимой фигурой, спасая клиента, терапевт подтверждает свою значимость (клиент ее воспроизводит, когда обесценивает и отвергает помощь). Чем глубже травмы самого терапевта, тем более настойчиво он будет спасать клиента. Отсюда понятно, что терапевт должен обладать устойчивой самоценностью и пережить свои собственные расставания. Главный дефицит в жизни выздоравливающего наркомана связан с отсутствием доверия к миру и, как следствие, к самому себе. Причем в данном случае доверие означает самые простые «вещи»: предсказуемость и адекватность реакций окружающих на его поведение и чувства, ясность и устойчивость позиций людей в отношениях с пациентом, способность их к эмпатии и внимательная заинтересованность в том, что происходит в жизни пациента. Именно этого выздоравливающий пациент ждет от врачей и психологов. «Особым успехом» в другом человеке пользуется способность владеть своими чувствами, оставаться чувствительным, заинтересованным, вовлеченным в происходящее вокруг, переживать и радость, и печаль – весь диапазон чувств и при этом не быть поглощенным эмоциями, не становиться их рабом настолько, чтобы подвергать риску разрушения и неуправляемости свою жизнь.

Огромное значение имеет умение другого переживать такие сильные и потенциально разрушительные чувства как гнев, страх, обида, печаль, поэтому каждый раз, когда терапевт позволяет себе жить, то есть чувствовать, в присутствии пациента, он дает ему возможность надежды и оказывает огромную поддержку, показывая, как это можно переживать, не нанося излишнего ущерба ни себе, ни окружающим. Не редко можно встретить жестокого отношения к зависимым, их постоянная фрустрация и обесценивание. Это нарциссическая месть за собственное унижение и переживание своего ничтожества, идентификация с садистическим частичным объектом. Для такого терапевта, чем злее и упорнее клиент, тем более жестоким он к нему будет, чтобы одержать победу над своим внутренним мучителем.

Спасают обычно невротики или симбиотики, которые защищают ценности близости, мстят нарциссы, которые защищают ценности борьбы. Для успешной работы, тем не менее, необходима изрядная доля нарциссизма, иначе терапевт просто не сможет оставить зависимого в покое и не предоставит ему шанса пережить свое бессилие, то есть выбрать выздоровление. Соответственно, те врачи, психологи, консультанты, которые белее склонны к конкуренции и менее готовы признавать ограниченность своих человеческих возможностей, будут испытывать большие трудности в работе с химически зависимыми людьми, больше конфликтовать и меньше сотрудничать друг с другом. Это, в свою очередь, не более, чем воспроизведение того, что происходит между самими пациентами и химическим веществом, отражение борьбы, в которой пациенту так трудно признать свое поражение и которую он стремится «бесконечно тиражировать», «надеясь», что кто-то сможет победить ту силу, которую не может победить он, и тогда пациент сможет «научиться» этой победе, овладеть этим способом действия и наконец-то контролировать свое употребление, жить с наркотиком так, чтобы «не было столько проблем».

Момент принятия или не принятия своего бессилия терапевтами и врачами есть точка пересечения их собственных проблем с проблемами клиентов. Если терапевт научился обращаться со своими чувствами, то он сможет показать, как это происходит клиенту, не попадется в ловушки зависимости, если не научился – будет втянут в бесконечную борьбу за чужую жизнь, в которой неизбежно проиграет свою свободу и самоуважение.

И теперь я могу сказать еще несколько слов о позиции терапевта в отношениях с зависимыми пациентами. Из состояния бессилия возможно два разрушительных для себя самого выхода: спасательство или самоуничижение. В случае «спасательства», я выбираю позицию всемогущества, когда я продолжаю делать то, что мне не по силам, игнорирую свои возможности и теряю энергию, обманываю себя и пациента, попадаю в «порочный круг» усталости и напряжения. В последнем случае я становлюсь либо «жертвой», либо «тираном» в отношении себя (и это повторяет то, что делают с собой сами пациенты). Игнорирование ограниченности своих сил и возможностей приводит к переживанию злости, желанию отомстить «неблагодарным», усталости. Бессилие перед веществом превращается в насилие над собой.

Конструктивный выход связан с переживанием своей усталости от повторяющихся, бесполезных действий, это позволяет принять решение о необходимости изменении своего поведения и расставания с пациентом (в данном случае – объектом зависимости самого терапевта), со всеми «вытекающими» отсюда чувствами. Выбирая второй путь, я выбираю позицию ответственности за себя, за свои чувства, за свои возможности, за свою честность (бывает, что именно эта позиция вызывает взрыв агрессии пациента, который считает, что его предают). В лучшем случае развития терапевтических отношений пациент принимает правду о себе и о терапевте, переживает потерю своих иллюзий в поддерживающей атмосфере, учится искать другие выходы для себя в трудных ситуациях, уже без наркотиков. Все самые тягостные чувства, связанные с переживанием бессилия, относятся к провалу попыток «всемогущего контроля», как со стороны пациента, так и со стороны терапевта.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

В заключении, хочу поделиться тем, что приносило пользу в отношениях с пациентами. Прежде всего, терапевт проявляет те качества, которые «в дефиците» у самого пациента: уверенность, сочувствие, искренность, открытость, уважение к другим людям, самоуважение, способность заботиться о себе, устойчивость к проявлениям агрессии и обесценивания. Терапевт в отношениях с пациентом устанавливает свои границы, помогая пациенту учиться жить вместе с другими и простраивать свои собственные.

Правила совместного пребывания обсуждаются заранее, за их нарушение следует «неотвратимая ответственность»: терапевт отстаивает свои условия работы, несмотря на агрессию пациента, принимает адекватные меры, восстанавливая свою власть, не унижая пациента. При этом терапевт сообщает, на каких условиях он готов вернуться к обсуждению взаимных претензий и построению отношений сотрудничества. Любое действие терапевта в отношении пациента должно быть ясным и обоснованным, чтобы у пациента не создалось впечатление, что его наказывают «как маленького», причем самым болезненным для него способом – отвержением и унижением. Просто пациент должен знать, как его действия влияют на других людей, какие они имеют последствия и постепенно учился соразмерять свои требования с возможностями отвечать за их последствия. Терапевту важно соблюдать баланс между авторитарностью и поддержкой: поддерживается все, в чем есть личная инициатива пациента, ведущая его к развитию и изменению своего поведения, требования относительно «обращения с проявлениями болезни» должны быть предельно жесткими, от этого зависит жизнь пациента. Последнее относится в большей степени к пациентам, уже сделавшим свой сознательный выбор в пользу выздоровления, и готовых «перепоручить» решения относительно поведения, опасного для выздоровления, тем, кто больше знает об этом (это могут быть другие пациенты, консультанты, терапевты).

Выздоровление от зависимости процесс долгий, в него входят несколько важных этапов, ступеней:

  • Переживание и принятие своего бессилия перед объектом зависимости.
  • Планирование своего собственного, отдельного от объекта будущего, основанного на своих способностях, интересах.
  • Восстановление функции самоподдержки, заботы о себе.
  • Восстановление ценностей своей жизни, обнаружение зоны своего телесного комфорта, отношений с людьми, теплых устойчивых социальных контактов, своей деятельности.
  • Постепенное принятие ответственности за свою жизнь.
  • Признание и принятие существования в мире других ценностей, помимо себя самого, принятие ограниченности своих возможностей и необходимости сотрудничества.

Зависимые разыгрывают классические позиции «жертвы», «спасителя» и «тирана»:

  • Жертва. Избегание агрессии прежде всего в свой адрес, страх агрессии, переживание ее как жестокое отвержение, проекция своего страха отвержение и собственная неспособность проявлять агрессию, манипулирование с помощью беспомощности, которая сама провоцирует других делать то, что надо «жертве» без риска получить отказ на прямую просьбу. Здесь тоже проекция. «Жертва» сама очень не любит, когда ее о чем-то просят и вынуждают тратить свои силы и время. Заслуживание любви, стремление быть очень хорошей, чтобы получить награду в виде уважения и заботы, о которых опять-таки не смеет попросить. Здесь тоже проекция своего презрения к другим и манипулятивного отношения к ним как к вещам, а не людям. Основная выгода – все могут сделать за нее, а значит и ответственность за последствия будут не на ней. Она всегда хорошая и не виновная. Для «жертвы» ответственность означает вину. И здесь проекция своей склонности обвинять других в том, что они ей не додают, а должны дать, она же всем своим видом показывает, что нуждается. И быть вместе, и пользоваться другим, и ничего в это не вкладывать.
  • Тиран. Пугать, обесценивать других, утверждая именно этим свою власть, а не личными достижениями, которых нет. Требовать от других, запугивая их. Выгода: не сталкиваться со своими страхами и некомпетентностью, которые могли бы проявиться в реальной деятельности, а конкурировать, запугивая других своей агрессией.
  • Спасатель. Чувство вины выжившего. Избегание переживаний слабости, зависимости, нуждаемости, а так же агрессии, ненависти. Манипулирование всемогуществом, трудности истинной эмпатии и подавление своего страха перед агрессором и стыда за свой проигрыш в собственной борьбе со своим «тираном». Теперь он борется с чужим «тираном», помогает «жертве», что помогает ему не встречаться со своим «тираном».

Каждый из них избегает определенного переживания, бессилен перед ним, то есть не обладает способами совладания с этим аффектом, здесь провал в самоподдержке. Для выхода из своего тупиков необходимо подойти к ним, к бессилию перед этими чувствами и обратиться за помощью, позволить себе зависимость, опору на партнера. С помощью этой опоры вернуть себе избегаемое переживание, научиться с ним справляться и использовать как регулятор в контакте, как сигнал о фрустрированных потребностях, которые необходимо удовлетворить, а не сигнал опасности и бегства.

Для манипулирования отношениями с терапевтом и «сталкивания» его с веществом, наркоман использует следующие манипуляции. Основная манипуляция зависимого – это перекладывание ответственности за свое употребление с себя на окружающие обстоятельства, то есть предъявление убедительных фактов, подтверждающих вынужденность употребления веществ, в результате чего человек занимает совершенно пассивную и беспомощную позицию, позицию жертвы, не владеющей ни ситуацией, ни своей жизнью.

Состояние неуспеха в лечении и связанные с ним негативные чувства терапевтов провоцируются стремлением пациента избежать этих переживаний, заставить терапевта «чувствовать то, чего сам пациент избегает чувствовать». И это одна из самых распространенных манипуляций клиента. Пусть терапевт мучается бессилием из того, что никак не может «повлиять» на клиента, а клиент будет оставаться слабым, «жертвой», уже не только своей зависимости, но и неуспешности терапевта. Это поможет вынудить терапевта «спасать», сочувствовать, одновременно пребывая в состоянии смутной вины перед клиентом за свой неуспех, и не чувствовать своего бессилия перед веществом, а вместо этого переживать свое торжество над терапевтом. Кроме того, это значит, что клиент может продолжать употреблять, так как никто и ничто его не может «спасти», он просто «обречен» на свою зависимость. Неудачные, но настойчивые попытки терапевта, приводящие его к истощению и бессилию, «что-то сделать для клиента» становится разрешением и оправданием дальнейшего употребления. Таким образом, клиент из «жертвы» превращается в «тирана» для «спасающего» терапевта, сам избавляется от негативных чувств, связанных с переживанием своей беспомощности, своего бессилия, одновременно фрустрируя терапевта или врача в попытках его «спасти».

Теперь, когда его попытки «спасти» наркомана не удались, терапевт бессилен. В этой игре за то, кто же будет чувствовать бессилие, терапевт проиграл потому, что между ним и клиентом существует негласный уговор – запрет на проявление агрессивных чувств к клиенту – «жертве», потому что «ему и так плохо». Если терапевт решает проявить агрессию и отказать в дальнейшем «спасательстве», тогда ситуация манипулирования может измениться. Клиент из пассивно-агрессивного может превратиться в явно агрессивного и начать прямую нарциссическую атаку на терапевта, действия которого угрожают стабильности жизни наркомана. Здесь у наркомана существуют стереотипные ожидания, что он может испугать терапевта, унизить его и таким образом «вернуть в удобные рамки». Для терапевта, чтобы справиться с этой агрессией, важно обладать устойчивым самоуважением и четкими границами, быть способным прекратить контакт, когда он станет невыносим для терапевта, причем не бегством, а ясным сообщением, что такое общение невозможно для него и что он готов вернуться, когда клиент прекратит свои оскорбления и будет готов обсудить происходящее, а пока клиент сам приостанавливает свое лечение.

Еще один способ манипулирования – провокация конкуренции. Клиент демонстрирует готовность лечиться, только у него все плохо получается и он очень просит помочь ему. И в этой точке взаимодействия с пациентом есть большая опасность вступить с ним в конкуренцию за его собственную жизнь, то есть развить деятельность, демонстрирующую способности терапевта или врача помогать, чтобы самому избежать переживания этого самого бессилия. Провокация конкуренции – это еще один характерный способ взаимодействия пациентов друг с другом и с теми, кто их «лечит». Точно так же, как пациенты «сплавляют» свое бессилие терапевтам, они сопротивляются лечению, провоцируя конкуренцию между специалистами за то, кто является лучшим терапевтом, и кто умеет «лучше лечить». Наркоманы провоцируют конкуренцию и между родственниками, и между своими близкими и терапевтами, и между друзьями и родственниками, и между участниками группы – везде, где смогут. Смысл таких действий – столкнуть людей, заинтересованных в их жизни, чтобы они боролись друг с другом, а сам зависимый избежал бы столкновения со своим бессилием перед веществом. Пока внимание отвлечено от него самого, наркоман может передохнуть. Еще одна манипуляция – самоизоляция из общества, позиция больного.

Отдельно стоят манипуляции, используемые зависимыми в отношениях с коллегами в реабилитационной работе. Чаще всего это смешение профессиональной позиции и личных отношений. Зависимый коллега будет стараться рабочие отношения с независимым партнером, в которых он изначально чувствует себя «снизу», перевести в личные отношения, особенно с женщинами, где он мог бы доминировать. Если независимый партнер позволяет «выбить» себя в личные, особенно сексуальные, отношения, становится совершенно невозможно поддерживать рабочее сотрудничество, зависимый любые профессиональные требования начинает воспринимать как личные «наезды» и реагировать саботажем этих законных требований. Поэтому в работе с зависимыми коллегами просто необходимо воздерживаться от флирта и сдерживать свои реакции на них как на противоположный пол. Как только зависимый увидит, что на него не реагируют как на сексуальный объект, он прекратит свои действия, сочтя такое игнорирование унизительным для себя. И будет искать другие способы манипулирования.

Основной вопрос, решаемый зависимым человеком – это вопрос о власти, кто кого будет контролировать в существующих отношениях. Это тот вопрос, который зависимый постоянно решал в отношениях с веществом. Он проиграл веществу, чувство проигрыша и унижения осталось, свое бессилие осталось не принятым по сути, и тогда этот вопрос оживает в отношениях с другими людьми. Зависимый стремится отыграться, контролируя других так, как его самого контролировало вещество. Это единственный способ вернуть себе самоуважение, разрушенное в борьбе с веществом и «подпорченное» самой позицией пациента. Собственно, выздоравливающему человеку совершенно нечем гордиться в своей жизни, кроме того, что он «завязал». Он стремится игнорировать тот факт, что независимые люди за то время, что он употреблял, многого успели достигнуть, и вообще не прибегали к такому способу бегства от своих проблем. Уже одним этим они «лучше» зависимого. И эти достижения, и сохраненное время и здоровье, и вообще отсутствие опыта такого обесценивания себя и своей жизни у независимых людей часто остается предметом более или менее осознаваемой зависти к ним. С этими переживаниями зависимый поступает так, как умеет: проецирует свою зависть и обиду на независимых и превращает свои недостатки в свои достоинства, начиная гордиться тем опытом, которого, вообще-то, стоит больше стыдиться. Зависимый гордится тем, что он «завязал», но игнорирует то, что раньше начал употреблять. Когда зависимый перестает употреблять, он теряет единственный механизм защиты от своих негативных чувств и переживания ничтожества – анестезирование себя веществом, и остается один на один с правдой о себе. Не работая с этой правдой, так и не приняв ее как часть своей жизни, зависимый оставляет ее себе как предмет тайного самоуничижения и самообесценивания и остро нуждается в каком-то мостике во всемогущество вместо вещества. Этим «мостиком» и становится гордость за то, что он «завязал», с которой он носится как с писаной торбой. Как это не цинично, но в ответ на гордость зависимого «Я ТАКОЕ пережил, что вам и не снилось» всегда можно сказать, что за то время, что он ПЕРЕЖИВАЛ, вы успели выучиться, начать работать, стать профессионалом, завести друзей, семью и т. д.

 

Резюме.

  • Зависимость – это подавление своей агрессии и своих потребностей, чтобы избежать переживания страха, стыда, вины, одиночества. Это так же отсутствие адекватной заботы о себе плюс неумение просить о помощи и принимать ее. Это потеря контроля, похмелье, сужение интересов.
  • Необходимость сознавание своей фрустрированной потребности «Хочу» и запрета на ее реализацию «Не могу…», как звучит запрет, каково наказание за его нарушение (то есть сознавание и проработка интроекта).
  • Необходимость сознавания своего прерванного движения к поддержке «Я бы попросил тебя о помощи, но не могу, потому что …».
  • Работа в двух направлениях: расширение возможностей в существующем контакте (восстановление чувствительности и агрессии), способность прерывать нежелательный контакт (проработка страха потери).
  • Основная психологическая задача – восстановление постоянства объекта привязанности, то есть способности сохранять отношения в конфликтах и разочарованиях с объектом, интеграция амбивалентных чувств сначала по отношению к другому, а потом по отношению к себе.

Сидорова Татьяна | Бессилие: сдаться, чтобы выжить

Лене Волковой, Лене Бурцевой, Тиграну и Ане – огромная благодарность.

 

Внутренняя пустота. Эти слова часто используют, когда говорят об особенностях душевного мира химически зависимых пациентов, в частности наркоманов. Что это означает? В чем проявление этого феномена? Хочу сразу оговориться, что я буду говорить о моем собственном эмоциональном и профессиональном опыте работе, так что эти соображения совершенно не претендуют на абсолютную точность или научность. Подтолкнуло меня к написанию этой статьи желание поделиться своим опытом и чувствами, и тот факт, что оно часто возникает после работы с этими пациентами. Желание сказать кому-то, что со мной сейчас, когда встреча с пациентом закончилась, желание быть услышанной, побыть вместе…

Начну с того, что остается после работы (особенно это характерно для работы с наркоманами): усталость, удивление, а еще довольно часто смесь из раздражения, отчаяния, страха, иногда — надежды — все то, что называется словом бессилие. Бессилие перед болезнью, которая разрушает их здоровье, отношения, жизни, перед страхом, который сопровождает их ежедневно, перед напряжением, которое в любую минуту может погнать их обратно в употребление, перед болью, с которой справиться могут только они сами и которую не облегчит никто.

И, конечно, свое собственное бессилие. Свой гнев, разочарование, своя печаль и надежда. И каждый раз это начинается заново: помочь прожить только сегодняшний день, увидеть в себе разрушительное действие болезни и обрести смелость признать это, чтобы остаться «чистым», обратить к ценностям, которые есть уже сейчас, самой принять слабость и ограниченность своих сил перед их зависимостью, отпустить, попрощаться и уйти в свою жизнь, удивляясь своей свободе.

Эта работа требует много сил при очень небольшой отдаче. Процент выздоравливающих мал, а сами пациенты, в силу их личностных особенностей, склонны обесценивать помощь других людей, способность к благодарности у них развивается медленно, по мере постепенного «взросления» пациента.

Кстати, по поводу благодарности. Мне кажется, что в реальной терапии ни один терапевт не может быть «свободен» от собственной чувствительности к такому проявлению клиента, как чувство благодарности, так же, как и к его отсутствию. Это такой «контрперенос», от которого как раз здорово «не быть свободным», если конечно, мы относимся к своей деятельности как к нечто большему, чем к простому манипулированию чувствами клиента (то есть и своими тоже). Я не буду сейчас вдаваться в обсуждение тонкостей трансферентных отношений, хочу только сказать, что никакие деньги (опять же, на мой вкус) не оплатят того душевного труда, вложенного в работу с химически зависимыми пациентами, без которого ваш контакт с пациентом либо вообще не состоится, либо не станет для него настолько новым, чтобы пациент хотя бы заметил, что рядом с ним есть кто-то еще, кроме таких же, как он, химически зависимых. Именно в силу того, что даже самые высокие ставки не служат полной компенсации разочарованиям и терпению, терапевт оказывается более чувствительным к проявлениям благодарности пациентов, она как-то «уравновешивает», или наоборот, «раскачивает», межличностный «обмен энергией» между пациентом и терапевтом.

В работе с наркоманами я отметила еще одну особенность: для установления терапевтического контакта, для сотрудничества пациента необходима честность и открытость терапевта. Мысль вроде бы не новая, однако, в этой работе честность терапевта имеет особое значение. О терапевтической позиции я скажу подробнее чуть позднее, сейчас я хочу обратить внимание на то, что терапевт добивается успеха только оставаясь живым и заинтересованным, пациенты моментально улавливают фальшь, скуку и безразличие в свой адрес и реагируют агрессией в той или иной форме: обесценивание, хамство, игнорирование, саботирование заданий, эмоциональная недоступность. И в этом они очень похожи на «трудных» подростков, с их непосредственностью, трудностями контроля за своим поведением и эмоциями, с особой чувствительностью, ранимостью, требовательностью, связанными с хронической неудовлетворенностью базовых потребностей каждого человека – в безопасности и близости.

Так что работать с химически зависимыми пациентами «не вовлекаясь» и трудно, и малоэффективно, к тому же может просто «провалить» терапевтический процесс.

И это понятно. Главный дефицит в жизни выздоравливающего наркомана связан с отсутствием доверия к миру и, как следствие, к самому себе. Причем в данном случае доверие означает самые простые «вещи»: предсказуемость и адекватность реакций окружающих на его поведение и чувства, ясность и устойчивость позиций людей в отношениях с пациентом, способность их к эмпатии и внимательная заинтересованность в том, что происходит в жизни пациента. Кроме того, «особым успехом» в другом человеке пользуется способность владеть своими чувствами, оставаться чувствительным, заинтересованным, вовлеченным в происходящее вокруг, переживать и радость, и печаль – весь диапазон чувств и при этом не быть поглощенным эмоциями, не становиться их рабом настолько, чтобы подвергать риску разрушения и неуправляемости свою жизнь. Особое значение имеет умение другого переживать такие сильные и потенциально разрушительные чувства как гнев, страх, обида, печаль, поэтому каждый раз, когда терапевт позволяет себе жить, то есть чувствовать, в присутствии пациента, он дает ему возможность надежды и оказывает огромную поддержку, показывая, как это можно переживать, не нанося излишнего ущерба ни себе, ни окружающим.

И сейчас есть смысл задуматься, что можно называть успехом в работе с химически зависимыми пациентами, что вообще в наших силах, на что мы можем повлиять и чему научить.

Наркоман – пограничная личность, особенностями которой являются диффузная идентичность, примитивные механизмы защиты, нарушения тестирования реальности, кроме того у них присутствуют неспецифические признаки слабости Эго: низкая способность к сублимации, низкая толерантность к тревоге, быстрый регресс поведения на более раннюю стадию развития в стрессовой ситуации. Психотерапия – это процесс «подращивания» пациента с того момента, когда употребление веществ практически остановило его эмоциональное развитие. Останавливаясь в употреблении веществ, изменяющих сознание, человек как бы оказывается в той точке своего психологического развития, с которой началось употребление, и здесь мы видим неустойчивость самооценки, недостаток самоуважения, неспособность переносить напряжение, тревогу, то есть неспособность позаботиться о себе, прежде всего о своем психологическом благополучии, недоверие к миру, переживание его как опасного и часто враждебного, а себя как беспомощного, уязвимого, никому не нужного и не интересного. Переживание опасности внешнего мира связано и с тем, что пациент не очень хорошо понимает, где начинаются и заканчиваются его возможности влияния на окружение, что он вообще может сделать и что могут сделать по отношению к нему, то есть выздоравливающий наркоман слабо различает свои границы и границы других и часто испытывает затруднения в их простраивании и обозначении. Обозначение же другими своих границ может восприниматься им как агрессия в его адрес просто потому, что это как-то ограничивает его сиюминутные, импульсивные желания.

Употребление химического вещества всегда выполняет защитную функцию, предохраняет психику от «перегрузок», с которыми сталкивается человек в своей жизни, однако цена такой защиты оказывается чрезвычайно высока — утеря самой этой реальности и самого себя, причем как в прямом, так и в переносном смысле. Наркомания болезнь смертельная, наркоманы умирают, калечатся, попадают в тюрьмы, сходят с ума. При этом от самих наркоманов часто можно услышать, что им «все равно, что с ними будет», «наркоман смерти не боится». Это одновременно и правда, и неправда. Правда в том, что эти люди действительно плохо сознают происходящее с ними, не способны планировать свои поступки и предвидеть их последствия, задумываться о своем будущем, вовремя почувствовать сигналы опасности, обращаться за помощью, то есть испытывают большие трудности в осуществлении заботы о себе. Неправда заключается в том, что речь идет не об отсутствии страха смерти, а об отсутствии ценности собственной жизни, непонимании того, зачем им жить, кто они, что они могут, как избежать непереносимой боли, страха, одиночества и сделать собственную жизнь приятной. Каждый наркоман – один во всем мире, и если он что-то и знает наверняка, так это то, что от этого одиночества нет другого спасения, кроме вещества, которое просто уничтожит все, что причиняет беспокойство. И когда я говорю о «внутренней пустоте» наркомана, я имею ввиду эту совокупность черт: обесценивающее отношение к себе и к жизни вообще, отсутствие надежных опор, будь то значимые связи с другими людьми, интересы или деятельность, хаотичность самой жизни, одиночество, страх, неспособность позаботиться о себе, постоянная нуждаемость в ком-то или чем-то, заполняющим его снаружи и организующим его жизнь. Я вовсе не имею ввиду, что любой наркоман, особенно начавший выздоравливать и уже прекративший постоянную наркотизацию, это «опустившийся тип», без социальных связей, родственников или работы. Поражает то, как легко и неотвратимо все это обменивается на возможность моментального облегчения, которое дает наркотик, как мало значим смертельный риск возвращения «обратно», как мало «внутренних зацепок», не разменянных ценностей остается за время употребления.

Болезнь тесно переплетена с личностью. Это проявляется, прежде всего, в том, что психологические личностные защитные механизмы используются человеком для оправдания и поддержания своего употребления, то есть ввода в организм чуждого ему химического вещества, которое изменяет биологическое функционирование самого организма.

Основная манипуляция зависимого – это перекладывание ответственности за свое употребление с себя на окружающие обстоятельства, то есть предъявление убедительных фактов, подтверждающих вынужденность употребления веществ, в результате чего человек занимает совершенно пассивную и беспомощную позицию, позицию жертвы, не владеющей ни ситуацией, ни своей жизнью.

Любая эффективная программа реабилитации начинается с принятия человеком ответственности за свою жизнь и выздоровление, то есть с признания того факта, что только он сам принимает решение употреблять ему дальше вещества или не употреблять.

Реабилитационные программы, в основе которых лежит 12 шаговая модель, предполагают признание и принятие зависимым человеком своего бессилия перед веществом, то есть свою полную невозможность контролировать процесс употребления, сам его факт, а так же количество употребляемого вещества, прогнозировать последствия своего употребления, которые постепенно разрушают его жизнь и личность. Принятие своего бессилия означает, что любой контакт с веществом приведет к возобновлению систематического употребления, дальнейшему разрушению жизни, то есть полному проигрышу в конкуренции с веществом, и единственный способ сохранить себя и свою жизнь — отказаться от заведомо проигрышной борьбы, то есть полностью исключить вещество из своей жизни.

Принятие своего бессилия, а значит полный отказ от вещества, процесс часто длительный и трудный. Отказ о вещества предполагает изменение всей жизни человека, его социальных связей, перестройку личности, которая учится опираться на свои собственные ресурсы и помощь других людей в разрешении своих проблем, выработку новых защитных механизмов и незащищенность от всех тех эмоциональных переживаний и кризисов, потерь, расставаний, успехов и радостей, которыми наполнена жизнь каждого человека. Принятие бессилия означает и отказ от идеи существования «конечного спасителя», который всегда сделает и решит за человека его «неразрешимые, невыносимые» проблемы и сможет сделать его счастливым раз и навсегда, щедро одарит тем теплом и безопасностью, которых так мучительно не хватает. Сознавание и переживание своего бессилия перед веществом, которое разрушает жизнь и меняет сознание становится и основой для дальнейшего роста личности еще и потому, (помимо социальной реабилитации и восстановления человеческих связей), что пациент впервые сталкивается с ограниченностью любых человеческих сил, с необходимостью принятия того, что его окружает, каким бы болезненным и нежелательным оно ни было, проходит через переживания гнева, разочарования, отчаяния и выживает, становясь увереннее, сильнее, постепенно развивая то, что в психотерапии называют опорой на себя. Это чувство опоры становится ресурсом для выживания в последующих кризисах укрепления трезвости и личностного развития.

Ответственность за себя – это то, о чем можно долго и красиво говорить, чем можно гордиться, приводя примеры собственных выборов, но что наиболее трудно реализовать, особенно в острых жизненных ситуациях, когда от собственного поступка и решения зависят значимые отношения и благополучие. У зависимого человека есть универсальный способ избегания ответственности – употребление вещества, которое меняет состояние, а не ситуацию – и он его просто так не отдаст, личность будет защищать болезнь, ставшую для нее «костылем».

Основной «прием» сопротивления болезни на раннем этапе реабилитации – это манипулирование самим переживанием бессилия. Человек, желающий прекратить употребление, но постоянно «срывающийся», объясняет это невозможностью справиться с тягой, то есть своим бессилием, и каждый раз, обращаясь за помощью и сочувствием к окружающим, фактически умножает для себя доказательства невозможности прекращения употребления, отсутствия эффективной помощи. При этом сам зависимый не делает ничего или почти ничего для избегания контакта с веществом, то есть продолжает оставаться с ним в «конкурентных» отношениях. Всякое же привлечение его внимания к собственным действиям воспринимается как агрессия, вызывает обиду «и так достаточно несчастной жертвы», позволяя «с горя», что больше свойственно алкоголикам, или «из мести», что чаще делают наркоманы, продолжить употребление, что вызывает очередной всплеск отчаяния или гнева близких зависимого. (Если говорить языком гештальттерапии, то зависимый прерывает контакт с собой и окружающими с помощью проекции агрессии или отвержения, будучи неспособным выдержать напряжение, связанное с развитием цикла контакта, в психоанализе это взаимодействие может быть описано как проективная идентификация). Таким образом, формально и легко признанное бессилие становится инструментом манипулирования. (Понятно, что истинное принятие бессилия в случае продолжения употребления означало бы отказ от дальнейшей помощи и ответственный выбор своей дальнейшей гибели от наркотиков. Ну, раз уж ничего нельзя поделать…).

Если же человек действительно «созрел» для сознательного отказа от употребления и готов прикладывать усилия для поддержания трезвости, можно обнаружить на первый взгляд парадоксальную ситуацию: то самое бессилие, которое легко принималось в употреблении теперь отвергается. Зависимый человек всячески избегает сталкиваться со своими чувствами и поступками, связанными с проявлением его бессилия, вспоминает о «хороших денечках», игнорирует помощь, уверяет себя и других, что он может справиться со своими проблемами сам, что он не такой наркоман, как все, которым нужно «копание» в себе. Так внешняя конкуренция с веществом (употребление), становится внутренней, по сути своей не меняясь – основные идеи о собственной исключительности, возможности когда-нибудь контролируемого, безопасного употребления остаются те же. Теперь принятие своего бессилия перед веществом становится психологически не выгодным, то есть мешающим употреблению. Теперь принятие бессилия означает сознавание того факта, что любой «контакт» с веществом заканчивается его «победой» и ставит пациента перед необходимостью сознательного и ответственного выбора: жить с наркотиком или без него, иметь дело с последствием своих поступков, самому управлять своей жизнью. Признание своего поражения в этой «борьбе» с веществом открывает путь к спасению.

Прекращение употребления означает совсем другой способ жизни, забытый или почти незнакомый: напряжение, систематическую деятельность, разумные и необходимые самоограничения, обнаружение рядом с собой огромного мира, наполненного чужими желаниями, такими же настойчивыми, как и свои собственные. Это трудно, если жизнь остается пустой и переживается с позиции беспомощности, «жертвы обстоятельств». Это возможно, если человек «вкладывает» все свои силы в поиск новых путей существования и не теряет надежду.

Поэтому восстановление личности от последствий употребления начинается с восстановления главных человеческих ценностей – безопасности, собственной жизни, отношений, своего труда.

Особенности химически зависимых людей бывает трудно понять, еще труднее принять, это порождает то самое бессилие, уже самого терапевта, работающего с этими пациентами, которое вынуждает «работать на износ», переживать острое разочарование, уставать, крадет личное время, душевные силы, надежду, если не бывает во время распознано и принято как выражение реальной ограниченности своих возможностей в помощи наркоманам.

Так же, как самим пациентам трудно бывает признать свое бессилие перед веществом и принять его, так же и терапевту бывает трудно смириться с невозможностью «спасти», «вытащить» всех, кого он хочет. Для терапевта это может означать его некомпетентность, слабость, а так же страх и унижение, «проигрыш». И здесь очень важно замечать, как пациенты втягивают терапевта в «свою игру», где идет счет побед и поражений, где существует жесткая конкуренция и за вещество, и с веществом, что означает выживание или гибель. Одна из типичных «ловушек», в которую попадает терапевт, это переживание собственного всемогущества перед «жертвой» наркотика. И пациенты прекрасно умеют пользоваться этим «приемом», занимая позицию «жертвы», провоцируя терапевта «спасать» их и тем самым перекладывая ответственность за свое выздоровление на терапевта, который может «справиться», а может и «не справиться». При этом они «высаживают» терапевта на «всемогущество» самым простым и действенным способом – предоставляя огромный «кредит доверия» своему «спасителю». Такое «доверие» конечно же хочется оправдать. И терапевт оказывается в безвыходной для себя ситуации: он, будучи таким же бессильным перед веществом, как и его пациенты, начинает вести себя так, как будто он может справиться с зависимостью пациента, то есть фактически, проконтролировать его жизнь, победить наркотик. Конкуренция между веществом и пациентом становится конкуренцией между веществом и терапевтом. Нередко сам пациент вступает в конкуренцию с терапевтом на стороне наркотика, стараясь своим поведением поставить терапевта в ситуацию бессилия. В этом случае пациент заставляет терапевта переживать то, что он сам чувствует в отношении своей зависимости. И тут очень важно показать другой способ переживания бессилия, «сдаться» в этой конкуренции, признать ограниченность своих возможностей влиять на жизнь и употребление другого человека. Со всем гневом, разочарованием, сожалением, болью, печалью, но отойти в сторону, предоставив пациенту одному «наслаждаться» своей «победой» и тем сомнительным выигрышем, который он получает. Часто бывает, что этот выигрыш – именно то, чего пациент и добивался – употребление, отчужденность, псевдонезависимость, иллюзорный мир вместо реального. И в этом реальность терапевта, работающего с химически зависимыми людьми.

И теперь я могу сказать еще несколько слов о позиции терапевта в отношениях с зависимыми пациентами. Из состояния бессилия возможно два разрушительных для себя самого выхода: спасательство или самоуничижение. В случае «спасательства», я выбираю позицию всемогущества, когда я продолжаю делать то, что мне не по силам, игнорирую свои возможности и теряю энергию, обманываю себя и пациента, попадаю в «порочный круг» усталости и напряжения. В последнем случае я становлюсь либо «жертвой», либо «тираном» в отношении себя (и это повторяет то, что делают с собой сами пациенты). Игнорирование ограниченности своих сил и возможностей приводит к переживанию злости, желанию отомстить «неблагодарным», усталости. Бессилие перед веществом превращается в насилие над собой.

Конструктивный выход связан с переживанием своей усталости от повторяющихся, бесполезных действий, это позволяет принять решение о необходимости изменении своего поведения и расставания с пациентом (в данном случае – объектом зависимости самого терапевта), со всеми «вытекающими» отсюда чувствами. Выбирая второй путь, я выбираю позицию ответственности за себя, за свои чувства, за свои возможности, за свою честность (бывает, что именно эта позиция вызывает взрыв агрессии пациента, который считает, что его предают). В лучшем случае развития терапевтических отношений пациент принимает правду о себе и о терапевте, переживает потерю своих иллюзий в поддерживающей атмосфере, учится искать другие выходы для себя в трудных ситуациях, уже без наркотиков. Все самые тягостные чувства, связанные с переживанием бессилия, относятся к провалу попыток «всемогущего контроля», как со стороны пациента, так и со стороны терапевта.

В этой статье я не буду касаться психоаналитического взгляда на зависимость и обсуждать защитные механизмы пограничных личностей – все это можно найти в специальной литературе. В заключение хочу поделиться тем, что приносило пользу в отношениях с пациентами. Прежде всего, терапевт проявляет те качества, которые «в дефиците» у самого пациента: уверенность, сочувствие, искренность, открытость, уважение к другим людям, самоуважение, способность заботиться о себе, устойчивость к проявлениям агрессии и обесценивания. Терапевт в отношениях с пациентом устанавливает свои границы, помогая пациенту учиться жить вместе с другими и простраивать свои собственные. Правила совместного пребывания обсуждаются заранее, за их нарушение следует «неотвратимая ответственность»: терапевт отстаивает свои условия работы, несмотря на агрессию пациента, принимает адекватные меры, восстанавливая свою власть, не унижая пациента. При этом терапевт сообщает, на каких условиях он готов вернуться к обсуждению взаимных претензий и построению отношений сотрудничества. Любое действие терапевта в отношении пациента должно быть ясным и обоснованным, чтобы у пациента не создалось впечатление, что его наказывают «как маленького», причем самым болезненным для него способом – отвержением и унижением. Просто пациент должен знать, как его действия влияют на других людей, какие они имеют последствия и постепенно учился сораизмерять свои требования с возможностями отвечать за их последствия. Терапевту важно соблюдать баланс между авторитарностью и поддержкой: поддерживается все, в чем есть личная инициатива пациента, ведущая его к развитию и изменению своего поведения, требования относительно «обращения с проявлениями болезни» должны быть предельно жесткими, от этого зависит жизнь пациента. Последнее относится в большей степени к пациентам уже сделавшим свой сознательный выбор в пользу выздоровления и готовых «перепоручить» решения относительно поведения, опасного для выздоровления тем, кто больше знает об этом (это могут быть другие пациенты, консультанты, терапевты).

Я заканчиваю писать, а в голове продолжают крутиться мысли, о том, что уже сказано и что еще только пытается стать сформулированным, остались и чувства, которыми хочется делиться, в том числе и радость, и надежда и смешанное с удивлением восхищение при встречах с бывшими пациентами, успешными, красивыми, молодыми…Я благодарю всех тех, кто помогал и помогает мне узнавать себя, пациентов, без чьей дружбы и теплого отношения и эта статья, и многое из того, что я знаю и умею сегодня, могли бы и не состояться.

Сидорова Татьяна | «Спасательство»: внутренний мир снаружи

В этой статье я буду говорить об отношениях зависимости, в которых один просит о помощи, но не использует ее, а другой продолжает оказывать эту помощь, несмотря на то, что она оказывается бесполезной. Того, кто просит, я буду называть «жертвой» (обстоятельств, другого человека-«тирана», собственных ошибок – всего того, что причиняет мучения и с чем невозможно справиться…), а того, кто готов оказывать помощь – «спасателем».

Само движение по полюсам «тиран» — «жертва» — «спасатель» давно описано в литературе, как и феномен «жертвы». Я в двух словах напомню их суть, а в данной статье меня интересует происходящее именно со «спасателем».

Феномен «жертвы» начинает существовать в тот момент, когда человек сохраняет контакт с партнером ценой нарушения своих границ, подавления своих чувств и потребностей в угоду потребностям партнера, накапливает обиды и разочарования, переживает полную беспомощность что-либо изменить в этой ситуации. Вместо того, чтобы  прямо сообщить партнеру о своем недовольстве, «жертва» молчит и  терпит, однако, со временем негативных чувств накапливается столько, что их трудно удерживать внутри себя, и тогда «жертва» ищет кого-то третьего, кому можно пожаловаться на свою несчастную жизнь. Этим «третьим» и оказывается «спасатель», от которого ожидается сочувствие и понимание такое же бесконечное, как и муки «жертвы». Партнер, на которого «жертва» жалуется, предстает настоящим злым «тираном», в отношениях с которым она совершенно беспомощна, а значит вся ответственность за улучшение ее состояния ложится на кого-то третьего, который просто не сможет жить спокойно и бездействовать, видя чужие страдания.

И этот третий принимает на себя функции избавителя и защитника, «спасателя» одним словом.

«Спасательство» отличается от обычной помощи тем, что «спасатель» не может сказать «нет», отказаться, защитить себя от чужих требований, он продолжает помогать, когда уже  болен или истощен, то есть ценой разрушения собственных границ и потери чувствительности к своим сигналам утомления. Это неминуемо приводит его к страданиям, ощущению себя «жертвами» того, кому он так самозабвенно стремился помочь. К своему удивлению «спасатель» постепенно становится «жертвой» предъявляемых к нему невыполнимых просьб и требований, а недавняя «жертва» приобретает черты «тирана» в своем неумолимом стремлении получить – таки помощь.  Приходя к психотерапевту, такие «спасатели» жалуются на хроническую усталость, подавленность, беспомощность, раздражение или злость, требуют к себе повышенного внимания, обижаются на «непонимание» их терапевтом, но почти никогда не говорят о своих негативных чувствах к терапевту, предпочитая страдать. Точно так же они практически никогда не говорят о своем недовольстве тем людям, кого они «спасают», и от которых устают. Их поведения в терапии повторяет поведение тех, кого они «спасают»: избегание всего, что может быть воспринято как агрессия.

По сути, между «жертвой» и «спасателем» происходит  длительное круговое взаимодействие: один жалуется, другой пытается помочь, первый одно за другим отвергает возможные решения своей проблемы, второй предлагает следующие способы ее решить, оба устают, оба недовольны друг другом, но молчат об этом.

Обычная ситуация: женщина жалуется, что мужчина невнимателен к ней, перегружает ее обязанностями, оскорбляет ее и в перспективе вообще планирует расстаться. Однако, она продолжает жить с ним, заботиться о нем и хочет найти в себе силы продолжать все это. Терапевт выслушивает поток жалоб, которые заканчиваются одним и тем же «Он без меня не сможет», «Я чувствую себя хоть кому-то нужной» и так далее, с небольшими вариациями. Терапевт предлагает несколько вариантов разрешения этой ситуации, ни один из которых клиенту не подходит, и оба оказываются в тупике: терапевт уже истощил свой запас вариантов растерян и раздражен, а женщина отвергает все предложения и продолжает просить о помощи.

Каковы движущие силы этого вращения?

Каждому, кто не вовлечен в это противостояние, легко заметить, что ни «жертва», ни «спасатель» не выражают прямо недовольство друг другом (именно это мешает остановиться одному в жалобах, а другому в оказании помощи), вся их злость обращена к «внешнему врагу», на которого жалуется клиент. Такая позиция помогает обоим исключить агрессию из контакта между ними и «сместить» ее на «тирана». Очевидно, и для «жертвы», и для «спасателя» агрессия – запретное чувство.

Всем известно, что если в каком-то деле нет своего личного интереса, никто не станет в него ввязываться. Легко предположить, что в заботе о «жертве» «спасатель» делает что-то и для себя тоже.

Если поинтересоваться чувствами «спасателя», то выяснится, что ему очень жалко «жертву»: она беспомощна, унижена, одинока, просит о помощи, явно нуждается в любви и заботе. «Спасатель» же напротив чувствует себя сильным, уверенным, значимым. По мере развития отношений чувство уверенности «спасателя» тает, зато нарастает тревога и отчаянная решимость «довести дело до конца». «Спасатель» перестает замечать свои чувства: усталость, раздражение, одиночество, беспомощность, переживание своей малоценности, порожденные бесплодными попытками помочь «жертве».

С одной стороны, эти  чувства не могут исчезнуть в никуда. С другой стороны, «спасатель» предпочитает их не переживать. Как можно избавиться от того, с чем в себе не хочется сталкиваться? Куда его «деть»? Конечно, спроецировать на партнера по общению, в данном случае, на «жертву». Таким образом, чтобы «спасать» и дальше, то есть продолжать лишать себя чувствительности в области этих переживаний, человек начинает приписывать свои реальные и вполне обоснованные переживания «жертве», совершенно «забывая» проверять: а каково «жертве» в данный момент на самом деле.

А на самом деле, чем больше «спасатель» вовлекается в удовлетворение потребностей «жертвы», тем спокойнее и лучше она себя чувствует, однако, предусмотрительно не стремится демонстрировать это «спасателю».

Помимо  этого, вполне естественно, что обиженное существо оживляет собственные обиды и гнев «спасателя» на всех тех, кто в прошлом заставил его самого страдать от одиночества или унижения. Либо силы обиды и гнева «спасателя» оказалось тогда недостаточно для самозащиты, либо его попытки защитить себя оказались жестко осужденными, того хуже, наказанными отвержением, а слабость не вызвала сочувствия и поддержки, только чувство унижения. В этих обстоятельствах гнев и самозащита «запомнились» как бесплодные и бессильные, опасные, угрожающие самым значимым отношениям, без которых невозможно выживание. Почему так вышло – секрет жизненной истории каждого отдельного «спасателя»,  результатом же этого стал страх проявлять агрессию в значимых отношениях и нечувствительность к своей слабости.

Если своя слабая и беспомощная часть «помещается» в «жертву», то своя обиженная, агрессивная, часть оказывается спроецированной на чужого «тирана». Теперь с ней можно иметь дело, то есть самому проявлять агрессию и пробовать завершить контакт с «тираном» по-другому, в свою пользу.

Ловушка в том, что победа над чужим «тираном» и своим – не одно и то же. Чужой «тиран» угрожает не «спасателю», как раньше его собственный злыдень, а «жертве». Сам же «спасатель» остается в безопасности, то есть реальный контакт с «обидчиком из прошлого» избегается. Как «спасатель» не завершил своих отношений с ним, так и остался. Однако, потребность в завершении осталась и оживает всякий раз, когда появляется «жертва», а с ней и «тиран», снова и снова вынуждая включаться в борьбу за чужую свободу.

Вот и получается, что как «жертва» не может противостоять «тирану», так и «спасатель» не может отказать уже порядком надоевшей и вымотавшей его «жертве» в продолжении отношений. Эти отношения дают ему надежду на удовлетворение потребностей в любви, признании, и шанс восстановить свою агрессию, что поможет защищать и отстаивать себя.

«Спасатель» оказывается просто обездвижен и зажат между избегаемыми полюсами: тоской, унижением и обидой, разочарованием, агрессией. Удерживание этих сильных чувств от сознавания и выражения, естественно, приводит к усталости.

Если «спасатель» лишен таких мощных внутренних регуляторов как агрессия, отчаяние, стыд, то что ему остается, на энергии каких чувств он продолжает помогать?

Во-первых, сама тревога, что потребности могут быть не удовлетворены, а этот риск в контакте «спасатель» – «жертва» постоянно возрастает, достаточное «горючее».

Немаловажно, что, по сравнению с «жертвой», «спасатель» чувствует себя более сильным хотя бы потому, что не боится ее «тирана» и в момент появления перед ним «жертвы» ни на что не жалуется. Чаще всего «спасатели» обращаются к терапевту не потому что с чем-то не справляются в жизни, а потому что их «победила», то есть совершенно истощила, какая-то «жертва».

Я предполагаю, что «спасатель» — это «жертва», выжившая самостоятельно, но  не победившая своего «тирана», а то ли перетерпевшая, то ли просто избавившаяся от его влияния в силу обстоятельств. Так или иначе, у «спасателя» есть опыт совладания с собой и ситуацией, опыт выживания (ценой полной мобилизации и перенапряжения своих сил), которого нет у « жертвы». И это главное различие между ними. «Спасатель» в личностном плане чуть выше организован, что дает ему большую устойчивость в жизни, но эта устойчивость не очень надежна и он сам это чувствует. Именно это беспокойство, связанное с угрозой повторения прошлых травм, оживает каждый раз, когда перед ним оказывается очередная «жертва» и его поведение – способ справиться с этим беспокойством.

Возвращаясь к вопросу об «источнике энергии» «спасателя», можно во-вторых назвать  страх, «перекрывающий доступ» к собственным чувствам обиды, покинутости, стыда, беспомощности, которые оживают в контакте с «жертвой», наполненной этими же чувствами.  Третий источник становится ясен, если спросить «спасателя» о его чувствах к «жертве», которой он не смог помочь: ничего нового, вина. Безусловно, это агрессия к «жертве», обращенная на себя. Однако, есть еще два ее источника. Один из них – вполне адекватное сознавание того, что терапевт не может сделать чего-то важного для этого клиента, то есть проявить свою агрессию там, где она уже давно есть. Второй источник – это сходство чувства вины терапевта с «виной выжившего». Она возникает из принятия на себя ответственности за благополучие другого человека и защищает от  переживания печали расставания. (И здесь опять мы вступаем в область глубоко личной истории «спасателя», истории его потерь, безутешной тоски по кому-то любимому и утраченному безвозвратно).

Это чувство вины перед беспомощной и просящей «жертвой», такой же несчастной, как и сам «спасатель» или кто-то, кто был ему дорог, заставляет его снова и снова прилагать усилия по «спасению» и только в этот момент «спасатель» себя действительно хорошо чувствует – нужным и сильным. В этот момент ему становится доступным чувство всемогущества и власти, которую наконец-то можно использовать во благо кому-то и «восстановить справедливость» в мире.

Существует еще один источник «спасательства».

«Спасатель» может находиться под влиянием мощного интроекта типа «Нельзя обижать слабых» или «Слабым надо помогать». Этот интроект был получен от сильной и значимой фигуры, которая давным – давно обеспечивала выживание «спасателя». Устойчивость этого интроекта прямо зависит от степени разрушенности теплых отношений с этой фигурой. Чем сильнее «Спасатель» отвергает или обесценивает «источник интроекта» в реальности, чем меньше поддержки может от него принять или добиться, тем более настойчиво он будет следовать этому интроекту как бессознательное удерживание связи с ним через выполнение его требований. Весьма распространенный способ избежать переживания расставания с родительской фигурой, разочарования в ее могуществе, а значит и беспомощности, страха одиночества.

«Спасатель» сознает свои обиды и частично разочарование в значимой фигуре, но не сознает свою потребность в ее любви, защите и тот способ, которым он поддерживает для себя иллюзию близости с фигурой – носителем интроекта.

В конце концов, в самом действии «спасения» происходит превращение эмоции, которую терапевт чувствует к клиенту, в действие по оказанию помощи, в частности, придумывание за клиентом вариантов, как ему лучше поступить. «Спасательство» – неспособность переживать терапевтом определенной эмоции. Например, жалости. Возможны варианты: терапевт не выносит жалости как унижающего чувства, старается «никого не жалеть», терапевт сам очень нуждается в том, чтобы его пожалели, но не получает этого от других людей и сливается с «жертвой» в клиенте, наконец-то получает возможность жалея клиента, пожалеть себя.

«Спасательство», рождающее по сути защитное чувство всемогущества и контроля над окружающим, оказывается универсальным способом справиться со всеми избегаемыми чувствами – страхом, стыдом, агрессией, виной.

Прежде чем дальше говорить об их взаимодействии, скажу пару слов о «внутреннем устройстве» «жертвы».

Внутри каждой «жертвы» по отношению к ее «тирану» живут собственные полярности беспомощность – всемогущество, представленные  внутриличностной  «ложной альтернативой»: быть покорным и любимым или свободным и одиноким. Разделяет эти полюса подавляемая агрессия, она же способна восстановить реальность жизни, в которой чаще всего любимым оказывается тот, кто обладает достаточной свободой, покорный же оказывается  в одиночестве или в зависимости от другого. Попытки (или только намерение) преодоления «ложной альтернативы» через обозначение своих границ и отстаивание своих интересов одновременно «обещают» и желательный результат (свободу, самоуважение и любовь) и «грозят» риском повторения травматического опыта (отвержение за проявления самостоятельности и самозащиты, одиночество). Это пугает и возвращает обратно в неудобное, но стабильное состояние.

Возможно, «жертве» удается продвинуться вперед, сквозь страх, и она уже начинает переживать «прелесть освобождения», но тут оказывается в плену чувства вины перед тем, кого она «бросила», особенно, если «брошенный» демонстрирует страдания, что опять отбрасывает «жертву» назад в покорность. «Хитрость» в том, что «жертва», будучи внутренне поляризована, находится на одном полюсе, а эмпатически переживает другой, тот, до которого еще не добралась. Причем, это может быть и в самом деле эмпатическое переживание (если «тиран» очевидно злобный, садистический, а «жертва» покорная, зависимая или мазохистическая), а может быть проекция своих чувств на партнера. Это надо проверять в каждом случае.

Оставаясь покорной, вместо своих беспомощности, униженности, стыда, «жертва» переживает предполагаемое «торжество» «тирана» (или проецирует на него свою агрессию). Это  помогает ей оставаться в ситуации и терпеть, чувствуя себя жалкой и ничтожной, а потом  вызывает в ней возмущение, дающее энергию для защиты себя.

Отделившись от «мучителя», вместо радости освобождения, гордости за себя, переживания своей силы, успеха, «жертва» начинает переживать предполагаемые тоску, обиду, разочарование партнера (или проецирует на него свой страх расставания и ужас одиночества), что сводит на нет все ее завоевания.

В процессе этого движения становится явным внутреннее расщепление «жертвы» на ничтожную и могущественную части.

Таким образом, «жертва» начинает что-то делать для себя, и у нее возникают чувства стыда, вины или страха. Эти чувства тормозят возможные изменения, избавляют от переживания расставания и принятия ответственности за свою дальнейшую жизнь. Агрессия, способная восстановить границы личности «жертвы», защитить ее от чужого давления, опять блокируется,

В результате «жертва» возвращается в прежнюю ситуацию, где ее ждут разочарование, самообвинения, бессилие: ей опять не удалось что-то изменить и улучшить свое положение. Полюса ничтожности – могущества заняли свое прежнее положение.

Взаимодействие со «спасателем» позволяет «жертве» вынести свою внутреннюю борьбу во вне, разыграть роли мучителя и страдальца между собой и третьим человеком, наконец-то дать выход своим подавляемым чувствам обиды, злости, отчаянной привязанности, сожаления, разочарования.

Как мы уже выяснили, внутри каждого «спасателя» живет собственная «жертва» «плохого обращения» «тирана». И в нем точно так же происходит смена полюсов: ничтожного, переполненного стыдом, страхом, виной, и всемогущего, активного, злого, гордого за себя.

А дальше в этой парочке начинают одновременно происходить два процесса: поляризация между «жертвой» и «спасателем» на беспомощность и всемогущество, и смена этих полюсов между ними: «жертвой» и «спасателем» они становятся поочередно.

Это происходит так. Сначала «жертва» глубоко несчастна, бессильна что-либо изменить,  переживает страх и, возможно, уже некоторую злость к «тирану», стыд за свою беспомощность, то есть находится на полюсе ничтожества. Внутри системы «жертва» – «тиран» энергия жертвы оказывается совершенно подавленной (естественная агрессия со стороны «жертвы» подавлена и «жертва» последовательно проходит стадии гнева, попыток подстроиться под «тирана», отчаяния, депрессии), «выжить» и восстановить свои силы жертва может только «напитавшись» энергией извне. И такой системой, в которой она может быть поддержанной и услышанной, оказываются отношения  «жертва»  – «спасатель».

«Жертва» хочет чувствовать себя лучше, оставаясь в прежних невыносимых условиях, не проявляя агрессию там, где она возникает,  ничего не меняя в своей реальной жизни.

Как можно защитить себя от страха и унижения, ничего не меняя в отношениях, в которых эти чувства возникают? Очень просто, за счет переживания своей силы и превосходства в каких-нибудь других отношениях, где роли распределились бы с точностью до наоборот. Необходимо найти кого-то, кто будет готов ей помочь, а в результате так же не справится с ее ситуацией, подтверждая, таким образом, естественность ее чувств страха и беспомощности, отсутствие  повода стыдится (никто не может в этой ситуации ничего сделать, даже терапевт, в ее представлении профессиональный «спасатель»). И жертва начинает саботировать, обесценивать все действия и предложения терапевта, выбранного на роль «спасателя», ссылаясь на их трудоемкость и невыполнимость, при этом продолжает жаловаться и просить помощи. Сначала любой «спасатель» чувствует вдохновение и силу, оказывается на полюсе всемогущества.  Постепенно он устает, чувствует свое бессилие, стыд за него и вынужден признать, что ничего не может сделать. «Жертва» добилась цели: теперь стыдно не ей, а терапевту, который зря берет деньги и ничего не может реально сделать, «жертва» заставила терапевта чувствовать то же, что чувствует сама со своим «тираном». В этой точке они «меняются» полюсами: «жертва» полна сил, при этом требует от помощи, выглядит вполне благополучной, а терапевт тихо ненавидит «жертву», боится ее действий, задыхается от невыраженного гнева, беспомощен.

Быть «жертвой» оказывается выгодно: это способ не переживать агрессию, получить заботу и поддержать чувство собственной значимости за счет обесценивания другого, ничего не меняя в своей жизни.

Если контакт со «спасателем» жизненно необходим, то «жертва» сама начинает жалеть и утешать его, особенно, если видит, что «спасатель» «совсем плох» и, того гляди, все бросит.

По сути, «жертва» выражает свою агрессию к «тирану», но косвенно, в жалобах терапевту, и терапевт выражает свою агрессию, и тоже косвенно, в жалобах супервизору. В обоих случаях избегается прямая агрессия к тому, кто ее вызвал.

Ситуация стабильна, пока «жертва» не «наестся» своим «спасением», после чего все равно обесценит «спасателя» — терапевта: он же реально ничего не изменил, а жаловаться можно было и подругам бесплатно.

После ее ухода «спасатель» либо тихо «отлеживается», либо сам идет за помощью, чувствуя себя совершеннейшей «жертвой» и в свою очередь мучает кого-то следующего, кто готов его «спасать», и наконец-то проявляя свою подавленную агрессию все в той же пассивной форме.

Причем, чем более «всемогущим» был терапевт вначале, тем более обесцененным будет себя чувствовать в конце. Очень «вредно» сразу демонстрировать «жертве» свое превосходство и компетентность в ее проблемах – «отомстит».

Что же со всем этим делать?

В самом общем виде можно порекомендовать поработать над принятием ответственности за свои чувства и жизни, причем обеим сторонам. И терапевту, который бросается «спасать», и клиенту, который стремится быть «спасенным».

Частные рекомендации терапевту — «спасателю» могут быть следующие.

Прежде всего, иметь устойчивую профессиональную и личностную идентичность, знать кто он, чего он может, а чего не может, иметь реальные достижения, на которые мог бы опираться, принимать свои слабые и сильные стороны как свои особенности, а не как недостатки. Иметь опыт переживания кризисных ситуаций, расставаний, потерь, одиночества, разочарований, неуспеха, быть уверенным в своей жизнеспособности, свободным от иллюзии существования «спасения» как безболезненного избавления от трудностей кем-то «сильным» со стороны. Интересоваться самим собой, то есть иметь систему интересов и ценностей, владеть социальными навыками заключения соглашений и поддержания своих границ, сохранять чувствительность к своим переживаниям вины, стыда, страха, одним словом, быть «проработанным» в области своих зависимостей, чтобы иметь смелость встретиться с этой проблемой в своем клиенте.

Основная задача терапевта в работе с таким клиентом это легализовать агрессию и вернуть ее в контакт между терапевтом и клиентом.

Для терапевта просто необходимо сохранять чувствительность к своей злости и усталости, чтобы прервать эту «беготню», «сдастся» раньше, чем сам почувствует бессилие. Для «жертвы» это чувствительная фрустрация: терапевт заявляет, что его предложения не подходят, усилия к решению проблемы прилагает он один и это ему не нравится, поэтому он либо отказывается продолжать оказывать помощь, либо предлагает сместить фокус внимания с беспомощности «жертвы» на отношения с ним. Сам терапевт пока сохраняет уверенность в себе и свободу действий, а «жертва» все еще чувствует злость, стыд, страх… В ответ на это «жертва» может обидеться на терапевта и не скрыть этого, то есть допустить некоторую агрессию к «спасателю», который в данный момент плохо выполняет свою функцию. Если терапевт сразу не поддается чувству вины и жалости, то «жертва» начинает злиться смелее, агрессия возвращается в контакт терапевта и клиента. По мере выражения злости и претензий «жертва» приобретает черты  «тирана». Тут-то ее и надо поддержать, принять ее действия с уважением, возможно, извиниться, возможно, установить новые правила и границы, продолжить с ней работу, обратив ее внимание на то, что агрессия не помешала отношениям с терапевтом, а помогла им стать более ясными, простыми, естественными.

В худшем случае «жертва» может на конфронтацию отреагировать еще большей подавленностью и беспомощностью.

Погружаясь в нее, «жертва» запрашивает поддержку в двух формах. Либо согласиться с ней, что все плохо, вместе страдать, либо дать обещание счастья и выполнить его. И то, и другое манипуляция чувством вины терапевта.

Здесь важно обозначить свои границы, сказав, что сам терапевт не считает все безнадежным ни в мире, ни в своей жизни, ни в жизни «жертвы», поэтому поддерживать ее в том, что все плохо, не готов. Точно так же терапевт не готов взять на себя ответственность за благополучие «жертвы» на том лишь основании, что она слабая и просит помощи. Терапевт может помочь совершить некоторые изменения, причем вместе с ней, а не за нее.

Различие в реагировании «жертвы» зависит от уровня патологии личности – невротического или пограничного. В последующей работе необходимо отличать действительное отсутствие у человека в данный момент ресурсов для «схваток» с «тираном» от  манипулятивных требований «спасения» как избегания необходимой агрессии и ответственности в жизни.

Основными нерешенными проблемами пограничной личности являются отделение от оберегающей родительской фигуры, интеграция чувств любви и ненависти в отношениях к одному и тому же человеку, поэтому в терапии такая «жертва» ищет защиты прежде всего от переживаний страха, тоски, одиночества, гнева, которые субъективно кажутся опасными для жизни. Ничего не поделаешь, детские травмы жесткой или преждевременной сепарации. Понятно, что сначала надо как-то завершить эту ситуацию потери, расставания, просто обнаружить себя выживающим отдельно, само проживание всего этого окажется главным ресурсом для завоевания свободы и обретения самоуважения (особенно, если эта родительская фигура была не только мощная и защищающая, но и жестокая), а потом уже можно решать вопросы своих границ и ответственности с  «тираном», от которого «жертва» страдает сегодня.

В этом случае важнее всего «эмпатическое присутствие» терапевта рядом с клиентом в процессе переживания им гнева и печали расставания, это и будет тем эмоциональным опытом, которого клиент был лишен в своей жизни, а дальше начинается собственное бессилие терапевта пережить вместо клиента его горе или избавить его от боли этих чувств. Хорошо, если терапевт научился «быть бессильным», «быть вместе, но не быть вместо» для клиента. В противном случае  – прямой путь к «спасательству» и возобновлению кругового движения.

Во втором случае речь идет о невротическом уровне развития личности, где основным проблемой становится соотношение вины и ответственности в жизни. Клиент уже научился некоторой самостоятельности и в чувствах, и в поступках, осталось научиться браться в жизни за то, что можешь, и самому разбираться с последствиями своих действий, а не только требовать то, что хочешь. Здесь лучше придерживаться жесткой позиции: проявление агрессии это именно то, чему «жертва» должна научиться, а как ее еще научить, как не своим примером? Первый шаг к своему «спасению» «жертва» должна сделать сама, предложив ну хоть какой-нибудь выход из терапевтического тупика (она сама ничего не готова менять, но нуждается в терапевте, терапевт не готов ничего делать за нее, но готов поддерживать ее в реальных шагах).

Можно сначала поработать с полярностями, поддерживая клиента  в том, что все плохо, либо давая невыполнимые обещания, пока «жертва» сама не увидит бессмысленность этого занятия.

«Упорство» «жертвы» зависит от степени ее травмированности и уровня патологии, чем она «более пограничная» или «посттравматическая», тем устойчивее ее зависимая позиция, вплоть до нанесения себе ущерба.

Можно обозначить три основные сферы, откуда клиент может черпать поддержку: собственное тело, восстановление его чувствительности и переживание удовольствия от факта своего телесного существования; окружающая социальная среда, интерес к людям и собственная продуктивная деятельность. Помимо этого, ресурсным может стать само переживание бессилия как возможность наконец-то прекратить заведомо проигрышное противостояние, перестать истощать свои силы, и вместо этого просто остановиться, пережить печаль расставания и грусть от сознавания собственного несовершенства, что, собственно, и ведет к прощанию и завершению ситуации «спасательства» или «жертвенности».

 

Клиническая иллюстрация.

 

Ко мне обратилась молодая женщина по поводу своих отношений с молодым мужчиной – коллегой. Она является директором небольшой частной фирмы, и молодой человек работает у них курьером. Постепенно их отношения из чисто рабочих превратились в дружеские, причем моя клиентка Ольга явно доминировала и покровительствовала в них. Через некоторое время Ольга заметила, что болезненно реагирует, когда молодой человек (Слава) общается с другими женщинами, говорит с ней о себе и своей жизни менее откровенно, чем ей хотелось бы, не звонит вовремя. Все это она переживает как знаки неуважения и пренебрежения ею. Она хотела бы разобраться, что с ней происходит и как ей следует себя вести.

Сначала мы выяснили, что когда Слава «проявляет неуважение» Ольга злится, но еще сильнее бывает чувство одиночества. Тогда она старается «быть ему полезной, показать, что он со мной в безопасности и может мне доверять». Ей было очень важно заслужить его доверие в дополнение к тому, что вообще она много для него сделала.

Я предложила описать Славу так, как он выглядит в ее глазах.

«ОН слабый, брошенный ребенок, о нем никто не заботится и он никому не верит». Тогда я предложила сказать это про себя, обернуть проекцию.

«Я слабая, я никому не верю, обо мне никто не заботится» сказала Ольга с большой грустью. Она продолжила рассказ о себе, и призналась, что ей очень хочется сильной фигуры рядом, которой она могла бы доверять. В настоящее время она разочарована в возможности такой поддержки. Ольга сказала, что хочет сделать для Славы то, чего не хватает ей самой. Не имея возможности позаботится о своей «детской» части, она заботилась о Славе как о ребенке в надежде, что это спасет от одиночества ее саму и ее «внутренний ребенок» снова сможет надеяться и верить.

Следующий шаг был сделан когда мы прояснили, почему она не может показывать другим людям свою слабую и нуждающуюся в заботе «часть». Быть такой для нее означало стать как мама, а хуже этого для Ольги ничего не было. Со временем, Ольга нашла свои, отличные от маминых, способы обнаруживать свою потребность в заботе перед другими людьми. Ее собственная слабость перестала так жестоко отвергаться и обесцениваться, и уже не было такой «необходимости» проецировать ее на Славу.

Образ Славы стал более реалистичным, однако, он оставался зависимым и нуждающимся в поддержке и на этом основании ему нельзя выражать свое недовольство, оно могло бы быть для него травматическим. Я спросила Ольгу, откуда она знает, что такому человеку нельзя предъявлять претензии. Ольга ответила, что мама ей всегда говорила «слабых обижать нельзя». Отношения Ольги с мамой оставались отчужденными, однако, она продолжала следовать маминому интроекту. Это позволяло в неявном виде сохранять и поддерживать связь с мамой, оставаться ее «хорошей дочерью», в то время как в реальности Ольга демонстрировала, да и в самом деле была, совершенно от нее независимой. Нарушение маминого интроекта вызывало чувство вины и одиночества. «Плохую» Ольгу мама «бросала». Проявляя агрессию к тому, кого считала слабым, Ольга снова возвращалась в эту травму отвержения матерью и стремилась избежать этих чувств, подавляя агрессию там, где она вполне адекватна, попадая таким образом в зависимость. Приняв, хотя бы частично, свою слабую часть, Ольга обнаружила, что она не такая уж сильная, а Слава не такой уж слабый, чтобы жестко следовать маминому интроекту.

Однажды, погружаясь в свою тревогу по поводу отсутствия Славы, Ольга осознала, что вообще боится, что с мужчинами что-то может случиться, они могут погибнуть, а ее не окажется рядом. Тут же выяснилось, что ее отец умер от диабета, когда отказался от приема инсулина по настоянию целительницы, а Ольга доверилась его впечатлению о ней и не убедила отца быть осторожнее при отмене лекарства. Следующий этап работы был связан с проработкой чувства вины за смерть отца, принятию своего бессилия перед его гибелью и различению двух важных для нее мужчин — отца и Славы.

После этого Ольга осознала свои обиды и претензии к матери, смогла принять свою агрессию к ней как чувства «брошенного ребенка», вполне адекватные в прошлом, что позволило значительно уменьшить чувство вины перед мамой за эту агрессию.

В связи с финансовыми проблемами Ольга на время прервала наши встречи, но скоро возобновила их, потому что напряжение  со Славой опять возросло. Она сознавала, что зависит от него, ей трудно сдерживать свою агрессию к нему, а его поведение стало более вызывающим, но она боится его спугнуть и потерять его доверие, и самое неприятное — это чувство, что она ему не нужна. Ее сопротивление на этом этапе выражалось в бесконечных попытках интерпретировать ее и его поведение, «понять», что же с ней, построению планов своих действий и избеганию актуальных чувств, связанных с его отсутствием. Ольга пыталась получить от меня доказательства того, что счастливых пар очень мало, что, возможно, ей так и не удастся встретить никого другого, а жить никому не нужной она не может, она просила у меня рекомендаций и моих мнений и тут же обесценивала их как неподходящие или спорные в ее случае. Кроме того, она была склонна в конце сессии отрицать то, с чем была согласна в начале, особенно это касалось ее зависимости и невозможности контролировать другого человека. В конце концов я достаточно резко и ясно ей ответила, что готова поддержать любое ее решение: расстаться со Славой или пытаться его завоевать, но я больше не готова идти в обе стороны одновременно. Я предложила ей заключить договор о том, сколько времени она еще хочет подождать и «посмотреть, что будет», ничего не делая сама, а только реагируя на его действия. Спустя месяц мы либо остановимся в нашей работе, либо начнем действовать более целенаправленно. В заключение этой встречи Ольга сказала, что должен же быть безболезненный путь решения этой проблемы. Мне оставалось только сказать правду: такого пути нет. В любом случае она чем-то заплатит за свое освобождение или за свою зависимость и уже ни одна из этих «плат» не будет для нее удобной.

На следующую встречу Ольга пришла веселая и рассказала, что начала действовать со Славой его же способами, отвергать его и тут же почувствовала облегчение. Кроме того, она убедилась, что Слава вполне успешно может без нее обходиться. Ольга не сразу приняла тот факт, что она проявила к Славе агрессию, когда мы это озвучили, первой ее реакцией было чувство вины. Я предложила ей поработать с «пустым стулом» и рассказать маме, почему она так поступила со Славой. Ольга говорила твердо и уверенно о том, что не хочет больше страдать, что она испробовала все способы, чтобы «спасти» Славу и не получила никакой благодарности, а теперь она хочет покоя и легкости для себя. Сказав это, Ольга ощутила облегчение и готовность принять любой ответ матери.

Говоря о Славе, Ольга почувствовала сильную грусть. Она действительно не так уж нужна ему, и этот факт сразу «поставил все на место»: ее интерес к нему удивительным образом иссяк, а это значит, им придется расстаться. Ольга говорила, что для нее это означает какое-то время  прожитое в одиночестве и это самое грустное.

Это было не первое расставание в ее жизни, и в то же время совершенно другое. Впервые она сама прерывала отношения зависимости, проявив агрессию к «слабому», пережив разочарование и печаль.

Сидорова Татьяна | Адаптация к профессии

Не секрет, что любой студент, закончивший обучение психотерапии, проходит стадии от начинающего терапевта до профессионала. Каждый «терапевтический возраст» (по аналогии с возрастом психологическим и социальным) в свою очередь «отмечен» свойственными именно ему «развитийными» задачами и связанными с их решением, трудностями – «профессиональными деформациями» или «задержками профессионального развития» на любом из возрастных этапов. По большому счету этот путь от начинающего до профессионала близок обычному пути развития личности: от рождения до зрелости, от первых признаков «консолидации эго» и «проблесков» идентичности до формирования «зрелых защит», способности «любить и работать» и целостного, внутренне непротиворечивого представления о себе и о мире, которые и есть признаки сформированной идентичности.

Одним из признаков такой идентичности является принятие как своих сильных, так и своих слабых сторон. Точно так же результатом профессионального развития терапевта становится связное представление о себе как о профессионале, принятие своих успехов и неудач, ответственность за свои профессиональные действия, понимание своих личностных и профессиональных ограничений.

Сейчас я хочу поговорить о том моменте в жизни терапевта, когда он осознает себя прочно укоренившемся в своей профессии, идентифицирует себя именно с этой деятельностью и не намерен ее прекращать. По моим наблюдениям в определенный момент наступает острое осознавание этого факта и вместе с ним кризис, проживаемый более или менее болезненно. Я бы назвала этот кризис процессом адаптации к профессии, когда терапевт перестает чувствовать себя учеником (что не означает, что человек перестал учиться, просто у него появился свой стиль, свой «типичный» клиент, а отношение к прежним авторитетам стало более критичное), но еще испытывает некоторое удивление при мысли, что теперь его жизнь прочно связана с психотерапией и это требует пересмотра формы всего его существования в целом.

Такой момент наступает у каждого в свое время, поэтому невозможно предложить временные сроки для его точного определения, однако можно отметить некоторые феномены ему свойственные.

Рано или поздно перед каждым терапевтом встает вопрос: деньги или профессионализм. Обычно это происходит в тот момент, когда подкрадывается осознавание того, что психотерапия как инструмент изменений и личностного роста продается хуже, чем простое потакание и поддержка клиента в том, что может быть и не внесет изменений в его жизнь, но что он хочет услышать, что принесет ему чувство свободы от личной ответственности за свою жизнь, позволит сохранять иллюзию того, что проблемная ситуация «происходит с ним» по таинственным законам судьбы, а не «творится им самим» по законам его предыдущего опыта и сегодняшней выгоды.

Такой момент терапевт переживает как кризисный. Получается, что он учился, лечился, вкладывая силы и деньги, а теперь выясняется, что его «терапевтическая правда», которую он учился обнаруживать, мало кому нужна, и, соответственно, мало кто за нее готов платить. Кризис усугубляется тем, что терапевт видит кругом многих других терапевтов, которые легко совершают свой выбор в пользу денег и славы, более того, между этими терапевтами как будто существует молчаливое соглашение о сотрудничестве в «сокрытии терапевтической правды». И тогда встает другой вопрос: чем мерить успех? Количеством удовлетворенных терапией клиентов или качественными изменениями контакта клиента с окружающими, даже если клиент заявляет о своей неудовлетворенности терапией в том смысле, что она не оправдала его ожиданий?

Я на собственной практике убедилась: количество клиентов, пришедших по рекомендации от «уже лечившихся» или обратившихся повторно, слабо коррелирует со степенью удовольствия и «поглаживаний», которые «первичный» клиент получил в терапии. Эта клиентская «вторая волна» скорее соотносима со степенью повышения уровня осознавания клиентом происходящего в его жизни. А это, между прочим, только повышает уровень напряжения у клиента, особенно, если речь идет о хронической проблеме, принципиальному решению которой клиент сопротивляется и признает факт своего сопротивления.

Что же делать?

Есть несколько путей решения этого вопроса, которые я наблюдала.

Однозначная ориентация на то, чтобы клиент был доволен происходящим, чтобы ему было хорошо и спокойно от прохождения терапии. Этот выход чаще всего соотносится с выбором славы и денег. Мотив получения любви, привязанности, благодарности от клиента так же приводит к такому решению, кстати, этот мотив самими терапевтами осознается реже и с большей неохотой. Одной из «издержек» профессии становится возрастающая трудность признания собственной зависимости и нуждаемости в других людях по сравнению с большей легкостью признания своих потребностей во власти и контроле, то есть своего отчуждения от других людей.

Другое решение – кристальная честность с клиентом по поводу его затруднений, чего бы эта честность не стоила терапевту, и в какой бы степени она была бы доступна сознаванию клиента в текущий момент его жизни. Эдакое жесткое и настойчивое внедрение своего видения, не допускающее возражений, однако, вознаграждающее клиента за принятие точки зрения терапевта обещанием «светлого будущего». Любопытно, что первый и второй варианты решений только внешне отличаются одно от другого. Потакает ли терапевт желаниям клиента, или лишает его возможности выбора, в обоих случаях терапевт предлагает клиенту вариант «спасения», то есть некую лазейку, чтобы и «вашим и нашим», и приобрести что-то и ничего не потерять. «Спасение» — это решения проблемы без мучений выбора и принятия ответственности. Ответственность в отношениях взрослых равных людей никогда не бывает «за другого», «за все на свете», «ни за что на свете», а чаще всего оказывается ответственностью за свою, личную, жизнь и поступки, совершенные в конкретный момент времени.

Третий путь связан как раз с принятием терапевтом ответственности за себя и свою работу. Это означает работу с теми случаями, с которыми терапевт может справиться, и готовность пережить неудачу, если берется за то, что является для него мало понятным или пересекающимся с его собственными проблемами. И даже в последнем случае терапевт продолжает работать не столько на удовлетворение клиента, сколько на расширения его сознавания тупика в собственной жизни, что, само собой, вовсе не снижает напряжения и не приносит много удовольствия, являясь при этом единственным путем к реальному изменению. В этом случае терапевт соотносит свои конфронтации (по их форме и содержанию) с возможностями сознавания клиента в данный момент, то есть стремится не превышать его «зону ближайшего развития».

Есть и еще один путь, очень любопытный и действенный. Каждый раз, когда клиент требует от терапевта быстрого облегчения эмоционального состояния, но при этом будет уводить от решения проблемы, прямо сообщать об этом клиенту. После этого перезаключать с ним контракт, ясно показывая клиенту, за что именно он сейчас будет платить и как выполнение этого пожелания клиента повлияет на решение его проблемы. То есть возвращать клиенту ответственность за выбор пути работы, а значит и за продолжительность и эффект терапии.

На мой взгляд, именно последний путь наиболее эффективен. Но он же и самый трудный. Для его осуществления терапевту неизбежно придется осознавать свои собственные потребности во власти, контроле, любви, славе и способы, которыми он их удовлетворяет в текущих отношениях с клиентом. По сути, последний путь подразумевает не только конфронтацию с манипуляциями клиента, прояснение его способов прерывания контакта с терапевтом, но и осознанные прерывания терапевтом своих собственных властных или любвиобильных тенденций, оживающих в ответ на соблазнения клиента благами власти и любви. Естественно, сознавание и использование на пользу работе собственных властно – любовных тенденций прямо соотносится со степенью их удовлетворенностью-фрустрированностью в жизни терапевта.

Вопрос «выгорания».

О «выгорании» работников «помогающих профессий» написано много. Здесь я хочу сказать несколько слов не о личностных особенностях этих работников, которые очень способствуют этому «выгоранию», а скорее затронуть эту проблему в плане развития профессиональной идентичности психотерапевта. В нашей стране психотерапия находится в иных, чем на Западе, условиях. И главное, на мой взгляд, отличие заключается в том, что у наших психологов нет формальных контрактных средств продолжения терапии в ситуации сильного сопротивления клиента. Сильное сопротивление клиента ослабляет его и без того очень подвижную мотивацию на изменение и это часто приводит к прерыванию терапии в моменты сильного напряжения, переживание и проработка которых и могли бы значительно ее продвинуть. Но этого не происходит. Психотерапия не входит в медицинское страхование, она не может быть «прописана» как обязательное условие или как форма наказания и «исправления» клиента. В свою очередь клиент ожидает «волшебства» от терапевта и бывает жестоко обижен и разочарован, когда вместо отдыха и решения своих затруднений «руками» «старшего товарища» получает дополнительное напряжение и дополнительную ответственность. Эти факторы делают профессию психотерапевта в нашей стране нестабильной и ненадежной в плане устойчивого заработка и самой возможности заниматься этой деятельностью в условиях необходимости обеспечивать себя, а то и свою семью, материально.

В этих условиях молодой психотерапевт, у которого появились клиенты, и возможность зарабатывать деньги психотерапией, находится то в эйфории и гордости за себя, то в панике и тревоге за будущее. Это приводит к развитию трудоголизма, когда терапевт хватается за всю работу, которая «приходит», игнорируя свои физические и личностные ресурсы. Страх остаться без работы и желание «держаться на плаву» так сильны, что человек начинает жить только сегодняшним днем не соразмеряя свои сегодняшние затраты с тем временем, которое он сможет продержаться в таком режиме жизни. Часто можно видеть терапевта, который имеет достаточную для жизни и поддержания профессиональной идентичности частную практику, а живет при этом как в «последний раз», мучая себя тревогой, постоянно подгоняя себя, что естественно приводит к «выгоранию». Таким образом, одним из направлений профилактики или «лечения» профессионального «выгорания» может стать работа на удерживание терапевта в сознавании текущего момента своей жизни и восстановления перспективы прошлого. Эта перспектива показывает, что «это», то есть работа, длится уже достаточно долго и нет сигналов, что ситуация может быстро и катастрофически изменится, а так же в осознавании перспективы будущего. Осознавание того факта, что терапевт уже стал терапевтом и не собирается менять профессию, осознавание своей усталости от трудоголизма, истощенности своих ресурсов в «здоровом» случае неизбежно приводит к признанию необходимости выделять время на отдых и смену деятельности. И это перестает быть «роскошью», а становится просто условием «хорошей работы». Кстати, одним из симптомов «выгорания» у психотерапевта может быть не только хроническая усталость, но и периодическая, причем довольно частая и внешне немотивированная, смена отношения к клиентам и своей работе: то хочу работать, то не хочу.

Однажды я давала супервизию по поводу выгорания и произнесла фразу в духе «Ты же собираешься проработать терапевтом в течение ближайших пяти лет, а значит это профессия, а не способ «перебиться как-нибудь». Терапевт поймал себя на чувстве тоски и тяжести на слова «ближайшие пять лет». Оказалось, эти чувства связаны с фантазией о том, что ему предстоит еще пять лет каторжного труда, без отпусков и в тревоге, после чего он истощится и станет неспособным обеспечивать себя и семью, да еще и потеряет способность заниматься любимым делом. Это печальное осознавание помогло терапевту организовать свою жизнь более экологично.

Чужой среди своих.

Не новость, что группа объединяется против того своего члена, который либо не похож на остальных, либо нарушает общие правила. Интересно, что от терапевтов часто можно услышать жалобы, что они начинают чувствовать себя чужими, лишними в тех социальных группах, где раньше ничего подобного они не ощущали.

Более того, не редко можно услышать, что и в самом терапевтическом сообществе терапевты чувствуют себя чуть ли не аутсайдерами, что особенно обидно. Этот феномен мне хотелось скорее обозначить, чем комментировать: ничего нового здесь не скажешь, так как законы существования группы всегда едины, будь это группа сотрудников офиса или группа терапевтов. Есть смысл лишь отметить, что любое психотерапевтическое сообщество (как и любое другое) может быть более или менее здоровым, то есть в большей или меньшей степени манипулировать двойными стандартами, стремиться к разделению или смешению ролей и ответственности внутри себя, допускать большее или меньшее «отклонение от желательного поведения» для своих членов до изгнания их из числа своих членов, решать вопросы власти, любви, распределения разных благ опираясь на ясные или скрытые для большинства своих членов критерии. В заключение, не могу не заметить, что «нормальным» в обществе считается то, что принято большинством, и в этом смысле любому аутсайдеру можно сказать «сам дурак» раз не можешь жить в группе. А с другой стороны у него же, у аутсайдера, можно поинтересоваться, а что он делает в группе, если ее правила ему так не подходят? И опять получится, что «сам дурак». И такое положение вещей сохраняется до тех пор, пока аутсайдер продолжает добиваться признания и внимания тех людей, кто у него самого вызывает мало симпатии и уважения, продолжает их ругать и обижаться на них за «нелюбовь» к себе. Свой большой вклад в подобную ситуацию вносит и собственная тревога аутсайдера, мешающая различать за «всеми» отдельных людей, поскольку ни в одной группе не бывает «всех» «плохих» или «хороших».

Ситуация изменится, когда аутсайдер решится не цепляться тревожно за то, что есть, а рискнет сам оторваться от этой группы, сочтя, что «достоин лучшего» и не пойдет это «лучшее» искать, обнаруживая попутно, что его отношения с разными людьми из группы могут быть разными.

И это будет наилучшей адаптацией к профессии: движение к собственному новому и лучшему, рискуя расставаться со старым, малоподходящим, сохраняя тепло и благодарность к тем, у кого учился и рядом с кем вырос.

Сотрудничество, любопытство против конкуренции.

Одним из важнейших признаков успешно проживаемого кризиса адаптации к профессии является изменение ориентации терапевта с ценности предъявления своей непохожести на остальных на ценность нахождения точек соприкосновения, общих у него с другими. В этот момент безоговорочное утверждение своей правоты в каком-либо профессиональном вопросе становится менее важным, чем любопытство к факту иного суждения. В ко-терапии важнее становится понимание позиции партнера, чем оценка ее «правильности», а разногласия становятся поводом и способом получше узнать друг друга, а не утвердить свое преимущество в чем-либо. Это же касается и собственных суждений и позиций. То, что раньше могло восприниматься как критика или осуждение в свой адрес со стороны коллег становится дополнительным источником информации о «себе, любимом» и начинает с интересом использоваться для собственного обучения, а не для накапливания обид и лелеяния сомнений в своей компетентности. Все перечисленные признаки для меня есть свидетельство того, что «нарциссическая конкуренция» (настойчивое утверждение собственной правоты и превосходства в чем-либо, попытки скрыть свою уязвимость, отстранение от коллег и постоянная оценка их компетентности) сменилась «невротической заинтересованностью» друг в друге.

(Любопытно послушать, как психотерапевты сокрушаются по поводу перегруженности работой, утомлением от контакта с многочисленными клиентами… Ничего не скажешь, это правда, работы бывает много, однако в такой компании всегда есть кто-то, у кого этой работы меньше и чужие рассказы вызывают у него сильную зависть, о которой неприлично говорить. Говорить о своей зависти означает чуть ли ни признание своей некомпетентности или ненужности. Кстати сказать, и среди самих «уставших» терапевтов усиливается и тенденция оценивать друг друга, и страх оценки другими просто в силу неизбежного сравнения себя с другими по мере продолжения жалоб на «реалии жизни работающего терапевта». Тем более, что в самих жалобах (на мой вкус) часто присутствует эдакое лицемерие, ставшее чуть ли не «хорошим тоном»: спросите таких «страдальцев», как они себя чувствуют, когда количество пациентов или групп опускается ниже «критического» для этого терапевта уровня. Важно спрашивать не про деньги, а именно про самочувствие и самоотношение. Полагаю, что признание и легализация чувства зависти друг к другу, страха оценки и стремления избежать этой оценки, свидетельствуют об успешной адаптации к профессии).

Последнее, о чем хотелось бы сказать. Эта статья появилась благодаря моим коллегам и терапевтам, которых я супервизирую (не в рамках учебной программы, а по их собственному желанию, что в данном контексте имеет большое значение). Эти контакты помогли мне увидеть, что описанные феномены свойственны не только мне, но и моим коллегам. Более того, их появление совпадает с тем моментом, когда терапевт осознает свой профессионализм, а вместе с ним и принадлежность к этой профессии. Именно это совпадение позволило мне сделать вывод о закономерности постановки обсуждаемого вопроса «адаптации к профессии» при достижении определенного уровня профессионального самосознания и зрелости.

Сидорова Татьяна | Терапия зависимости: движение по кругу или развитие?

В терапии зависимости мы сталкиваемся с одним и тем же феноменом: приходит клиент, страдающий от «дурного обращения» своего партнера, с которым он не может или не хочет расстаться и на которого не в силах повлиять. Такая вот беспомощная и раненая «жертва». При всем при этом, клиент приходит за помощью и надеждой, что его жизнь можно как-то «улучшить». И терапевт оказывается тем человеком, от которого ожидают поддержки, сочувствия и понимания, в каком-то смысле «спасения».

«Жертва», как правило, задает один из двух вопросов: «как повлиять на «тирана?» или «как сделать так, чтобы больше не чувствовать боли?». В первом случае «жертва» считает, что с ней самой все в порядке, надо только, чтобы партнер изменил свое поведение. Во втором – «жертва» понимает, что изменить поведение партнера невозможно /и просит сделать так, чтобы она больше не чувствовала боли/.

«Наивный» терапевт начинает активно работать над этим запросом, то есть ищет способы «остепенить» «тирана» и облегчить страдания «жертве». Постепенно он обнаруживает, что его попытки не приносят результатов, ничего не помогает, предложения и совместно выработанные новые стратегии поведения не работают, а «жертва» продолжает просить помощи, что заставляет терапевта искать все новые пути выхода из тупика. Через некоторое время терапевт устает, может даже начать злиться, но не показывает этого.

Чем больше терапевт старается помочь, тем требовательнее становится «жертва». Ее недовольство может проявляться в форме прямой агрессии (обвинения терапевта в некомпетентности и «непонимании», угрозы прервать терапию) или в пассивно – агрессивной (накапливание обиды на терапевта, пропуски, неаккуратная оплата сессий, или «бегство» без «последнего прости»). Медленно, но верно, «жертва» превращается в настоящего «тирана» для терапевта, а сам терапевт становится «жертвой» «плохого обращения» клиента.

Сюжет, о котором рассказывала «жертва», повторяется в терапевтических отношениях, но со сменой ролей. Если терапевт продолжает действовать, не замечая, что он в ловушке, то события часто приобретают следующий оборот.

Измотанный претензиями и неудачами, терапевт не выдерживает и начинает реагировать на клиента из смеси чувств злости, обиды и вины (не помог же! но так старался… и никакой благодарности…). Отчаявшись, терапевт может даже сказать клиенту об этих чувствах, что принесет ему некоторое облегчение.

(Любопытно, что когда спрашиваешь терапевтов, что же в конце концов подвигло их высказаться, терапевты часто отвечают – ощущение, что уже и так все пропало, клиент все равно уйдет).

Высказывание терапевтом своих переживаний приводит к неожиданному результату: клиент, который только что «тиранил» терапевта не только не прервал терапию, но и сам преисполнился сочувствием к терапевту и виной перед ним. Клиент снова добивается расположения терапевта и высказывает опасения, что терапевт его бросит.

В этот момент происходит следующая смена ролей: терапевт, побывавший сначала «спасателем», а затем «жертвой» становится «тираном», обвиняющим клиента в своих страданиях и несущий угрозу отвержения. Клиент же перестает быть для терапевта «тираном» и снова становится «сам собой», то есть «жертвой», ожидающей и принимающей наказание за свое плохое поведение.

Мы видим, что как только «жертва» «просит прощение», терапевт готов «спасать» дальше, он больше не обижен и полон ресурсами. Что произошло? Откуда у терапевта ресурсы «заходить на следующий круг»?

Из супервизии терапевтов.

«Спасатель» за свои усилия получает «возмещение ущерба» в виде извинений и раскаяния «жертвы», то есть признания своей ценности и значимости. Это позволяет ему выйти из позиции «тирана» («злого» обвинителя, угрожающего отвержением), и он снова видит перед собой страдающего и нуждающегося в помощи клиента. Вернув расположение и сочувствие терапевта, «жертва» возобновляет просьбы о помощи.

Происходящее в терапевтических отношениях в точности повторяет происходящее в жизни клиента. И в жизни, и в терапии эти круги могут повторяться бесконечно.

В конце концов, заканчивается все, и терапевтические отношения тоже. Наступает момент, когда «жертва» теряет надежду на «спасение», то есть получает очередное подтверждение тому, что никто и ничто ей не поможет, а, значит, все можно оставить, как есть, и уходит. С благодарностью к тому, кто все-таки честно старался что-то для нее сделать, или с обидой на того, кто зря потратил ее время и деньги.

Возможно и другое развитие терапии, если «спасатель» раньше «жертвы» заметит хождение по кругу, и рискнет признать, что «ничего не помогает».

Из супервизии терапевтов.

Какое чувство заставило терапевта остановиться и признать неуспешность текущей работы? Здесь, наконец-то, у терапевта появляется осознавание переживаний усталости и бессилия, которыми он рискует поделиться с клиентом. Это признание может вызвать сильный гнев и приступ отчаяния у «жертвы», попытки отрицать бессилие терапевта и мотивировать его на дальнейшую «борьбу». Устойчивость терапевта к этим воздействиям постепенно позволяет и клиенту прикоснуться к своему собственному бессилию. Будучи разделенным с терапевтом, оно получает право на существование и переживание. Происходит признание отвергаемой реальности: «жертва» не может изменить своего «тирана», а «спасатель» не может изменить «жертву». Если они хотят изменений, то каждому придется начинать с себя, отложив воздействие на партнера.

И для терапевта и для клиента это своего рода победа – признание и принятие бессилия, переломный момент в терапии и в жизни. Принятие своего бессилия означает изменение своего взгляда и на себя и на отношения с партнером, то есть то, чего клиент боялся и избегал. Это переживание делает невозможной прежнюю жизнь. У клиента появляется возможность выбора: продолжать оставаться «жертвой» «дурного обращения» и предпринимать бесконечные попытки изменить «тирана», или начать отвечать самому за свое благополучие.

Не стоит объяснять, как нелегко добраться до этой точки, учитывая радикальность последствий. В редком случае клиент сразу признает свое бессилие и необходимость поиска других решений своей проблемы, не связанных с воздействием на партнера. Осознавание, признание, принятие своего бессилия встречает огромное сопротивление клиента. Именно здесь терапевт оказывается объектом самых сильных манипуляций клиента виной, жалостью, агрессией, беспомощностью. Все то, чему клиент научился в отношениях со своим партнером, он теперь применяет и к терапевту, который из союзника превращается во врага, отнимающего самое дорогое – право на безответственность в отношении себя и право на безграничные требования к другим. Отношения клиента и терапевта приобретают ту остроту, которая присутствует в отношениях клиента с его партнером в жизни. Терапевт оказывается перед чрезвычайно сложной задачей: не вернуться к прежним отношениям с клиентом, испугавшись его агрессии или поверив в его беспомощность.

В этой статье я не буду подробно разбирать манипуляции клиента, сейчас мне интересно другое. Для терапевта этот путь тоже бывает весьма сложен, поскольку ему приходится преодолевать свои собственные сопротивления. Дальше я хочу поговорить о том, как происходит движение ролей в треугольнике «жертва», «спасатель», «тиран» с точки зрения внутренних процессов каждого, и обсудить источники сопротивления терапевта.

Создание треугольника.

Изначально в игре участвуют двое: «тиран» и «жертва». Эти позиции устойчивы для каждого из них, «тиран» может только тиранить, «жертва» только страдать. В лучшем случае они меняются ролями. Однако, каждому из них в текущий момент времени доступно только одно полярное состояние. Это говорит о том, что каждый из них расщеплен и чувства, действия из другого полюса им недоступны. Именно такое расщепление и фиксирует роли.

Для «жертвы» недоступна агрессия, способность протестовать и защищать себя, для «тирана» недоступно сочувствие к «жертве» и переживание собственной слабости и уязвимости. В своей роли «тиран» имеет возможность активного аффективного реагирования в адрес «жертвы», (к тому же, часто бывает так, что «тиран» оказывается нежно привязан к кому-то другому, например, к домашнему животному, таким образом, его теплые чувства, то есть другой его полюс, находят свое выражение), а «жертве» приходится удерживать свои чувства к «тирану». Ей приходится подавлять огромное количество злости, обиды и жалости к себе. В конце концов, она не справляется с такой нагрузкой и идет искать кого-то, кому она сможет высказаться. На эту роль приглашается терапевт. Он должен освободить «жертву» от ее тяжелых чувств, а в идеале и переделать «тирана», чтобы он стал хорошим. Именно так «жертва» представляет себе свое спасение из невыносимой ситуации.

Приход «жертвы» на терапию — это триангуляция, которую совершает «жертва» в отношениях «жертва» – «тиран». Нежность «тирана» к кому-то другому — это триангуляция, которую совершает «тиран». Так появляется третий участник отношений «жертва» – «тиран», «спасатель», который стабилизирует эту систему, создавая возможность оттока из нее тех чувств «жертвы», которые могли бы разрушить либо всю систему отношений в паре, либо саму «жертву», предъяви она их своему «тирану», так как терпение любой «жертвы» не бесконечно.

«Спасатель» стабилизирует эту систему тем, что послушно выполняет свою функцию заботы о «жертве» и контейнера для ее переживаний, независимо от своего состояния и отношения к происходящему, то есть тоже оказывается в жестко фиксированной роли. В этой роли разрешены теплые чувства к «жертве», именно в этом заключается ее запрос, и не разрешена агрессия к ней. А если агрессия не разрешена, то «спасателю» приходится сначала ее терпеть, то есть повторять поведение «жертвы», а потом в свою очередь искать того, кому ее можно слить. Так создаются бесконечные треугольники.

Механизм обмена ролями в треугольнике.

Невозможность проявлять свое недовольство и агрессию в прямой форме приводит к тому, что она все равно прорывается в отношения, но в косвенной форме – в форме обид и претензий. Сначала «жертва» предъявляет претензии «спасателю», потом «спасатель» – «жертве».

Как только кто-то начинает предъявлять претензии, он из пассивной позиции переходит в активную, то есть из «жертвы» превращается в преследователя. «Жертва», движимая обидой, начинает преследовать «спасателя», а «спасатель» становится «жертвой» ее преследований. Однако, сама пассивная форма этой агрессии – обида, то есть демонстрация наносимого ущерба – вызывает в партнере ощущение, что он является источником этого ухудшения состояния, причем тогда, когда его просили помочь. Поэтому, как только «жертва» начинает обижаться, «спасатель» начинает чувствовать себя источником ее страданий, то есть берет на себя ответственность за состояние «жертвы» и чувствует вину или стыд. Эти чувства заставляет его активизировать свои спасательские действия до тех пор, пока «жертва» его не «достанет». Теперь уже он обижается и показывает это «жертве». И тут «жертва» чувствует себя источником страданий «спасателя», который так старался ей помочь, то есть в свою очередь берет на себя ответственность за его состояние и тоже чувствует вину или стыд. И эти чувства заставляют ее прекратить предъявлять претензии.

Получается, что как только любой из партнеров чувствует недовольство другим, он не сообщает о нем прямо своему партнеру, то есть не совершает сам активных действий по изменению своего состояния, а пытается избавиться от собственного недовольства путем воздействия на партнера с помощью прямого, а чаще косвенного обвинения его в своих страданиях (или пристыжения), вынуждая его изменить свое поведение так, чтобы собственное недовольство ушло, обижается, если партнер оказывается «неподатливым», то есть перекладывает ответственность за изменение своего состояния на него. Каждый из партнеров чувствует вину или стыд, как только видит обиду другого, не ставя под сомнение правомерность обвинения, теряя опору на свои собственные чувства и восприятие происходящего.

А дальше каждый стремится избавиться от вины и стыда. Самый простой способ –прекращение своих действий, которые ухудшают состояние партнера. Каждый делает в ущерб собственным желаниям то, что от него ждут, будучи не в силах пережить вину, стыд или обиду.

Этот взаимный обмен ответственностями за состояния друг друга вместо заботы каждого о себе и действия в этом направлении, запрет проявлять агрессию в том контакте, в котором она возникла («жертве» – к «тирану», терапевту – к «жертве»), регуляция друг друга виной, стыдом и обидой, а не собственными потребностями, приводит к бесконечной смене ролей.

Такая взаимная регуляция возможна, если у «жертвы» и «спасателя» оказываются общие правила (интроекты), которым они следуют – запрет на проявление агрессии и необходимость помогать слабому любой ценой (это состояние называется слиянием).

Если терапевт находится в слиянии с клиентом, у него есть только те же способы поведения в терапии, что и у «жертвы» в отношениях с объектом зависимости. Терапевт так же, как и клиент оказывается расщепленным, то есть способен чувствовать и действовать лишь из одного полюса.

Отношения «жертва» – «тиран» могут существовать только в том случае, если в каждой из ролей есть чувства, которые нельзя выражать, то есть нельзя их использовать для регулирования отношений, воздействия друг на друга. Для «жертвы» это злость, вина, стыд, для «тирана» –  нежность, забота. Каждый в паре живет на одном своем полюсе. Поэтому и получается, что этим чувствам приходится находить отток в сторону: «тиран» может быть привязан нежно к домашнему животному, а «жертва» приносит эти чувства в кабинет терапевта.

«Жертва» снова и снова ищет способы воздействия на «тирана», а терапевт снова и снова ищет способы воздействия на «жертву» (или для «жертвы» в ее отношениях с «тираном»). Каждый из них ведет себя отрицая безнадежность ситуации, то есть избегая переживания своего бессилия, то винясь, то испытывая злость друг на друга.

Последствия для терапии.

Действие защитных механизмов слияния, интроекции, расщепления приводят к тому, что терапевт верит, что «жертва» хочет именно изменений, игнорируя ее вторичные выгоды. А они немалые: социальное одобрение позиции страдальца, моральное превосходство над «тираном», получение помощи от окружающих, возможность переложить на них заботу о себе и некоторые дела, чувство своей необходимости для «тирана», которого надо спасать либо от вещества, либо от самого себя. А так же особый вид власти: самоуважение «тирана» зависит от того, насколько будет унижена «жертва», самоуважение «спасателя» будет зависеть от того, насколько он сможет помочь «жертве». Более того, оба, и «тиран», и «спасатель», буду чувствовать себя любимыми именно в той степени, в какой «жертва» позволит себя унижать или помогать себе.

Таким образом, «жертва» владеет главными человеческими ценностями – любовью и властью, и парадоксальным образом, чем более беспомощной она становится, тем больше в ее руках оказываются самоуважение и чувство «любимости» «тирана» и «спасателя». Кто же откажется от такой власти! «Жертва» приходит не для того, чтобы избавиться от «тирана», а для того, чтобы лучше им управлять.

Терапевтические отношения заходят в тупик так же, как и отношения клиента с его объектом.

Что значат вина и стыд для «спасателя»?

Напомню, что «жертва» приносит на терапию свое внутреннее расщепление, что в свою очередь расщепляет и терапевта, соответственно часть его чувств к «жертве» оказывается недоступной для переживания. Собственная слабая, нуждающаяся в заботе часть, помещается в «жертву», сливается с ней, что делает его нечувствительным к своей усталости, а агрессивная часть сливается с агрессивной частью «жертвы» и обращается к ее «тирану», что делает терапевта нечувствительным к своей агрессии к «жертве».

Выгода «спасателя» в том, что он получает возможность позаботиться о своей страдающей части через контакт с другим и выразить свою агрессию на третье лицо, при этом чувствуя свою ценность и значимость для другого.

Если спросить, что «спасатель» чувствует, когда его попытки помочь не достигают успеха, он скажет, что это либо вина, либо стыд за «плохое спасение».

Первый тип «спасателя» будет очень вовлекаться в страдания клиента, видеть его жалким и нуждающимся в его помощи, просто погибающим без него. Это воспроизведение ситуации завышенной ответственности за жизнь родителей, которую так и не удалось взять и понести, и которая опять же привела к чувству поражения, бессилия и вины за это. «Спасатель» перемещается в «жертву» именно от того, что в ситуации, когда «жертва» проявляет к нему агрессию, наращивая претензии, он не удерживает напряжения угрозы отвержения и быстро сдает свою ценность и свои интересы под давлением вины, лишь бы остаться хорошим. Для него сдаться означает стать похожим на своего злого «тирана», который его ужасно наказывал отвержением. Он не может причинить другому такую же боль, которую испытывал сам. Это боль беспомощности, отверженности, вины за себя такого, какой есть, переживание потери любви самого значимого человека.

Другой тип «спасателя» испытывает в большей степени стыд, когда ему не удается помочь «жертве». Этого спасателя больше интересует «тиран» «жертвы», чем сама «жертва». Он активно включается в борьбу против «тирана» и его больше волнует воздействие на «тирана», победа над ним, чем переживания «жертвы». Такой «спасатель» узнает в «тиране» своего непобежденного «тирана», что оживляет в нем собственное поражение, бессилие и стыд за это, и старается руками «жертвы» наконец-то победить его. «Спасатель» испытывает не столько сочувствие к «жертве», сколько злость на нее, когда она уступает «тирану». В этот момент и происходит повторение его поражения: он не смог тогда победить своего «тирана», не может и сейчас победить «тирана» «жертвы».

Если первый «спасатель» сливается со страданием «жертвы» и больше занят поиском способа ее обезболивания, то второй сливается с агрессией «жертвы» к «тирану», и больше занят поисками управы на «тирана».

В обоих случаях ситуация борьбы «жертвы» со своим «тираном» оживляет ситуацию травматического бессилия самого «спасателя» (либо в борьбе за благополучие страдающего родителя, либо в борьбе против агрессивного родителя). Спасение приобретает черты комульсивности, становится защитным поведением против повторения этого переживания. От бессилия защищают сначала злость, а потом — стыд и вина, травматическая ситуация остается незавершенной, что и приводит к ее постоянному повторению.

Злость как проявление сопротивления и как источник продвижения в терапии.

Беда в том, что ни пожалеть, ни защитить себя «чужими руками» невозможно, поэтому спасение никак не может закончиться. Вина и стыд охраняют подступы к переживанию бессилия, наполняя бессилие разрушительным для самоуважения личности смыслом, а злость защищает личность от осознавания и переживания самих вины и стыда, становясь как бы первой линией обороны против повторения травматического опыта и давая энергию для продолжения зависимого спасающего поведения. Разумеется, сама злость клиента к своему «плохому» партнеру, терапевта к клиенту может не осознаваться. В этом случае клиент и терапевт будут говорить о жалости и невозможности нарушить общечеловеческие правила как о мотиве продолжать «спасение». Злость мешает остановиться и принять бессилие, становится сопротивлением в терапии и мешает изменениям в жизни. Это реакция на возможность и «принуждение» повторения травматического опыта в терапевтических отношениях и в жизни для клиента и для терапевта.

Помимо злости – сопротивления, и в жизни, и в терапии обязательно присутствует (в большей или меньшей степени осознанно) вполне здоровая агрессия, которая указывает на ненормальность, болезненность ситуации зависимости. Эта злость – сигнал о том, что в жизни и в терапии что-то происходит неправильно, назревает тупик. Это агрессия, направленная на защиту себя и регуляцию границ в отношениях клиент – объект зависимости и клиент – терапевт. В обоих случаях агрессия вполне закономерна: объект зависимости «плохо обращается» с клиентом, терапевт старается, а клиент последовательно проваливает его предложения, продолжая настаивать на помощи.

Любопытно, что в первом случае злость осознается легче и быстрее проявляется в терапии, чем во втором случае. Как будто существует разрешение на «праведный гнев», когда кто-то подвергает сомнению слабость и беспомощность, то есть позицию «жертвы» и запрет на защиту себя и заботу о себе, то есть на восстановление своей силы и активности.

Из супервизии терапевтов.

Возможность проявления и блокировки собственной агрессии зависит от правил –интроектов, которыми регулируются отношения с другими людьми. Основная задача – заслужить одобрение или восхищение окружающих, сделать так, чтобы тебя не отвергли и не унизили. У «жертвы» и «спасателя» эти правила практически совпадают.

Они сформировались в контакте со значимым другим, к которому присутствовали сильные амбивалентные чувства. Чем более требовательным и сильным с точки зрения клиента был этот значимый другой, от которого зависело выживание ребенка, тем сильнее чувства к нему, тем опаснее их проявлять, тем больше оснований прятать и подавлять те переживания, которые могут «не понравиться» этому другому. Амбивалентность рождается из неразрешимого для ребенка противоречия в личности взрослого: это тот, кто защищал и спасал, обеспечивал выживание, поэтому к нему есть любовь и благодарность, но в то же время это тот, кто перегружал ответственностью и, возможно, унижал, обижал или обвинял.

Детский опыт «спасателя» таков, что за недовольство и агрессию его лишали любви и защиты. Источником запрета на проявление заботы о себе может быть и мазохистская структура характера, в которой страдание играет огромную позитивную роль для личности, так как является ее единственным средством самоидентификации и основой самоуважения.

Когда клиент наседает на терапевта, терапевт чувствует, что потерял свободу и злится. Как только он начинает злиться, это чувство прерывается стыдом или виной. Агрессия заставляет начать отделение и в этот момент «спасатель» перестает заботиться о себе и начинает эмпатировать другому полюсу, то есть своему партнеру проецируя на него либо «жертву» (ему будет очень плохо от моих действий), либо «тирана» (он все равно меня победит), и «спасатель» «дает задний ход». Таким образом, здоровая агрессия, которая необходима для изменения ситуации, останавливается и подавляется. Зависимость остается стабильной.

Здоровая агрессия терапевта есть сигнал о его усталости продолжать бесполезную борьбу за «чудо исцеления» и о необходимости «сдаться», то есть признать свое бессилие совершить такое «чудо». Если терапевт завершил собственные внутренние конфликты, связанные с властью, подчинением, принятием себя и своей личной истории, то для него переживание бессилия перестает быть травмой, виной или стыдом, а становится свободой и облегчением. Это новая возможность вернуть себе и клиенту чувство реальности, в которой, с одной стороны, многое выходит из-под нашего контроля, а с другой стороны, всегда присутствуют возможности творить свою жизнь по собственному вкусу.

Чтобы терапия изменила свой ход, терапевт должен уметь признать собственное бессилие избавить «жертву» от страданий, показать способность позаботиться о себе, отделить свою жизнь, в которой больше нет «тиранов» и беспомощных страдальцев, от жизни «жертвы», в которой ничего не меняется, предложить либо расстаться, либо искать другой способ сотрудничества.

Для «жертвы» такая позиция терапевта – проявление нечеловеческой жестокости и агрессии, она равносильна предательству, так как она нарушает главные интроекты, на которых держится зависимость: не бросай слабого, не проявляй агрессии, другой важнее, чем ты сам. В ответ терапевт получает сильнейшую агрессию. Это оральная агрессия младенца, не способного еще к эмпатии чувствам другого человека, для которого главная цель – обеспечить свое выживание, оказывающее под угрозой, когда заботящийся объект – источник любви и пищи – оказывается неподконтрольным. Это момент проживания сильнейшего детского разочарования в собственном всемогуществе и всемогуществе терапевта. Оральная агрессия требует устойчивости и принятия со стороны терапевта, переработки ее как проявление жизненной силы клиента, а не его бессилия. Отношения не разрушаются, а изменяются. Терапевт сохраняет эмпатию переживаниям клиента, одновременно оставаясь самим собой. Так клиент впервые сталкивается с устойчивостью чужих границ и начинает вместо иллюзии всемогущества чувствовать свои собственные реальные возможности и ограничения.

Для зависимого клиента терапия становится путем принятия и проживания фазосоответствующих разочарований, в процессе чего постепенно формируется и обозначается его истинная личность со своими границами и реальными возможностями.

Надо понимать, что эта позиция терапевта может привести к разрыву отношений, что будет означать, что «жертва» не смогла отказаться от своих попыток контроля окружающих и иллюзии собственного всемогущества.

В процессе заключения контракта терапевту необходимо ясно обозначить свои возможности и ограничения, потому что любую неясность «жертва» будет интерпретировать как обещание, и это будет предъявлено терапевту как его невыполненные обязательства.

Когда хотя бы один участник ролевой игры примет ответственность за свои чувства, сразу нарушится гомеостаз системы и другие участники будут вынуждены столкнуться со своими избегаемыми переживаниями: «тиран» – со своей уязвимостью, «жертва» – с агрессией, «спасатель» – с бессилием сделать что-то за другого.

Если «жертва» смогла остаться в терапии, пережив очередное разочарование в терапевте, то она получает доступ к главному своему ресурсу – бессилию, то есть к возможности обратиться за помощью в проживании потери объекта зависимости и крушении своих надежд на «чудесное исцеление». И уже не в одиночестве, а рядом с терапевтом, обнаружить, принять и утешить свою тоскующую детскую часть, опираясь на ресурсы своей давно существующей и вполне успешной взрослой части.

Терапевт, понимающий ответственность как вину за страдания ближнего, переполненный обидами на собственных «тиранов», считающий психотерапию миссией, придающей ценность и значимость его существованию, будет достойным партнером по «треугольному кроссу» за справедливость, в который его «пригласит» зависимый клиент.

Сидорова Татьяна, Бурцева Елена | Наркомания и алкоголизм как два полюса несвободы в отношениях с другими людьми

(Материалы для проведения групповой дискуссии на указанную тему)

 Тезис 1. Без ПАВ химически зависимые люди не свободны в отношениях с другими.

  • Существуют различные сферы несвободы и уязвимости химически зависимого человека. Это области самооценки, чувств, заботы о себе и взаимоотношений с другими людьми. Последняя область особенно интересна для обсуждения в среде психотерапевтов, так как объектом терапии как раз и являются отношения между людьми, а сама психотерапия – это лечение именно отношениями.
  • Свобода в отношениях с другими людьми предполагает возможность приближаться к ним и отдаляться, вступать в отношения зависимости и выходить из них.
  • У алкоголиков и наркоманов химические вещества встают на место человеческих взаимоотношений, так как их легче контролировать и они «надежнее» людей.

Тезис 2. В терапевтических отношениях социальная несвобода у алкоголиков и наркоманов проявляется по–разному.

Алкоголик – невротик, избегает одиночества, стремится присоединиться к группе, к ведущему, который воспринимается как авторитетная, сильная фигура, чувствует себя виноватым и стремится искупить это, быть «хорошим», поэтому избегает проявлений недовольства, агрессии. Находится в патологическом слиянии по отношению к группе и ведущему. В ситуации, когда его вынуждают отстаивать или просто предъявлять себя, чувствует страх и вину.

Наркоман – нарцисс, не выносит объединения с кем-либо, воспринимает это как попытку подчинить его чужой воле, постоянно находится в конфронтации с группой и ведущим, обесценивая его действия, в любой поддержке ожидает своего унижения. Поэтому не рискует говорить о своих проблемах и просить о помощи. Он слит со своим страхом унижения и замкнут в полярности «всемогущество – ничтожество».

Тезис 3. Существуют различия между алкоголиками и наркоманами, позволяющие поляризовать их по некоторым параметрам.

Работая с химически зависимыми пациентами, трудно игнорировать тот факт, что, несмотря на одну болезнь и сходный путь выздоровления, наркоманы и алкоголики отличаются друг от друга; и для успеха реабилитации не последнее значение имеет понимание и использование этих различий.

  • Различаются психологический возраст и возраст начала употребления.

Прежде всего, заметно, что наркоманы гораздо моложе алкоголиков. И это касается не только биологического возраста (то есть начала употребления и формирования болезни), но, что еще важнее, психологического возраста, определяя который мы имеем в виду «нерешенные задачи развития», различные на каждом этапе взросления человека.

  • Различается скорость образования болезни и развития зависимости от ПАВ.

Зависимость от наркотика формируется скорее, чем от алкоголя, быстрее формируются патологические защиты, поддерживающие употребление и разрушающие прежние ценности (если они вообще успели сформироваться, хотя, конечно уже успели, поскольку каждый человек более или менее чем-то дорожит в жизни), а значит и личность, будучи к тому же незрелой, разрушается быстрее. Сам наркотик – вещество, социально осуждаемое и запретное, что делает его более привлекательным, чем тот же алкоголь, позволяет чувствовать себя взрослее и значительнее, чем другие.

  • Болезнь начинается с разных точек отсчета, разного уровня личностной зрелости.

Алкоголик уже умеет присоединяться сотрудничать, дорожить контактом, наркоман – нет. Чаще всего алкоголик имеет и более значимый социальный статус. У алкоголика до болезни уже существовали ценности в жизни, восстановление которых может быть достаточной мотивацией для выздоровления. Им необходимо восстановить разрушенные алкоголем области жизни, то есть вернуть себе контроль над своей жизнью, принять на себя ответственность за то, что в ней происходит, отказаться от позиции жертвы обстоятельств, которые вынуждают его пить.

У наркомана надо еще сформировать ценности, за которые он мог бы «зацепиться», чтобы выздоравливать и только после этого работать над принятием на себя ответственности за свою жизнь. Кроме того, им необходимо укрепить свою безопасность, получить опыт того, что они могут действовать в этом мире, что-то менять, что они не беспомощны и не одиноки. Опыт поддержания трезвости как раз и помогает в этом. Они сами что-то делают и остаются чистыми. Рядом с ними есть такие же, как и они, им есть на кого опереться.

Но и тем и другим придется начинать с принятия на себя ответственности за свое выздоровление. Необходимо сознавание того, куда их привело употребление вещества и понимание, что только они сами могут решить, что им делать дальше с этим.

  • Разные мотивы употребления.

Алкоголик пьет, чтобы быть «как все», облегчить себе присоединение к общности людей. Наркоман употребляет, чтобы подчеркнуть свою независимость, а для этого ему надо научиться игнорировать и других людей, их потребности, и свою потребность в близости, в других людях. (Тем более, что эта способность к близости у них не очень–то и сформирована. Игнорирование других людей скорее спасает от страха перед ними, обеспечивая безопасность через отчуждение).

  • Отличается основная потребность, фрустрация которой приводит к употреблению.

Основная фрустрированная потребность у алкоголика – в близости, присоединении, у наркомана – в безопасности, причем последняя может быть обеспечена, прежде всего, с помощью всемогущего контроля, который дает власть не только над окружающими людьми, втянутыми в манипуляции наркомана с целью поддержания употребления и собственной безответственности за его разрушительные последствия, но, что еще важнее, контроль дает власть и свободу манипулирования собственными чувствами и состояниями, не вступая при этом в контакт с окружающим миром, ничего не меняя ни в нем, ни в себе.

На первых этапах употребления алкоголь сближает, наркотик – аутизирует, таким способом удовлетворяя основные потребности алкоголика и наркомана, обеспечивая существование иллюзии близости для алкоголика и иллюзии контроля и самодостаточности у наркомана.

  • Отношение к другим людям различно.

Алкоголик чувствует себя хуже других, виноватым и неуверенным. В душе может считать себя хорошим и не понятым, быть обиженным, подавлять агрессию. Наркоман – чувствует свое превосходство и обиду на других за то, что его не признают самым лучшим, при этом сам в глубине души считает себя плохим, стыдится себя, подавляет свою потребность в близости, поддержке, обращенную к другим.

Алкоголик пьет «с горя», наркоман – «из мести». Алкоголик чувствует себя ущербным, наркоман – избранным. Алкоголики и наркоманы часто чувствуют взаимное отчуждение. Наркоманы презирают алкоголиков, алкоголики боятся наркоманов.

  • Различаются защитные механизмы, обслуживающие зависимость.

Защитные личностные механизмы: алкоголик – проекция, наркоман – диссоциация. Общий механизм для них – проективная идентификация.

Тезис 4. Общая болезнь – химическая зависимость стирает исходные различия между алкоголиками и наркоманами и приводит к одному и тому же социальному результату – отчужденности и одиночеству.

Что же общего между наркоманией и алкоголизмом?

  • Прежде всего, использование химического вещества,

которое поступает в организм из внешней среды, для изменения состояния сознания в целях саморегуляции. В результате систематического употребления такого вещества от него формируется зависимость, которая сходным образом развивается при использовании и алкоголя, и наркотика. Эта зависимость расценивается как болезнь, требует специального лечения, и выздоровление от нее так же проходит общие, закономерные этапы. Химическая зависимость приводит к физическому, духовному, социальному, психологическому разрушению человека.

  • Личность и болезнь переплетаются очень тесно.

Сначала личность использует вещество, то есть болезнь, для удовлетворения своих фрустрированных потребностей суррогатным, но безопасным, способом, потом болезнь использует личность для своего развития и существования. Кроме того, болезнь вырабатывает свои защитные механизмы, прежде всего обслуживающие употребление. Со временем личность постепенно начинает использовать эти механизмы вместо существовавших у нее ранее, более разнообразных, гибких, и часто более зрелых защит, способствующих хорошей адаптации в жизни, поскольку основной потребностью становится не развитие и деятельность, а употребление.

  • Болезнь, употребление вместо «спасителя» оказывается ловушкой для личности.

Иллюзия удовлетворения основной потребности с помощью вещества перестает существовать, когда начинаются проблемы, связанные с употреблением, когда начинает разрушаться сама личность. В результате алкоголик больше не нуждается в других, а наркоману больше не над кем торжествовать, другие люди перестают иметь значение. Для обоих значимым объектом остается только вещество – объект зависимости и единственный оставшийся способ выживания.

  • Употребление ПАВ приводит и алкоголика, и наркомана к одному и тому же результату – одиночеству, отчужденности от людей и мира вокруг, от самого себя, замену контакта с другим человеком контактом с веществом.

Поэтому и ту, и другую зависимость называют болезнью одиночества. Со временем личностные особенности стираются, на первый план выходят особенности болезни, которая постепенно «съедает» личность, делая употребляющих людей похожими друг на друга. С алкоголиками это происходит чуть медленнее в силу особенностей самого вещества – алкоголя, наркотик на человека действует более разрушительно.

Тезис 5. Поддержание трезвости пациента – первичная задача психотерапии и необходимое условие для его выздоровления.

Первичной задачей, стоящей перед выздоравливающим химически зависимым, является способность оставаться трезвым. В своей работе психотерапевт, прежде всего, заботится о том, чтобы пациент овладевал навыками выдерживать напряжение, связанное с необходимостью отказываться от ПАВ. Поэтому на первом этапе, когда уже прошли симптомы абстиненции, необходима работа по преодолению отрицания болезни, сознаванию потерь от употребления, перспектив употребления и принятию на себя ответственности за свою трезвость. Пока это единственная ответственность, которую взять на себя по силам пациенту. Если пациент остается трезвым и его жизнь восстанавливается в разных сферах, можно говорить о первом достигнутом результате.

Можно работать только с трезвым пациентом, не трезвый пациент имеет универсальный способ улучшить свое состояние без терапевта и без собственного труда, то есть прежним безответственным и саморазрушительным способом.

Необходимость заботиться, прежде всего, о трезвости связана с тем, что срыв может закончиться смертью и другого шанса помочь у нас просто не будет.

Терапевт, работающий в этой области, должен принимать эти особенности, свое бессилие и, возможно, ограниченность своих действий, которые диктуются, прежде всего, необходимостью. Терапевт либо принимает эти условия, либо нет. Здесь встает вопрос, работает терапевт для себя или для пациента. Здесь ставка – жизнь пациента, что ограничивает терапевта в выборе своего способа приспособления и адаптации в работе.

Тезис 6 . Идея спасения губительна для химически зависимых.

Идея заключается в том, что кто-то придет и обеспечит им счастливое и безопасное существование. Это идея изживается только через переживание своего бессилия в присутствии другого человека, который может просто быть рядом, поддерживая чувство сопричастности, близости с пациентом. Это тот опыт, который независимый может разделить с зависимым человеком.

Тезис 7. Значительные расхождения в позициях и методах лечения у специалистов, занятых реабилитацией химически зависимых, влияют на выбор стратегии взаимодействия с пациентом.

Существуют различные модели лечения.

Различаются позиции в лечении у врачей, психологов и психотерапевтов. У психотерапевтов основной инструмент работы – отношения с пациентом. Психолог старается избегать отношений с отдельным пациентом, заботясь, прежде всего, о том, чтобы пациенты учились «пользоваться» друг другом, а не им. Врач занимает директивную позицию, не работает с группой, относясь к пациенту как к объекту воздействия, телу, над которым совершаются определенные манипуляции. В смысле отношений врач дальше всего от пациента. У врача и в отношении к психологам и психотерапевтам такая же нарциссическая позиция человека, знающего, что и как надо делать.

У этих специалистов могут быть разные представления о результате реабилитации.

Вопросы для обсуждения со специалистами, практикующими в области реабилитации химически зависимых:

  • Что является результатом работы для разных специалистов, что значит лечение?
  • Что является критерием выздоровления для разных специалистов?
  • Каковы причины трудностей во взаимоотношениях врачей, психологов, психотерапевтов?
  • Каковы личностные особенности тех, кто занимается реабилитацией и как это проявляется в терапии?
  • Какие потребности удовлетворяет человек, работающий с химически зависимыми?
  • Каковы возможности терапевта в лечении зависимых?
  • Каковы ограничения психотерапевтического воздействия?
  • Можно ли ограничиться индивидуальной терапией?
  • Как несвобода проявляется в терапевтических отношениях?
  • Какие задачи решает психотерапевтическая группа?
  • Как лучше лечить: в смешанных или однородных группах?
  • Что могут дать алкоголики и наркоманы друг другу?
  • Кто «лучше», кто «хуже» выздоравливает?
  • Что может помочь химически зависимым в выздоровлении?

 

Дополнительные материалы

Основные этапы работы:

  • Работа с болезнью, преодоление отрицания. Эмоциональное «размораживание», принятие ответственности за свое выздоровление, обнаружение, осознавание защитных механизмов, поддерживающих систему отрицания болезни.
  • Осознавание точки жизни, в которой пациент находится сейчас в результате употребления.
  • Возвращение пациентам переживания потери контроля над своей жизнью и разрушительного действия вещества, осознание необходимости помощи и своего бессилия. Для пациента должно быть ясно: контролировать употребление нельзя, впереди ждет гибель, надо сделать все, чтобы избежать первого употребления.
  • Обеспечение понимания пациентом, что надо делать, чтобы не употреблять. Что такое выздоровление. Что такое срыв, его симптомы, протекание, возвращение из срыва.
  • Работа с личностными особенностями. Формирование навыков эмоциональной саморегуляции (то есть обращение с аффектами, обращение за помощью, страх, вина, стыд как инструменты саморегуляции). Пациент должен научиться получать удовольствие от своего тела, включиться в какую-либо деятельность (вносить что-то свое во внешний мир), сформировать ценность отношений с другим человеком. Интеграция Я-реального и Я-идеального, восстановление самоуважения, адекватной самооценки.
  • Обнаружение фрустрированных потребностей. Поиск причин фрустрации. Чего не может делать сам, с чем сам не может справиться. Поиск ресурсов для реализации этих потребностей.
  • Возвращение и проработка избегаемых чувств: стыд, страх, вина, зависть, благодарность, надежда.

Мишени для терапевтического воздействия:

  • Отрицание болезни.
  • Стереотипы поведения.
  • Манипуляции и механизмы защиты.
  • Нарушение контакта с собой, эмоциональная бесчувственность, отсутствие потребностей, интересов, привязанностей.
  • Внутренняя изоляция, пустота.
  • Расщепленность. Диффузная идентичность.
  • Социальная некомпетентность.

ЗУН, необходимые для выздоровления пациента:

  • Использовать сообщество и его опыт для поддержания трезвости.
  • Пользоваться группой как мини-социумом, источником поддержки, обратной связи, корректирующей поведение.
  • Научить близких способам взаимодействия с пациентом.
  • Знание концепции болезни, умение распознавать ее симптомы, в том числе различные формы тяги.
  • Принятие зависимости: просьба о помощи, отказ от попыток контроля.
  • Принятие своего бессилия и неуправляемости, честность, обнаружение своих защитных механизмов, принятие формулы изменения «Я плюс среда».
  • Принятие ответственности за свое выздоровление.
  • Умение распознавать, переживать, выражать чувства. Повышение эмоциональной устойчивости.
  • Укрепление положительного отношения к себе, формирование позитивной самооценки, принятие себя реального. Способность позаботиться о себе.
  • Нахождение ресурсов решать проблемы и переносить напряжение. Творческий подход к собственной жизни.
  • Способность устанавливать поддерживающие отношения с миром и людьми.
  • Формирование навыка целенаправленной деятельности.
  • Развитие саморефлексии, способности распознавать свои защитные механизмы.

Психологические задачи, решение которых может существенно помочь выздоровлению:

  • Восстановление целостного переживания себя.
  • Возвращение способности жить «в среднем» диапазоне чувств, «скучно».
  • Интериоризация позитивного, целостного, реалистического отношения к себе, интеграция полярностей любви – ненависти.
  • Восстановление у пациента интереса к своей жизни, к себе.
  • Переживание реалистического разочарования в атмосфере поддержки, принятие ограниченности возможностей фигуры, которая ранее казалась всемогущей. Ее реалистическое восприятие с сохранением к ней уважения и теплой привязанности.
  • Способность опираться на среду, когда необходима помощь.
  • Переживание благодарности, привязанности.
  • Переживание потери, отвержения, используя поддержку другого человека.
  • Восстановление шизоидной и невротической частей.
  • Укрепление Эго-функции.  

Сидорова Татьяна | Зависимость как «дважды два – четыре»

В своей частной практике я часто имею дело с отношениями, которые называют зависимыми. О них и пойдет речь в этой статье.

 

Часть 1. Понятие зависимости. Феноменология.

О зависимости можно говорить только как о феномене парных отношений (партнером может быть другой человек, вещество, игра – все, что угодно). Если я один, ни с кем и ни с чем не связан, то и никакой зависимости у меня быть не может или ее существование никак себя не обнаруживает.

В «обычной жизни» слово «зависимость» используют для обозначения неконтролируемого пристрастия к химическим веществам (алкоголю, наркотикам, таблеткам и так далее). Были выделены клинические признаки зависимости как болезни: потеря контроля над своим поведением в отношении химических веществ (то есть потеря контроля над употреблением – если человек начал пить, то он уже не может остановиться, не бывает одной рюмки или одного укола), синдром отмены вещества (тяжелое физическое и психическое состояние, которое можно «снять» быстро и эффективно только возобновив употребление), сужение интересов личности до «контактов» с веществом (его поиск, приобретение, употребление, обсуждение его свойств, исследование разнообразия веществ). Само состояние зависимости в период активного употребления химического вещества (то есть когда «все хорошо») – это измененное состояние сознания, искажающее образ мира и себя самого, устраняющее боль, субъективное переживание неприятностей и возможной ответственности за них. Его противоположностью является состояние абстиненции, то есть отсутствия необходимого количества вещества в организме, что само по себе сопровождается резким ухудшением физического состояния, переживанием отчаяния, ужаса, безнадежности, угрозы собственной физической и психической гибели. Источник своих страданий человек видит не в себе и не в своем поведении, приведшим его к употреблению химических веществ. Источником нынешних страданий, по мнению зависимого, является отсутствие вещества и плохое отношение других людей, которые не обеспечили ему необходимых жизненных благ, а сейчас еще и мешают ему употреблять химические вещества, которые «помогают» чувствовать себя лучше. В этом смысле зависимость называют болезнью безответственности. И до тех пор, пока человек не рискнет менять себя, свое отношение к употреблению и к жизни вообще, выздоровление, то есть длительная и устойчивая трезвость, невозможно. Все то, что справедливо для химической зависимости, оказывается верным и для эмоциональной зависимости.

 

Феноменология эмоциональной зависимости.

Понятие «эмоциональная зависимость» имеет несколько сторон. Во-первых, это переживание собственной несвободы в отношениях со значимым человеком. Зависимый человек не может выражать (или даже осознавать) некоторые свои чувства партнеру, соответственно ограничено и его поведение в таких отношениях. С другой стороны, он чувствует внутреннюю необходимость (часто с оттенком вынужденности) поступать определенным образом, чтобы значимые отношения сохранялись «как всегда», а острое беспокойство, возникающее если «что-то идет не так», смягчалось или проходило вовсе. Контакты с разными людьми выстраиваются по одному и тому же сценарию, причем человек как будто играет одну и ту же «роль» или это могут быть две «роли», которые сменяют одна другую. В зависимых отношениях это «роли» «жертвы», которая страдает и которой что-то «нельзя» (делать, чувствовать), и тирана, который «выглядит довольным», поскольку ему «можно» то, что «нельзя» жертве. Человек может быть «хронически жертвой», «хронически «тираном» или менять эти «роли» в разных отношениях и контекстах.

Во-вторых, зависимому человеку все-таки не нравится его несвобода и возобновление своего зависимого поведения, вызывающие стыд или вину «перед собой» за свою «слабость».

В-третьих, в случае угрозы стабильности таких отношений, каждый из партнеров испытывает сильную тревогу, с которой невозможно справиться иначе, чем снова совершив свое зависимое действие. Можно сказать, что эмоциональное благополучие одного зависит от поведения другого. Если один из партнеров начинает вести себя непредсказуемо или неудобно для другого, например, предъявляет свое недовольство чем-либо в этих отношениях, то второй «принимает меры» — демонстрирует возможность «наказания» для первого. Таким «наказанием» обычно становится несправедливое обвинение, пристыжение, злость или прямая угроза разрыва отношений. После этого второй отказывается от своей «инициативы», возобновляет свое прежнее поведение, лишь бы не рисковать.

В ситуации угрозы прерывания связи зависимого человека перестает интересовать что-либо, не связанное с самими отношениями.

В-четвертых, такие отношения удерживаются прежде всего страхом потери друг друга, «состоят» из попыток его избежать любой ценой, что и делает каждого из партнеров несвободным во многих своих проявлениях.

В-пятых, каждый из партнеров, будучи не в состоянии переносить свою сепарационную тревогу, считает, что «виноват» в его плохом состоянии не он сам, а другой. Этот другой «ведет себя» неудобно, вот он и виноват. Зависимый человек не считает свою тревогу «ненормальной» и не обращается за помощью по этому поводу. Он считает «ненормальным» поведение партнера и просит «рецепт» изменить именно его. Такое положение называется безответственностью в отношении себя самого и своей жизни.

В-шестых, зависимый человек испытывает большие трудности в регуляции своего эмоционального состояния без привлечения к этому «партнера по зависимости», ему трудно восстановить свое душевное равновесие самостоятельно. Пока отношения не вернулись в привычные рамки, пока не возобновлено привычное поведение, пока партнер снова не начал «вести себя как надо», тревога, страх, гнев не ослабевают. С этим связаны большие трудности в контактах с людьми, постоянная нуждаемость в поддержке, утешении, одобрении извне, ранимость, обидчивость, пугливость.

Там, где у химически зависимого была «связь» с веществом, у «обычного человека» оказывается искаженная болью и тревогой «связь» с другим человеком. Ту функцию (изменения психологического и физического состояния), которую выполняет химическое вещество у наркомана и алкоголика, у эмоционально зависимого человека осуществляет партнер. Зависимому человеку необходимо совершать некоторые стереотипные действия, чтобы «добыть» себе утешение и успокоение, изменить свое состояние в лучшую сторону. Это может быть: приобретение вещества, обман, добывание денег, звонки каждые пять минут, выслеживание, бесконечные «разговоры на чистоту», драки, болезни, обвинения, запугивания и так далее. Вот и выходит, что зависимость – это единое по своей структуре расстройство личности, поведения, к чему бы оно в данном конкретном случае ни относилось. Если есть «зависимая триада» (потеря контроля над своим поведением, синдром отмены «вещества», концентрация внимания на «объекте зависимости»), значит можно говорить, что мы имеем дело с зависимостью от чего- или от кого-либо у данного человека.

 

Понятие расщепления. Феноменология.

Зависимые люди обладают некоторыми особенностями, общими для всех них. Самая яркая особенность – невозможности испытывать любовь, и злость к одному человеку, значимому партнеру. Эти чувства могут переживаться и проявляться только отделенными одно от другого: в тот момент, когда я недоволен партнером, я как будто «забываю», что люблю его, и наоборот. Каждому из партнеров как будто «не хватает» половины спектра чувств, который «можно достроить» в себе за счет присутствия этого «полюса чувств» у партнера. Такое состояние называется внутриличностным расщеплением, оно в той или иной степени свойственно любой зависимости.

В зависимых отношениях оказываются расщепленные партнеры, ярко выраженный эмоциональный «полюс» одного провоцирует выраженный «полюс» другого. Они могут комплементарно дополнять друг друга (например, одному доступна агрессия, а другому – уступчивость), и это наиболее стабильные пары, или конкурировать своими одинаковыми «полюсами» (оба уступчивые или оба агрессивные), что делает отношения более конфликтными (в первом случае пассивно-агрессивными, во втором – открыто агрессивными в отношении друг друга) и менее стабильными. При этом каждый из партнеров «смутно чувствует», что ему чего-то недостает, чего-то, что есть либо у партнера, либо должно быть где-то во внешнем мире.

Люди, хронически оказывающиеся в зависимых отношениях, так или иначе ощущают свою дефицитарность (не побоюсь этого слова). Зависимость – это парная «игра», в нее вступают только те, кому нужна именно такая форма совместности. Ее главный недостаток – боль и страдания, постоянная тревога, отсутствие перспективы что-то изменить, если внутри таких отношений что-то «разладилось». Но есть и «выигрыш»: иллюзия вечности зависимых отношений (к сожалению для всех зависимых – именно иллюзия, поскольку бывает, что кто-то из партнеров все-таки рискует прекратить эту взаимную пытку и прервать отношения). Более того, в партнере зависимый человек обнаруживает часть себя, функцию, которая у него самого в дефиците. Таким образом, по отдельности каждый из них дефицитарен, но вместе они – живой целостный организм. Зависимость – это молчаливый уговор: ты делаешь за меня одно (например, проявляешь агрессию), а я за тебя другое (поддерживаю связь с миром через теплую привязанность). Пока каждый выполняет свою часть уговора, никакое разделение никому не грозит, тревога остается под контролем и не мешает психической и социальной жизни каждого. Партнеры «развернуты» друг к другу своими «хорошими» полюсами, их отношения прочные.

Это состояние в гештальтподходе называется слиянием (психоаналитики говорят о недостаточной психической дифференцированности каждого партнера. Причем первична именно она, в зависимых отношениях как раз и оказываются люди, которым их собственная автономность тягостна. Постепенно уровни психической дифференциации партнеров как будто «подстраивается один под другого», изначальная разница становится все менее заметной – слияние же! По отношению к «внешнему миру» каждый из партнеров «остается сохранным». Бывает, что степень их успешности и продуктивности может увеличиться. У каждого из партнеров дезактуализируется проблема поддержания внутренней базовой безопасности, что позволяет «заняться другими делами». У зависимого человека «внутренняя безопасность» связана с установлением «хороших» и «вечных» отношений с кем-то, спроецирована способность заботиться о самом зависимом, поскольку себя зависимый переживает слабым и беспомощным. А вот представления о «заботе» различаются от ежедневного биться (значит, любит!) до ежедневного кофе в постель).

Тревога и неудовольствие, вынужденные действия возникают, если один из партнеров начинает «играть не по правилам», хочет каких-то изменений, или если сама жизнь требует новых навыков взаимодействия, ставит новые задачи. В таком случае «инициатор изменений» становится «плохим» и его необходимо «вернуть на прежнее место». Второй партнер предпринимает открыто или пассивно агрессивные действия (обвинения, обида, злость или запугивания) для восстановления статус-кво.

Оба партнера отличаются высокой тревожностью и низкой переносимостью напряжения и фрустрации. Для «жертвы» фрустрация – это отвержение и игнорирование ее партнером в контакте, для «тирана» — попытки ему противоречить. Но есть и общая для них фрустрация: угроза разрыва зависимых отношений.

Соответственно и ведут они себя противоположно и комплементарно. «Жертва» подавляет свои проявления, боясь вызвать неудовольствие «тирана». Не секрет, что основные паттерны нашего поведения формируются в детстве на основании тех моделей отношений, которые нам «показывают» родители. Жизненный опыт «жертвы» говорит о том, что только блокируя свою агрессию и подчиняясь чужим требованиям можно надежно сохранить значимую связь. «Тиран» напротив активно проявляет свои требования, подавляя сочувствие и вину. В его жизни получить желаемое возможно только жестко настаивая на своем.

Однако, говорить, что у «жертвы» все в порядке с теплыми чувствами, а у «тирана» с агрессией было бы преувеличением. Каждый из них неспособен регулировать себя самостоятельно, основываясь на своих потребностях и состояниях: «жертва» не имеет выбора помогать кому-то, например, или не помогать (если она не помогает, то чувствует такую вину, что это ей получается «себе дороже»), терпеть или не терпеть насилие, а «тиран» не имеет выбора в том, чтобы нападать или не нападать – ему «некуда деть» постоянное внутреннее напряжение, кроме как в непосредственное отреагирование. Вместо переживаний, мы имеем дело с аффективными вспышками.

«Тиран» делает с другими то, что когда-то делали с ним. Чем сильнее было подавление и унижение в жизни «тирана» ранее, тем агрессивнее он будет со своим зависимым партнером. Это защитное поведение называется «идентификация с агрессором».

«Жертва» воспроизводит ситуацию прошлого напрямую: остается в своей «роли» и терпит так, как терпела всегда.

Очень часто личностное расщепление проявляет себя так, что в одних отношениях человек ведет себя как «тиран», а в других как «жертва». «Смена ролей» — признак большей «личностной зрелости». Пусть и в расщепленном варианте, но человеку доступно большее разнообразие переживаний, а значит и способов реагирования на мир. Это делает его более адаптированным и устойчивым к тревоге. (Треугольник «жертва» — «тиран» — «спасатель» хорошо известен).

Про «жертву» написано много, и практического, и теоретического (заблокированная агрессия, «власть беспомощности», социальная выгода, разрушенное самоуважение, страх одиночества, вина, стыд, обида – основные «признаки жертвы»), скажу несколько слов о «тиране». И в жизни, и в терапии мы можем «встретить» откровенного «тирана»: агрессивного и какого-то бессовестного, говоря человеческим языком. И все же, гораздо чаще, в терапии оказывается совсем другой «тип тирана», про которого «с виду и не скажешь», тем более, что сам себя он «позиционирует» как «жертву непонимания» или «непослушания» своего партнера. То, что привлекает в нем внимание, так это отличные навыки манипулирования людьми, позволяющие организовывать себе помощь и защиту в жизни. На приеме от «обычной жертвы» его отличает то, что его жалобы звучат скорее требовательно и настойчиво, чем жалобно и уныло, он не заискивает перед терапевтом и не старается сразу его «завоевать». Он пришел за «восстановлением законных прав». Переход к открытой агрессии становится возможен для него только в случае сильной фрустрации в терапевтической работе. Такой «тиран» в отношениях с людьми, которые обеспечивают его выживание, не проявляет прямой агрессии, манипулируя своей беспомощностью и слабостью, вынуждая их отказываться от своих желаний и интересов в его пользу и «по собственной воле», зато в отношении всех других может быть жесток и циничен. (Вспомним о проекции способности к заботе: на кого эта способность проецируется – тот и «хороший», то есть пригодный для манипулирования с целью эту заботу «из него добыть», с ним и агрессию проявлять не стоит. Все же знают, что «хорошие люди не злятся». А на кого такая проекция «не ложится», те «плохие» и нечего с ними церемониться…)

Если говорить о происхождении таких личностных особенностей, то можно сказать, что в случае, когда «тиран» «тиранит» открыто, речь идет о человеке, воспитанном в атмосфере открытой агрессии и насилия, и сформировавшиеся у него способы обращения с собой и другими были прямым ответом на такое обращение. Во втором случае («тиран» — манипулятор) человек вырос в атмосфере постоянного унижения и ограничений свободной инициативы, однако открытая агрессия и вообще любой протест ребенка всегда жестоко подавлялась. Он научился выживать за счет помощи и присутствия других людей, не опираясь на родителей. Его личный опыт показывал, что надеяться на чью-то бескорыстную любовь невозможно (раз уж самые близкие родственники все время «бьют» и такое «битье» у ребенка давно перестало связываться с воспитанием и «желанием добра»…), единственный способ удержать чье-то доброе присутствие – отказаться от своих интересов и подстроиться под желания этого «кого-то», показывая себя только с «лучшей стороны». При этом собственная агрессия к «главному фрустратору» в семье вынуждена была подавляться из-за неравности их сил. Ее оказалось возможным отреагировать только на третьих лиц, которые с одной стороны, были менее способны к открытой конфронтации, а с другой стороны, не были связаны с обеспечением физического и психологического выживания «тирана», что делало их безопасными объектами для агрессии, поскольку они были «бесполезны» в плане использования. (Если собственная агрессия оказалась полностью подавленной, то есть личность «сломали», то из ребенка выросла «безнадежная жертва» — уверенная, что все может быть в ее жизни только так плохо, что она просто не заслуживает ничего другого и вынуждена терпеть любое обращение лишь бы не остаться совсем одной).

В первом случае «тиран» привязан к «жертве» как к объекту, на который можно «слить» свое напряжение. Ее функция в этом и в обеспечении обычных бытовых нужд «тирана». Объектные связи такого человека прерваны в детстве жестоко и резко. Во втором случае «тиран» постоянно ищет привязанности, однако он не способен к установлению полноценных межличностных отношений, поскольку другой для него важен как источник восполнения собственного «внутреннего дефицита», а не как индивидуальность. Поскольку каждый из них ищет утешения и разрядки для себя, переживая весь мир как должный ему за «понесенные ранее потери», оба типа ограничены в своей способности к эмпатии, то есть нечувствительны к состояниям и потребностям других людей. Если они и способны к «заботе», то только в той области, которая необходима им самим для контроля за состоянием партнера и его поведением. Первый «тип тирана» давно потерял надежду на близость, помощь и хорошие отношения. В его мире чего-то добиться можно только силой. Второй – сохраняет надежду на «спасение», то есть на идеального нового «родителя», который своим присутствием избавит его от всех тягот жизни и необходимости самому себя защищать. При этом оба они находятся в слиянии в том смысле, что они уверены, что «точка отсчета» правильного и неправильного, хорошего и плохого в жизни именно они. Все другие люди похожи на них, разделяют их ценности и убеждения, согласны предоставить «особые условия» в отношениях, сосредоточить свои усилия на заботе и внимании к зависимому, ничего не требуя взамен и все прощая.

В этом мире идет бесконечный «перебор объектов», пригодных на эту «роль». Каждый новый принимается с надеждой и соблазняется нежностью и слабостью, а затем, будучи не в состоянии обеспечить такого объема удовлетворения, изгоняется с жестокостью и бесповоротностью, оставляя «тирана» в разочаровании, из которого потом снова рождается надежда. Кстати, эта надежда рождается из нежелания смириться со взрослой действительностью, в которой каждый отвечает за себя сам, безусловная любовь давно оставлена в прошлом и «чудесного спасения» в лице идеального родителя просто не существует. Очевидно, что и «тиран», и «жертва» расщеплены, каждому доступен один полюс реагирования, ими движет незавершенная конфликтная ситуация из прошлого, а не возможности и потребности актуальной ситуации.

Вопрос о том, почему же «спасения» не существует, не праздный. Столько людей пытаются найти это чудо, не оставляя надежды, что в мире есть кто-то только для них лично… Все банально. Таким «универсальным удовлетворителем» может быть мать только очень маленького ребенка, потребности которого полностью в ее «доброй власти». Чем старше становится ребенок, тем меньше возможностей у матери удовлетворить их все идеальным и полным образом. И если эта удовлетворенность с самого раннего детства оказалась недостаточной, близость с матерью была прервана, неустойчива или ребенок оказался предоставлен собственным силам раньше, чем в достаточной степени сформировались его функции заботы о себе, то вместе с памятью о «былом симбиотическом счастье», гореванием о его потере (кстати, именно печаль оказывается в таких случаях прервана и глубоко вытеснена), обиде на «злой мир» (или судьбу), сохраняется и надежда на восстановление симбиоза и постоянный поиск подходящих для этого отношений. Большая нуждаемость в любви и слабо развитые способности заботиться о самом себе, утешать себя и поддерживать в трудные минуты, чувство собственной внутренней изоляции в мире, затруднения в отношениях с другими людьми, не дают надежде угаснуть. Отказ от такой надежды субъективно переживается как обреченность на смерть и несовместим с ежедневной жизнью, которая без этой надежды теряет смысл и превращается в бесконечную пытку. «Спасение» — это надежда на восстановление «хорошего слияния», которое зависимый человек называет «близостью», в котором «мы – одно целое», «у нас все одинаковое», «мы никогда не злимся друг на друга» и «всегда и во всем помогаем друг другу», «мы всегда заодно»… Круглосуточно и круглогодично… Что из этого получается (если вдруг удастся встретить такого «идеального партнера») и в чем безнадежность «спасения» для выживания, восстановления и развития зависимого человека – тема для отдельной статьи…

Самое интересное во всем это то, что именно «тираны» — манипуляторы чаще всего идут «лечить» зависимых, становясь «спасателями», активно навязывающими свое представление о том, «как надо». Для них это возможность отыграть детскую драму теперь с позиции собственной силы (отомстить и завоевать того, кто ему сопротивляется), или уничтожить в себе «память о том, что я тоже был «жертвой» (отсюда столько агрессии к тому, кто показывает свою слабость и беспомощность), или попытка сделать для других то, что никто не сделал для самого зависимого, когда он был «жертвой» и страдал – «спасти», избавить от боли, указать другой, лучший путь в жизни. В обоих случаях происходит воспроизведение старого конфликта в новых условиях, «подпитанное» бессознательной надеждой на его завершение в духе «жили счастливо и умерли в один день».

Самое печальное в этой истории то, что никакое восстановление симбиотических отношений, сколь бы тесно связаны и переплетены друг с другом люди ни оказались, не «лечит» этот конфликт. Зависимый человек не смог пережить отделения, а не сближения, его незавершенная задача развития – сепарация.

Более того, инфантильный невроз заключается в попытке взрослого человека восстановить отношения, время для которых давно прошло, которые просто уже невозможны во взрослой жизни. Уже никто не будет так внимателен, заботлив и безграничен в своей любви, как «идеальная» мать в воображении маленького ребенка. И уже никто не обладает такой властью над жизнью и свободой взрослого человека, как агрессивный и требовательный родитель периода детской зависимости. «Выздоровление» и завершение конфликта с объектами из прошлого наступает в результате отказа от инфантильных целей через проживание гнева и печали по этому поводу. «Спасатель» же продолжает «настаивать» на своем требовании инфантильного удовлетворения: либо «чудесное обретение» «великой симбиотической матери – утешительницы», которая закроет от всех бед и к которой невозможна никакая агрессия, либо победа над «агрессором», недостойным никакого сочувствия. Поиск и нахождение симбиоза для взрослого человека разворачивается либо очередным разочарованием в «идеальном объекте» и разрывом отношений, либо удушающей, лишенной энергии и развития «близостью», где роли и правила жестко определены).

Такой человек приносит в свою терапевтическую работу и свое расщепление, и свою «инфантильную надежду», и свой страх отделения, и свою обиду на несправедливый мир. Терапевт и зависимый клиент встречаются своими расщеплениями: либо комплементарными полюсами, либо однополярными. И мы видим терапевтов – «спасателей», «тиранов» или «жертв».

 

Расщепление терапевта в процессе работы.

Прежде чем перейти к рассмотрению зависимых парных отношений, я хочу сказать о реакции терапевта на любого расщепленного клиента.

Вот недавний пример. На консультацию пришел восемнадцатилетний молодой человек и со слезами на глазах рассказал о том, как плохо с ним обращается мама и как много он сам делает для нее и для их отношений. Естественная реакция на такой рассказ – злость на маму и сочувствие «мальчику». Потом приходит мама и рассказывает все с точностью наоборот. И эмоциональная реакция на ее рассказ – сочувствие ей, злость на ее сына.

Каждый из них предъявляет себя только с одной стороны – со стороны страдающей «жертвы» агрессивного «тирана». О собственной агрессии никто не упоминает, а если обращаешь внимание на ее проявления – легкое возмущение и оправдание ее необходимости. Ни он, ни она, говоря о своих страданиях, разочаровании в партнере, сожалениях о том, как складываются их отношения, не готовы ничем помочь друг другу. Каждый упорно «тянет одеяло на себя», требуя уступок от партнера. Мать ведет себя, как обиженная жена, настаивающая на «возмещении ущерба» за все, что она «вложила» в сына, а молодой человек – как требовательный муж, поучающий свою жену и постоянно указывающий ей на ее глупость и некомпетентность. Вот это и есть расщепление: доступность только одного полюса переживаний, отсутствие эмпатии к партнеру, отрицание собственного «вклада» (то есть ответственности) в происходящее, обращение к одной «части» терапевта – сочувствующей, призывая терапевта в союзники. Чем сильнее «жертва» покажет свои страдания и ужасы «тирана», тем интенсивнее воздействие на терапевта, то есть обращение к его теплым чувствам, активизация в нем «социальных интроектов» в ответ на страдания и несправедливость. Расщепленный клиент расщепляет и терапевта (теперь теплые чувства терапевта, подпитанные «социальными интроектами» о том, как надо реагировать на страдания, обращены к одному человеку, а агрессия и соответствующие «социальные интроекты» — к другому). Это не вина клиента, не его «плохое поведение», за которое он должен быть «наказан» отвержением терапевта. То, что делали с клиентом в его личной истории, он делает теперь с другими людьми. Все, чему он научился в своей личной истории – это вовлекать другого в зависимые отношения для обеспечения «надежности» связи. (Пока между людьми остаются обида и вина, отношения не заканчиваются). Можно предположить, что то, зачем приходит зависимый расщепленный человек, это восстановление болезненно прерванного слияния в новых отношениях с терапевтом. Это фрустрированное слияние и есть основной источник боли и агрессии обоих партнеров. Оба партнера хотят слияния с собой, по своим правилам, а для этого надо не себя исправлять, а другого «подкорректировать», а для себя хочется еще и возмещения ущерба за свои страдания. При этом зависимый надеется, что партнера можно «улучшить», то есть в нем продолжает жить иллюзия возвращения «хорошей мамы». Приходя к терапевту, изголодавшийся по слиянию партнер сначала хочет «подпитаться» этим «кормом» от терапевта, то есть для начала установить отношения слияния с терапевтом, что заодно и подтвердит фантазию о всемогуществе клиента сделать с другим человеком (теперь это терапевт) то, что ему хочется.

Я уже говорила, что основной угрозой для зависимых партнеров является угроза разрыва их отношений. Эта угроза актуализируется каждый раз, когда слияние нарушается и оживает сепарационная тревога. И тогда каждый, как может, исходя из своего жизненного опыта, начинает защищать себя и отношения от этой тревоги. В данном случае у обоих партнеров опыт агрессии оказался более продуктивным для самозащиты, чем опыт уступчивости и сотрудничества. Разумеется, кто больше страдал, тот и «может рассчитывать» на большую компенсацию. Если партнеры не могут договориться, «кто больше страдал», то их отношения превращаются в постоянную конфронтацию и борьбу за «первоочередную компенсацию ущерба» со стороны другого партнера. Расщепляющее воздействие всегда очень сильное, оно заряжено аффектом, обращенным в данный момент к терапевту. Не удивительно, что терапевт часто поддается на эту провокацию и неосознанно принимает сторону одного из партнеров, или его позиция оказывается категоричной по отношению к ним обоим: либо один «плохой», другой «хороший», либо «оба козлы», терапевт сам «выбирает», кого кем считать. При этом теряется целостность восприятия и переживания самого терапевта, эмпатия обоим партнерам как глубоко страдающим и нуждающимся в помощи людям, которые, с одной стороны, оба достойны сочувствия, а с другой стороны, оба вносят свой «посильный» вклад в невыносимую ситуацию.

Если такое воздействие сочетается с расщеплением самого терапевта – «спасателя», то терапевтические отношения начинают приобретать самые причудливые формы.

Терапевтическая ситуация выглядит следующим образом. приходя со своей проблемой, клиент «приводит» и своего партнера. При этом по отношению к паре «клиент – его партнер в жизни» терапевт оказывается третьим, которому клиент «предлагает» занять чью-то сторону, но проявлять себя, свое отношение к происходящему терапевт будет в паре «он сам – клиент»… В результате расщепленный терапевт вовлекается в зависимые отношения с одним из партнеров против другого, невольно «принимая правила игры» того, с кем он оказался в союзе (в слиянии): запрет на определенные чувства и действия, необходимость (до переживания вынужденности себя) других чувств и действий. О внутренней феноменологии терапевта – спасателя я подробно писала в статье «Спасательство: внутренний мир снаружи».

Зная о феномене расщепления клиента и терапевта – «спасателя» можно дать достаточно точный прогноз, как будут развиваться терапевтические отношения и их финал. Два фактора будут определять характер этих отношений: расщепления клиента и терапевта и их глубина.

 

 

 

 

 

Часть 2.

Зависимые отношения – это целый спектр феноменов: от жесткого садо-мазо, где один партнер мучает другого морально или физически, а второй это терпит и даже не пытается что-то изменить, до вполне «обычных конфликтных» отношений, в которых каждый недоволен повторяющимися ситуациями, но не рискует проявить инициативу для изменения текущего положения.

 

Садо-мазо.

  1. Есть тот, кого условно можно назвать «тираном». Он предъявляет много претензий или требований в открыто агрессивной форме. Их невыполнение партнером вызывают у «тирана» новые вспышки агрессии, при этом он сам не признает, что наносит партнеру ущерб, то есть не чувствует вину. Более того, в ответ на «неповиновение» такой «тиран» испытывает еще большую злость и не прекращает своего давления, пока не добивается желаемого.

Есть тот, кого условно назовем «жертвой». Он терпеливо старается выполнить прихоти своего «тирана», а если угодить не удается, испытывает вину. Часто такая «жертва» даже жалеет «тирана» за его «страдания»: он безуспешно пытается «правильно воспитать» «жертву». Никакой агрессии в ответ у «жертвы» нет, в лучшем случае – робкое и печальное недовольство, упорные попытки «стать лучше».

На первый взгляд партнеры выглядят как противоположности друг друга. Одному доступна агрессия, но недоступно сочувствие и забота. Другому доступны эти переживания, но совершенно не доступна злость в любой ее форме. При этом они оказываются удивительно похожи своей неспособностью изменить или прекратить свои действия, пока не добьются от партнера желаемого.

Условно можно сказать, что каждый из них расщеплен на сильную и слабую части, партнеры повернуты друг к другу комплементарными «полюсами». Сильная часть «тирана» имеет дело со слабой частью «жертвы». Противоположные полюса у каждого заблокированы для осознавания и проявления.

В таких отношениях роли жестко фиксированы. Глубина расщепления такова, что второй полюс переживаний недоступен полностью: у «жертвы» невозможно поднять агрессию, у «тирана» — сочувствие и вину. Это легко проверить. Достаточно каждого из партнеров спросить, что они чувствуют, если им удается осуществить свое привычное действие: «тирану» разрядить агрессию, «жертве» подчинением вернуть расположение «тирана»? Что с ними происходит, если партнер вдруг меняет свое поведение: «тиран» перестает мучить и унижать, а «жертва» — подчиняться? Ответ будет один: это очень сильная тревога, требующая немедленной разрядки. Причем эта тревога может быть настолько сильной , что разрушает обычное социальное и психологическое функционирование. То есть переживания сочувствия, вины для «тирана», и переживания агрессии для «жертвы» угрожают их психологической стабильности и личностной сохранности. Тревога сигнализирует о приближении к этим чувствам и надежно предохраняет от столкновения с ними, поэтому эту тревогу называют сепарационной. Давайте посмотрим на историях из жизни клиентов, как формируется такое эмоциональное искажение у партнеров («тиран», унижая и мучая, чувствует еще большую злость, а не вину, а «жертва», будучи униженной и мучимой, чувствует вину, жалость, а не возмущение), которое и поддерживает такой садомазохистический союз.

 

Они пришли на семейную консультацию. Пришли потому, что жена не могла больше переносить свою вину перед мужем (она никак не могла ему угодить, он выставлял ей все большие и большие требования), а муж, которого в общем-то все устраивало, надеялся, что терапевт научит жену лучше его слушаться и это избавит его от его же собственной агрессии, которая временами «ему мешала». Живут вместе уже 10 лет. Хотят жить дальше. Жена уверена, что дело в ней, в ее неспособности понять его, что стоит ей стать лучше и его состояние тоже улучшится, муж уверен, что дело в ее упрямстве и своеволии, которые необходимо изменить и тогда ему станет хорошо. Каждый из них уверен, что его собственное состояние регулируется партнером, а не им самим. Оба считают, что у них в принципе нормальные отношения и панически боятся каких-либо изменений. Хотят делать все то же самое, но чтобы при этом «стало лучше». Каждый партнер погружен в свои переживания, не понимает, что чувствует другой, при этом присутствует постоянный контроль за поведением друг друга. Если один из партнеров позволяет себе «отклонение в привычном поведении», другой выказывает признаки сильнейшей тревоги, а затем «тиран» — агрессию, «жертва» — вину. В процессе разговора удается прояснить, что изменение поведения партнера означает угрозу разрыва отношений вообще.

Жена выросла в семье, где ее инициатива пресекалась постоянной угрозой ее бросить. Сам факт инициативы интерпретировался ей как попытка причинить боль матери, акт неблагодарности и жестокости. Девочка выросла с чувством, что она отвечает за все на свете и при этом она ничего не может предпринять для своего спасения и спасения «ближнего», с переживанием, что мир опасен и только грубая сила может нести какую-то возможность защиты. При этом надо быть максимально послушной и терпеливой, иначе ее просто бросят беззащитную и беспомощную. Она  не может быть недовольной чем-либо, если этого «чего-либо» не будет вовсе, она просто погибнет, а значит, должна довольствоваться тем, что есть, и быть благодарной.

Муж вырос в семье, где применялось открытое унижение,  насилие, физическое и моральное, причем с раннего детства, где чувства ребенка не принимались в расчет, а  выживание зависело от способности «дать сдачи» и не показать своей боли, выстоять перед агрессией взрослых. Любые проявления чувствительности означали слабость и поражение. При этом присутствовал постоянный жесткий контроль за жизнью мальчика. Невозможно было ни уйти, ни отразить агрессию родителей.

В обеих семьях дети не имели возможности удовлетворять свои потребности.

При этом девочка выросла с чувством, что ее все-таки любят и все, что происходит – ради ее блага, поэтому надо подождать и быть как можно лучше для мамы, тогда можно получить безопасность, обеспеченную ее присутствием. Мальчик вырос с чувством, что его не любят, он не нужен, и чтобы что-то получить, надо брать это силой.

Оба супруга росли  в такой ситуации, когда выжить без взрослого еще невозможно, а жить рядом с таким взрослым почти невыносимо. Отсюда закрепившееся чувство бессилия и беспомощности по отношению к внешнему миру (внешняя агрессия сильнее собственной) и чрезвычайная зависимость от него (самому прокормиться невозможно в силу возраста).

Однако «спасительным» для выживания у жены оказалась покорность, а у мужа – ответная агрессия.

В своих нынешних отношениях каждый из них воспроизводил свои незавершенные отношения с родителем – фрустратором и тот способ жизни, который помог выжить тогда. Таким образом, девочка осталась идентифицирована с позицией «жертвы», а мальчик освоил «идентификацию с агрессором». Мне кажется, что принципиальным моментом является фантазия ребенка об отношении родителя. Если ребенок думает, что родитель, даже агрессивный к нему,  его любит, он «освоит» позицию «жертвы», то есть будет стараться быть хорошим и заслужить любовь того, кто любит его и кого любит он сам,  будет пытаться выполнить требования агрессора. Если ребенок думает, что родитель его не любит, то ему нет смысла сохранять с ним хорошие отношения, он осваивает позицию «тирана», мстя в дальнейшем другим людям за фрустрации так, как он не смог отомстить родителю. Бесконечные попытки интегрировать внутриличностное расщепление, вернуть «хорошую маму» или наказать «плохую», бесконечная надежда завершить незавершенное детским способом. Любое изменение поведения означает утрату этой надежды: «хорошая мама» окажется недоступной навсегда, а собственные страдания неотмщенными.

Помимо расщепления на части, которым доступна агрессия или вина, остается травматическое расщепление личности на детскую беспомощную часть и взрослую, дожившую до нынешнего момента и функционирующую в социуме. «Взрослая» и «детская» часть не «соприкасаются» друг с другом, не имеют возможности обмениваться ресурсами и заботой.

Таким образом,  источником такой личностной организации является детская травма. Чем сильнее страдания в детстве, чем в более раннем возрасте ребенок оказался объектом агрессии взрослого, тем выраженнее будут эти расщепления и тем патологичнее окажутся последующие отношения. Люди просто не знают, что жизнь может быть устроена иначе, им даже не приходит в голову особенно и жаловаться, поэтому такая пара не частые посетители психотерапевта. Поражает то, что даже придя к терапевту они фактически просят усилить их невроз. Естественно, когда оба партнера обнаруживают, что терапевт их «не слушается» они прекращают к нему ходить. В силу расщепленности и инфантилизма каждого из партнеров у них нет запроса на изменения в себе и в отношениях. Такие партнеры либо приходят к терапевту парой, либо вообще не приходят. Любопытно, что у них есть тайная общая цель – сохранить отношения любой ценой. В наиболее патологическом случае у них и путь к этому общий – усиление давления на «жертву» для облегчения жизни «тирану».

Обычно, если пара приходит на терапию, это вносит ясность в их отношения: они либо расходятся, либо пара укрепляется. В патологическом случае происходит тоже самое. Отношения стабилизируются в своей патологии: партнеры подтверждают каждый для себя, что сепарационная тревога для них невыносима, что изменения такой ценой им не нужны, а значит придется жить по-старому, это единственно верный способ сохранить себя, и отношения с партнером.

Крайним выражением этого полюса отношений будет «семья», где агрессия принимает формы открытого физического насилия и аутоагрессии. Это те случаи, когда «тиран» в порыве неконтролируемой ярости просто убивает свою «жертву»,  или «жертва» кончает жизнь самоубийством, оказавшись «зажатой» между невыносимостью остаться и невозможностью уйти. Чрезвычайно редко бывает, чтобы такая «жертва» сама обращалась за помощью. Она переполнена виной за свою «плохость» и страхом перед «тираном», переживая все происходящее как «заслуженное наказание». В крайнем случае,  с этими «клиентами» имеет дело милиция и организации помощи жертвам домашнего насилия.

  1. Далеко не все садо-мазо отношения заканчиваются так драматически. «Предохранителем от взрыва» становится «слив» напряжения обоими партнерами в отношениях с третьими лицами. «Тиран» находит, куда ему «сбрасывать» лишнюю агрессию, а «жертва» – лишнюю вину.  Такой паре терапия не нужна, их отношения стабилизированы третьими лицами, они приобретают хронический и безопасный для обоих партнеров характер. «Драматический» и «хронический» варианты  являются своего рода полюсами  садомазохистских  отношений.

3.  Если такая «жертва» все-таки приходит на терапию, это может оказаться серьезным испытанием для терапевта.  В этом случае мы имеем дело с человеком, который уже осознает свое недовольство ситуацией, но в первую очередь он недоволен отсутствием поддержки («понимания», «благодарности», сочувствия со стороны своего «тирана») для себя, а не «плохим обращением». Он жалуется не столько на своего партнера, сколько на свои страдания. Если терапевт обращает внимание на то, что с ним дурно обращаются,  «жертва» начинает оправдывать «тирана», сопротивляясь осознаванию чувств, угрожающих стабильности отношений с «тираном».

И все-таки это прогресс по сравнению с двумя описанными выше ситуациями. Если человек обратился за помощью, это означает как минимум то, что он дошел до некоего предела своего терпения, почувствовал, что ему плохо и захотел каких-то изменений. Это так же означает, что в его внутренней картине мира присутствует идея справедливости – несправедливости по отношению к нему лично, идея избавления от страданий и возможность собственной инициативы. То есть уровень агрессии, отчуждения, унижения и покорности в семье этого человека был ниже, а уровень инициативы и эмпатии  — выше, чем в описанных ранее случаях.

Остается выяснить, зачем приходит к терапевту «жертва», которая не собирается что-то менять в отношениях, но которой уже и в них оставаться невмоготу, на какую роль приглашается терапевт и как с ним складываются отношения.

 

Часть 3.

Мне пришлось суперизировать много подобных случаев, поэтому сейчас есть возможность проследить несколько вариантов развития терапевтических отношений на «живых примерах». Я рассмотрю, как расщепление терапевта участвует в формировании терапевтических отношений, превращая его в «спасателя» клиента, вновь терпящего поражение в отстаивании своей автономии, в попытках «заслужить» любовь и уважение клиента, а самое главное – свое собственное к самому себе.

  1. С самого начала клиентка обращается к терапевту из своей слабой части: она несчастна, виновата, ничего не может поделать с обстоятельствами, пытается выяснить  у терапевта, велика ли ее вина, как ее можно исправить, что ей надо делать, чтобы «быть хорошей» для своего партнера. Женщина озвучивает свои ожидания, что терапевт поможет, защитит, научит,  потому что он добрый и сильный. Понятно, что таким образом клиентка обращается к сильной и доброй части терапевта. Терапевт (реальный) некоторое время ее поддерживает: утешает, дает советы. Через несколько сессий становится ясно, что эта стратегия ни к чему не приводит: советы не выполняются, положение не облегчается, клиента чувствует себя виноватой уже перед терапевтом, которому она «плохо помогает», терапевт в ответ тоже чувствует вину (он не помог), скоро «терапия» заканчивается, клиентка уходит. Ей удалось расщепить терапевта во-первых на сильного и слабого (терапевт старался соответствовать ожиданиям клиентки, «слабость» ему «не разрешалась»), во-вторых на доброго и злого (агрессия так же оказалась «под запретом»). Добрый и сильный терапевт с одной стороны, воплощает мечту об идеальном родителе младенчества, который давно потерян, но о котором клиентка продолжает мечтать. А с другой стороны он же является сейчас фрустратором, поскольку «заставляет» ее переживать вину за свое «плохое поведение» (отсутствие изменений в ее жизни и невыполнение указаний и заданий терапевта), а заодно и просто за себя саму, такую, какая есть. Парадоксальным образом «добрый» терапевт становится источником новых страданий и недовольства, о которых невозможно сказать: клиентка же видит, что терапевт делает все, чтобы ей помочь, хорошо к ней относится, а она опять чувствует себя «плохой». Все как в жизни. Чем более «добр» терапевт, тем больше вины накопит клиентка, тем сложнее сказать о своем недовольстве и тем быстрее закончит терапию, утвердившись, что «с ней что-то не так», «ей нельзя помочь», «ее все равно не понимают». «Хорошее отношение» оказывается таким же невыносимым как и «плохое».

В одном случае терапевт остается виноватым (он «плохой», не помог), в другом – обиженным или злым (клиент «дурак» и ничего не понял). В обоих вариантах терапевт – «жертва»  либо своей беспомощности, либо «глупости» клиента.

Кстати, в паре с таким клиентом терапевт к нему может развить и приличную агрессию, причем открытую, чем окончательно собьет того с толку и напугает или обидит. Понятно, что терапевт реагирует из своего расщепления, из полюса «жертвы» или «тирана». Невозможность терапевта переживать амбивалентные чувства к клиенту (который вызывает и жалость и возмущение) приводит к взаимной беспомощности. Клиент хочет «хороших отношений», но они для него невыносимы из-за чувства вины, а плохие у него и так уже есть, в результате – очередной разрыв, новое разочарование и подтверждение своей катастрофической картины мира.

  1. Сюжет в жизни клиентки примерно такой же. Однако с первой же сессии «жертва» таким образом предъявляет свои жалобы, что у терапевта, изначально настроенного очень сочувственно, возникает желание «добавить» ей: клиентка сразу нарушает границы терапии, жалуется на отсутствие денег, каждый раз разворачивает ситуацию так, что в  ней просто невозможно найти какой-либо выход. По сути, она ведет себя как «тиран» в отношении терапевта. Это пассивно – агрессивное поведение, позиция «тирана»,  недоступная ей в отношениях с партнером. Агрессия может проявляться к третьему лицу и в пассивно-агрессивной форме, позволяющей ей оставаться «верной» своему опыту, который запрещает агрессию в контакте. Довольно быстро терапевт начинает испытывать желание защититься и высказывает свое раздражение. Это неожиданно «улучшает» поведение клиентки: она перестает нарушать границы терапии и переходит к рассказу о своей несчастной жизни. И так происходит каждый раз: стоит ее поддержать и она начинает «плохо себя вести», но стоит проявить к ней агрессию – она успокаивается. Правда ни в одном случае не происходит никаких изменений ни в ее жизни,  ни в терапии и работа продолжается «вхолостую». При этом клиентка просто провоцирует «плохое отношение», «тирана» в терапевте! Если терапевт расщепляется и занимает «тираническую» позицию, то отношения могут затянуться, воспроизводя обычное для клиентки садо-мазо со «злым и сильным родителем». В конце концов терапевт не выдержит и «проколется» — отреагирует избыточно агрессивно для клиентки, она испугается (терапевт уж очень станет похож на ее партнера в жизни), обидится и уйдет. Все то недовольство, которое терапевт накопил в процессе работы и не смог открыто разместить в терапевтических отношениях (в силу собственных запретов и ограничений), он отреагировал на клиента, воспользовавшись очередным «неудобством» клиента. И просто избавился от него как от «неудобного». Если терапевт сам пугается (оказаться «плохим», «не помочь», то есть виноватым или пристыженным – смотря какой смысл он сам вложил в недовольство клиента), то есть оказывается «жертвой» в отношениях с недовольным клиентом, оставляя ему роль «тирана» (невозможную для того в отношениях с его жизненным партнером) и поддается на его требования, то терапия заканчивается гораздо быстрее – такой терапевт просто неинтересен, отношения с ним «ничего не повторяют». Клиент сбрасывает на терапевта избыток накопившейся в жизни агрессии и уходит. В этом случае «хорошие отношения» для клиентки скорее «не интересны», чем невыносимы, а «плохие» и так есть, но финал остается прежним: разрыв и неудовлетворенность.

Печально то, что если мы имеем дело с садо-мазо отношениями, то часто самым большим нашим успехом может быть доведение до осознавания клиента происходящего в его жизни и «открытие ему слива чувств» для облегчения напряжения. «Жертва» приходит на терапию не выздоравливать и менять что-то в своей жизни, а просто передохнуть. Попытки терапевта не просто эмоционально реагировать сочувствием и поддержкой, а «лечить» клиента (интегрировать внутриличностное расщепление, работать на осознавание и принятие агрессии, на поиск способов предъявлять ее в контакте, прояснять и поддерживать свои границы, восстанавливать самоуважение и собственное право жить так, как хочется, совершать самостоятельные выборы) наталкиваются на глухое сопротивление или более-менее скрытую агрессию клиента. Целостный терапевт «не интересен» зависимому клиенту, с ним невозможны отношения слияния, повторение конфликтов детства. Внутренний мир такого клиента устроен так, что в нем присутствуют отношения слияния именно с «плохим родителем» его детства (мучающим, но и защищающим), именно с ним у него прочные отношения, хотя вроде бы жалуется на то, что с ним «плохо обращаются» и просит защиты у «доброго» терапевта. Такому клиенту необходимо что-то сделать не для прекращения слияния с «тираном» и обретения собственной автономии, а для его продолжения. Он приходит к терапевту не за «хорошим» слиянием, а скорее за ресурсом продолжить жить так же. «Хорошее» в нашем понимании это такое, которое основано на любви и заботе, а для клиента, выросшего в атмосфере агрессии и унижения, «хорошее» означает знакомое и «обещающее» воспроизведение конфликта детства. Важный нюанс, сбивающий с толку терапевта, связан с тем, что и клиент и терапевт вроде хотят для клиента одного и того же – хороших отношений. И терапевт пытается выстроить с клиентом такие отношения, так почему же клиент снова и снова ведет себя так, что их сохранение оказывается невозможным? И клиент раз за разом оказывается в «плохих отношениях»? Дело в том, что клиент, который разрушает хорошее отношение к себе, действительно «борется» за достижение отношений любви, но для него такие отношения возможны только с одним единственным человеком на всей земле – с его партнером, «замещающим» в его внутреннем мире родителя, злого или доброго. Именно этого «родителя» надо снова «завоевать» и вернуть в «доброе состояние». Если терапевт «хороший», то внутренний конфликт клиента не воспроизводится и в терапевтических отношениях нет энергии, а если терапевт «очень злой», то конфликт воспроизводится с невыносимой силой для клиента и он из него убегает.

Таким образом, человек не устанавливает с терапевтом отношений «хорошего слияния», соответственно и терапевтический альянс не может быть устойчивым. Единственный способ установить с таким клиентом стабильные отношения это воспроизвести с ним его привычный контакт. А после этого постепенно трансформировать эти отношения в более поддерживающие и заботливые для клиента, восстанавливая его самоуважение и любовь к себе, которые могут быть основой принятия помощи себе как страдающему человеку. Это особенно трудная работа, большинство отношений, начинающихся с негативного переноса, долго не «живут».

Очень часто терапевты оказываются сильно фрустрированы, когда в ответ на свою заботу получают сначала вину клиента, а потом и его агрессию. Причем эта агрессия может быть вполне выраженной. Будучи отщепленной, она не проходит «социальной обработки», человек не обучается выражать ее в приемлемой форме, а будучи накопленной, она может оказаться взрывной силы.

  1. В редких случаях к терапевту приходит «настоящий» «тиран» (то есть тот из партнеров, у которого власть и сила в паре). Он тоже не собирается «лечиться», но не против избавиться от «излишней агрессии»,  которую он накопил. Он в бешенстве, что все так, как есть и он ничего не может изменить ни в людях, его окружающих, ни в обстоятельствах. Первая попытка «тирана» – попытка «слиться» со своей проекцией силы на терапевта — он хочет заручиться его поддержкой против всего мира: «Мы два сильных замечательных человека и ты мне поможешь стать еще сильнее». Такой «ход» клиента может вызвать у расщепленного терапевта растерянность и удивление:  не понятно, с кем сливаться-то, кого жалеть и спасать. Через некоторое время терапевт выходит из первоначального ступора. Дальше отношения развиваются в зависимости от расщепления терапевта, от того, какая его «часть» актуализируется в ответ на агрессивность клиента, помогающая избежать переживания собственной беспомощности (и в терапии, и в оживающих в контрпереносе собственных детско-родительских отношениях). Терапевт – «тиран» (использующий идентификацию с агрессором как защиту от собственной беспомощности перед собственным внутренним «тираном» — «родителем», сливается с агрессией клиента, и они вместе «нападают» на партнера клиента в жизни, то есть начинают «улучшать» «жертву». Терапия развивается на основе слияния, вернее не развивается: происходит «слив» избыточной агрессии в терапевтические отношения, дальше наступает разочарование, что ничего не меняется и клиент уходит, обесценив терапевта («тиран» же все-таки!). Клиент некоторое время чувствует облегчение, его партнер в жизни тоже, давление и уровень агрессии в их паре на некоторое время снижается за счет оттока напряжения в терапевтические отношения.

Терапевт – «жертва» (использующий покорность как защиту от агрессии извне и не способный иметь дело с собственной болью и отчаянием) сливается с партнером клиента, с «жертвой», конфронтирует с клиентом. В этом случае «тиран» развивает интенсивную агрессию к такому терапевту, стремясь «сделать» из терапевта такую же «жертву» как и его партнер в жизни. Если терапевт пугается, то клиент – «тиран» «доводит свою работу» до конца – максимально уничтожает терапевта. Если терапевт  сразу не испугался,  он оказывается способен  использовать свою агрессию в целях защиты себя от клиента – «тирана».  Для  клиента это оказывается неожиданным и  тревожным. Обычно за этим следуют новые попытки запугать терапевта. Терапевт и здесь может оказаться устойчивым, не испугается агрессии, шантажа. Тогда  «тиран» пытается «сдаться» более сильному под его защиту, но так, чтобы терапевт оценил и был ему благодарен за такой «жест доверия» и «признания». И это следующая терапевтическая ситуация, где дальнейшее зависит от целостности терапевта – соблазнит его «тиран» своим «подчинением» или не соблазнит. «Спасатель» – терапевт ждет момента, когда снова «все будет хорошо» и «по-доброму», и, «устояв» перед агрессией, может соблазниться на любовь. В этом случае терапевт принимает  предлагаемую роль покровителя, и  дальше его ждет месть за предыдущий «ущерб» и «унижения» «тирана».   На чем терапия и закончится, все предыдущие усилия и успехи пропадут зря.

Самое главное «терапевтическое воздействие» в работе с зависимым человеком – это контакт клиента с целостным терапевтом, способным испытывать и использовать весь спектр чувств. Такой контакт позволяет проживать и выражать чувства, которые в нем возникают, в пространстве терапевт – клиент. При этом ни агрессия, ни отчаяние клиента не мешают терапевту оставаться в терапевтической позиции. Что это значит? Самый простой ответ включает несколько аспектов. Переживания и действия клиента не разрушают самоуважение, самопринятие и способность терапевта заботиться о себе. Терапевт, сохраняя свою чувствительность во всем диапазоне переживаний от горя до гнева, отделяет свою жизнь от жизни клиента и ясно понимает, что он всего лишь «объект» для клиента, наделенный «знакомыми» клиенту чертами. Терапевтические  отношения с зависимым человеком не являются встречей двух отдельных личностей (как хочется и «должно быть» в идеале), способных различать сходства и отличия друг друга и сотрудничать в этих условиях. Их отношения — это воспроизведение некой схемы из жизни клиента, и лично к терапевту эта схема имеет отношение ровно настолько, насколько сам терапевт вовлечется в привычное для клиента взаимодействие. «Ничего личного», просто работа. (Допускаю, сколько недовольства такой «цинизм» может вызвать у «спасателей», надеющихся с помощью терапии и своей «миссии» в ней, сделать мир и людей лучше… Увы…). Если терапевт не расщепляется и сохраняет способность переживать весь диапазон чувств, клиенту никак не удастся вовлечь его в зависимые отношения, поскольку в этом случае для терапевта нет «запрещенных» переживаний, и он способен эмпатировать любому полюсу переживаний клиента и действовать в соответствии со своими переживаниями, раскрывающими смысл происходящего в терапевтических отношениях. Кто бы перед ним не оказался, «жертва» ли, «тиран» ли, оставаясь целостным терапевт оказывается способен сказать «да» или «нет», где это необходимо, и выразить сочувствие клиенту как страдающему человеку.

Показателем успешного «терапевтического воздействия» может быть результат, то есть любое изменение, движение в ситуации клиента. В работе с зависимостями есть смысл инициировать  именно движение в отношениях,  дать партнерам возможность почувствовать его. Для начала движения «драматической» паре надо «открыть слив», а «хронической» — его перекрыть, что сразу изменит степень напряжения и поведение внутри пары. Однако на практике, если работать с парой, выходит, что в силу глубокой расщепленности каждого из партнеров, эти воздействия не приводят к интеграции внутри каждого партнера и принципиальным изменениям в отношениях. Вместо этого в парах начинается смена паттернов: «драматические» становятся «хроническими» и наоборот. Эффективное терапевтическое воздействие в работе с таким партнерами должно быть направлено на интеграцию каждого партнера внутри пары, работу с расщеплением каждого, например, как с полярностями, после чего работа с парой как с системой будет значительно эффективнее. Расщепление каждого повторяется в расщеплении их как пары, где одна из внутренних отвергаемых «частей» приписывается партнеру.  Необходимо учитывать, что и «жертва» и «тиран» находятся в слиянии с «плохими внутренними объектами», поэтому с ними так трудно установить и сохранить поддерживающие терапевтические отношения. Самоотношение обоих партнеров так же определяется постоянным контактом с этим «плохим внутренним объектом». Любая терапевтическая работа, в  том числе и по интеграции расщепления возможна в отношениях хотя бы «слабо позитивного» переноса, то есть терапевт должен быть для клиента «относительно хорошим объектом» (не столько ругающим и наказывающим, сколько прощающим и вселяющим надежду). Стать таким объектом — первая задача терапевта в работе с «сильно нарушенными» партнерами. При этом приходится иметь дело с очень сильной тревогой и сопротивлением обоих. Если терапевту удается поддержать хотя бы одного из партнеров, для другого это означает угрозу стабильности их отношений, основанных на агрессии и подчинении.   Я так же думаю, что с такими парами лучше работать двум ко-терапевтам. Теоретически все это не выглядит невозможным. Практически же те, кто имел дело с подобной внутриличностной и межличностной динамикой знает, каких огромных усилий требует эта работа. Дополнительным осложнением является недоступность эмпатии каждому из партнеров, их не удается «поменять местами», то есть актуализировать в каждом противоположный полюс переживаний. «Тиран» «не хочет» виниться и сочувствовать, а «жертва» — злиться и надеяться. Понятно, что если кто-то из двоих  «рискнет» вырваться из них, то это будет более «сохранный», то есть целостный, партнер.

Такой садо-мазо паре, у которой нет запроса на изменение, то есть на оздоровление их отношений, снижения их конфликтности и опасности для жизни,  терапевт нужен для организации «слива» напряжения из пары. Если «слив» открывается только для одного из партнеров, то есть у него повысятся возможности терпеть «все это», то именно он окажется в большей безопасности относительно крайних форм агрессии или аутоагрессии.

Этим «сливом» может быть сознательное действие терапевта: обеспечение некоторой безопасности там, где больше ничего невозможно и сделать. А может быть вполне контрпереносным проявлением, результатом расщепления терапевта и его слияния с клиентом.

На  терапию обычно приходит «жертва», «тирану» терапия не нужна, он имеет возможность разряжать свое напряжение. Поэтому патологических «тиранов» мы в своем кабинете обычно не видим.

В итоге можно сказать, что имея дело с патологическими зависимыми отношениями в духе «садо-мазо», расщепленный терапевт чаще всего оказывается для пришедшего к нему клиента — «жертвы» «злым» или «добрым» «родителем», в зависимости от своего собственного незавершенного конфликта. Характер терапевтических отношений будет определяться расщеплением терапевта и клиента, доступным полюсом переживаний у каждого из них и способностью каждого справляться со своим напряжением, не выходя из отношений друг с другом. «Хорошим спасателем» (то есть «играющим по правилам» клиента, вступающим с ним в отношения слияния) для клиента становится терапевт, разделяющий его чувства, не важно, гнева или вины, вступающий с ним в союз против второго партнера. Терапевт, фрустрирующий клиента тем, что эмоционально присоединяется к его партнеру, становится для любого клиента «тираном». Можно сказать, что терапевт – «спасатель» — это зависимый терапевт, а «тиран» — контрзависимый. Для первого, как и для клиента, важно восстановить отношения слияния, а для второго – не допустить их. У клиента – «патологической жертвы» (то есть самоуничижающейся там, где «положено» возмущаться «плохим обращением») прочные отношения могут быть прежде всего с «тираническим» терапевтом. «Здоровый» терапевт такому клиенту не интересен.

 

Часть 4.

Два следующих  случая принципиально отличаются от предыдущих. В 3, 4 вариантах «жертве» становится доступна в некоторой степени инициатива, агрессия (которые легко прерываются, но факт их переживания – уже достижение) и стремление установить «хорошие отношения» с терапевтом.

  1. Клиент – «жертва» сначала «топит» терапевта в своих жалобах и просьбах о помощи, терапевт старается помочь чем может (то советом, то утешением), довольно быстро истощается, явно показывая, что просто не знает, что дальше делать. И в  этот момент клиент начинает его сначала жалеть, а потом активно привлекать на свою сторону против «тирана» в духе «смотри, я прав, какой он плохой – и меня измучил, и тебя тоже». Надо сказать, что это редкий вариант развития отношений. Похоже, что в этом случае, когда терапевт «слабеет»,  клиент получает-таки доступ к своей сильной и «хорошей» части. Сначала он использует эту часть для «реанимации» терапевта, идентифицируясь сам с родительской фигурой, доброй и мощной, а потом пытается обеспечить себе слияние с терапевтом «пусть мы не такие сильные,  как он, но мы вместе и это  нам поможет». Терапевт испытывает душевный подъем от такой поддержки и «благодарно сливается» с клиентом против «тирана», то есть опять расщепляется. Дальше все это может повторяться, как обычно в зависимых отношениях. Клиенту, однако, удается сохранить «хорошие отношения» с «хорошим» терапевтом. Хотя бы на короткий момент она получает доступ к своей активной и компетентной части. Терапевт, признав свою беспомощность помочь клиенту так, как он хочет, к сожалению, не смог воспользоваться этим переживанием как ресурсом, восстанавливающим реальность, вернее нереальность запроса клиента. Вместо этого терапевт своим «согласием» и «благодарностью» спровоцировал клиента на восстановление своих надежд на поиск эффективных манипуляций внутри зависимых отношений.

  2. Сначала клиент жалуется и просит как-то облегчить его положение. Затем он «проваливает» все попытки терапевта его «спасти» и более-менее открыто намекает терапевту, что тот «не помогает». В ответ терапевт скрывает свое бессилие (прежде всего от себя самого) и начинает усиливать свою активность в поиске «решения» для клиента.

Дальше события могут развиваться в зависимости от того, каким полюсом терапевт отреагирует на расщепляющее воздействие клиента – «жертвы», которая постепенно приобретает черты «тирана» в отношении терапевта.

В ответ на претензии клиента и собственное  бессилие терапевт может отреагировать  злостью. И тогда он  передает клиенту мета-сообщение «сам дурак, ничего не понимаешь, не ценишь мою заботу». И клиент, вместо принципа реальности и бессилия возобновить действие принципа удовольствия (то есть «пусть мне будет хорошо просто так, по праву рождения» и «сделай так, как мне надо»), получает агрессивное отреагирование терапевта… «Нормальная жертва» в ответ пугается и быстро сворачивает свою агрессию, то есть утверждается в своем опыте, что ее инициатива и недовольства наказуемы. Отношения для клиента сначала качнулись в сторону смены ролей  – он успел немного побыть «тираном», а потом качнулись назад – клиент опять «жертва», но «тиран» у него теперь терапевт. Следующим «шагом» становится «выравнивание» отношений со стороны терапевта: терапевт видит воздействие своей агрессии на клиента – его страх, обиду, отстранение, сам пугается, винится, стыдится (он же «приличный человек», позлиться может, но как только его «злость» достигает цели – изменения в поведении партнера – он возвращается в свое обычное «доброе» состояние) и «сворачивает» свою агрессию, как только клиент «убрал претензии». Отношения внешне возвращаются в прежнее состояние, но оба затаивают обиду и тревогу.

Если терапевт на свое бессилие реагирует виной, то претензии «более личностно сохранной «жертвы» (по сравнению с описанной во 2 части) «сворачиваются» еще быстрее за счет ее собственной вины в ответ на «страдания» терапевта (именно так клиент переживает «вину» терапевта), результат – как и в предыдущем варианте.

Отношения некоторое время продолжаются и часто заканчиваются «уходом по-английски» клиента, запутавшегося и растерянного, потерявшего надежду что-то прояснить с терапевтом. Ведь, чтобы что-то прояснить, надо это «что-то» прояснить… А ни клиент, ни терапевт не решаются открыто поговорить о происходящем между ними.

 

Часть 5.

Теперь давайте посмотрим на другой полюс континуума зависимых отношений, тот, на котором находятся условно «нормальные», но достаточно конфликтные отношения стабильной зависимой пары. Они принципиально отличаются от предыдущих вариантов тем, что «условно нормальные» люди на попытки давления реагируют не виной, а  недовольством, а на собственные вспышки агрессии – сожалениями, виной, стремлением возместить ущерб, а не еще большей ненавистью.

1.  В такой паре один из партнеров начинает вести себя требовательно и придирчиво по отношению к другому, игнорируя его чувства, пожелания, стремясь все организовать по-своему. Второй подчиняется, терпит, старается быть лучше, извиняется.

Через некоторое время второй выдает вспышку агрессии – недовольства второму партнеру и они на некоторое время как будто меняются полюсами: бывший «тиран» становится «жертвой», а  бывшая «жертва» — «тираном». Потом либо все возвращается в первоначальное положение, либо эта смена доступных партнерам полюсов и ролей повторяется. Это уже живая ситуация. Хотя и однообразная.

Мы видим внешне похожую ситуацию: доступность агрессии и недоступность сочувствия одному партнеру, и доступность вины другому.

Однако, эти  партнеры гораздо более «высоко организованы» личностно, чем предыдущие. Каждый из них способен позаботиться о себе, проявить инициативу в поиске помощи. Их принципиальное отличие от предыдущей пары заключается в том, что каждому в некоторой степени  доступна эмпатия. Появляются новые переживания. «Тиран» способен испытывать вину, то есть переживать свои действия как агрессивные, а «жертва» обиду, то есть злиться и чувствовать, что ей наносится ущерб. Любой из партнеров, находящийся в позиции «жертвы» в данный момент, хочет помощи и готов ее принять. С другой стороны,  «тиран» по – прежнему не может во-время остановиться в «нанесении ущерба»,  а «жертва» не способна в нужный момент дать отпор. У обоих партнеров саморегуляция остается нарушенной.

Что же происходит и каков механизм смены полюсов и ролей в такой паре?

В разговоре с партнером – 1 «жертвой» (в текущий момент) выясняется, что ему  не нравится поведение партнера, несмотря на то, что он его терпит. Он обижается и копит эту обиду, следуя тем правилам, которым его обучили: надо быть добрым и тогда все будет хорошо.

Партнер — 2  «тиранит» своего партнера – 1, следуя своим правилам: «надо быть настойчивым, а то все упустишь», «надо заботиться о себе», при этом он чувствует, что временами «перегибает палку» и накапливает вину.

Партнер – 1 копит обиду  до некоторого предела, потом понимает, что дальше невозможно копить и будь что будет, даже разрыв, выдает агрессию партнеру — 2 .  Причем так интенсивно, что тот пугается и отступает. Партнер -1 восстанавливает свои границы. Когда партнер – 1 взрывается, партнер – 2 отступает даже с некоторым облегчением: ему больше не надо быть виноватым. На следующем этапе «все хорошо»: первый наслаждается свободой от необходимости себя сдерживать,  второй – свободой от необходимости все время контролировать и регулировать отношения. Однако, первый успел накопить и обиду. Она и становится «источником» нового «перекоса»: первый партнер сам начинает вести себя садистически – отыгрывается, а второй, накопив вину, некоторое время терпит «заслуженное наказание». Происходит накопление чувств, взрыв и  все повторяется. Такая пара «жалуется», что они все время «меняются ролями», но ничего нового не происходят, отношения им не нравятся.

Смена полюсов происходит за счет взрыва накопленной агрессии  у одного и вины у другого.

Может оказаться, что только у одного из партнеров (хотя они и пришли вдвоем) есть запрос на изменения. В таком случае он начинает «игру», пытаясь втянуть терапевта в отношения на своей стороне с целью изменить партнера. Если терапевт вовлекается в это и занимает чью-то сторону, то есть расщепляется и становится «спасателем» для того, на чьей стороне он оказался, то движение в паре приостанавливается за счет оттока напряжения у «спасенного» и укрепления его власти в паре, зато «отвергнутый» партнер накапливает больше обиды и покидает терапию. Это снижает напряжение у «отвергнутого терапевтом» партнера: теперь «источником зла» и напряжения является не его супруг, а терапевт, который «ничего не понял». Можно на некоторое время забыть о своих претензиях к супругу, обретя «внешнего врага». «Спасенный» партнер может еще некоторое время походить на терапию, понаслаждаться своей властью и облегчением, но вскоре он обнаруживает, что его «хорошие отношения» с терапевтом портят его отношения с супругом и постепенно становится восприимчивым к обесцениванию терапевта последним. Понятно, что отношения с партнером оказываются для «сохранного» человека дороже, чем отношения с терапевтом, и «спасенный» партнер так же покидает терапевта, оставшись в некоторой растерянности: вроде он получил признание своей правоты у терапевта, но отношения с партнером, ради чего все и затевалось, никак не улучшились, скорее ухудшились. Зачастую оба партнера делают вывод, что терапия – это зло и лучше им разбираться самим.

Чтобы избежать вовлеченности терапевту приходится постоянно обнаруживать попытки партнеров манипулировать друг другом и воздействовать друг на друга вместо того, чтобы учиться предъявлять себя и отвечать за свои чувства и поведение в паре.

Совсем грустно, если оба партнера только декларируют желание достичь улучшения отношений, на самом же деле их цели – привлечение терапевта каждым на свою сторону и воздействие на партнера. В таком случае каждый из них стремиться использовать терапевта для «слива» взаимного недовольства. Терапевт может начать поддерживать каждого, давая ему возможность разрядки, тогда оба партнера некоторое время будут чувствовать облегчение, смена ролей внутри пары прекратится, а  потом предъявят терапевту претензию  в том, что в их жизни вне кабинета ничего не меняется. И здесь полезно обнаруживать и предъявлять партнерам их способы избегания контакта друг с другом и неэффективного использования терапевта.

Я помню семейную пару, которая обратилась в связи с непослушанием и неуважением к ним дочери 14-ти лет. На приеме девочка вела себя то капризно-требовательно, то агрессивно-уничижающе, в точности воспроизводя стиль отношений родителей между собой и к ней. Сколько я не билась, пытаясь привлечь внимание родителей к их обращению друг с другом, формирующее и поведение их дочери – все без толку. Они хотели лучше «управлять дочерью» и подтвердить каждый свою правоту в отношениях друг с другом…

Понятно, что самое эффективное терапевтическое вмешательство будет, если работать с парой. У таких партнеров, пришедших вдвоем, вполне может быть запрос на улучшение и стабилизацию отношений. Расщепление этих партнеров таково, что вполне может быть преодолено в процессе работы над восстановлением эмпатии друг к другу и обнаружения общих целей у обоих партнеров: быть вместе и реализовывать общие задачи. После того, как достигнута некоторая личностная интеграция каждого, задачей терапевта становится организовать «слив» накопляемых чувств партнерами друг другу в социально приемлемой форме, то есть поддержать полноценный контакт, в котором присутствуют оба полюса переживаний.

Бывает, что сопротивление и клиентов, и расщепленность терапевта таковы, что терапия заходит в тупик. Тогда лучшее терапевтическое действие – это предъявление партнерам их неэффективных взаимодействий друг с другом и с терапевтом, фиктивность их «официальных целей», а затем – прекращение терапии как не имеющей развивающей перспективы. Такое завершение может иметь обратный эффект для пары: они вполне могут объединиться против «общего врага» — терапевта, который их «бросил в беде», что улучшит их отношения.

Замечательно, если оба партнера «счастливо обретают» каждый для себя терапевта. Если оба терапевта попадают в слияние и в зависимость со своими клиентами, то динамика смены полюсов в паре либо резко ускоряется (каждый из клиентов оказывается поддержан в «правоте своих чувств» «слившимся» с ним зависимым терапевтом), либо останавливается вообще (все движение со сменой полюсов перемещается в терапевтические отношения с контрзависимым терапевтом – «тираном»).

  1. Самый скучный и неперспективный вариант для пары получается тогда, когда один терапевт оказывается в слиянии со своим клиентом, а терапевт второго партнера – нет. Более того, чем «сохранней» терапевт, тем «хуже» придется его клиенту в отношениях с его партнером. В этом случае получится, что одного партнера «лечат», учат брать ответственность на себя, видеть свои промахи и отвечать за них, быть внимательным к другому, а второго поддерживают в его неврозе (поощряют «добиваться своего», заботиться прежде всего о себе, игнорировать другого как «провинившегося»). «Выздоравливающий» партнер будет чувствовать, что его гнобят дома еще сильнее, причем за то, в чем его поддерживает терапевт, и жить ему с «этой эмпатией и ответственностью» стало хуже, а  не лучше. Эффективное терапевтическое воздействие будет заключаться понятно в чем: сначала показать возможность динамики и ее направления – позволить клиенту делать то, что он хочет, то есть «сливать» свои чувства, дать ему время осознать, как это влияет на его отношения с партнером, то ли это, чего он хочет. А затем, если это не то, тем, кто пытается себе организовать «слив» или уже его имеет – его перекрыть, то есть не давать возможность освобождаться от чувств, которые возникли в контакте с партнером, в контакте с терапевтом и перенаправлять агрессию, возникающую к терапевту за такое «бессердечие»,  в реальные отношения «жертвы» с  ее «тираном»: «это не я вас мучаю, извините, это вот он, можете терпеть дальше, можете дать ему понять, что так с вами нельзя обращаться». А тем, у кого нет «слива» его слегка приоткрыть, показав, что в этом мире возможны отношения с заботой и эмпатией. Ну и одновременно идет работа над интеграцией каждого партнера, развития у них способности к эмпатии (например, через ассимиляцию взаимных проекций) и принятии на себя ответственности за свое состояние. То есть терапевт помогает партнерам выражать друг другу свои амбивалентные чувства так, чтобы «плохие чувства» и не накапливались, и будучи выражаемыми, не разрушали отношения. К сожалению, как я уже говорила, в отношениях, где «полюса фиксированы», более «нарушенные» (то есть ригидные и наполненные внутренними неразрешенными конфликтами каждого из партнеров), и не стоит ожидать от работы больших и быстрых результатов. Хорошо, если такой клиент – «жертва» научится пользоваться вашей помощью, то есть стал способен распознавать и даже выражать свои противоречивые чувства, развивать свои интересы и способность заботиться о себе, а не использовать вас как «мусорное ведро» для своих проблем. (В работе можно успешно использовать «пустой стул»: у клиентов появляется возможность отреагировать избыток чувств, а так же ассимилировать взаимные проекции).

 

Часть 6.

Очень интересная работа получается, если к терапевту приходит за помощью клиент «вполне сохранный», то есть которому доступны и  агрессия, и сочувствие, и вина,  но который оказался в отношениях с более расщепленным партнером. Чаще всего в таких отношениях «жертвой» оказывается более «здоровый» человек. (Между прочим, именно в силу своего «здоровья», то есть большей внутренней гибкости, эмпатичности, критического отношения к себе. Такой партнер склонен искать источники конфликтов в себе, а не в партнере, это делает его чувствительным к манипуляциям виной и обидой. Он «верит» своему расщепленному партнеру, что «плохо себя ведет» потому что сам про себя знает, что такое с ним бывает. А значит надо прислушиваться к «обратной связи» и «улучшать себя» ради сохранения отношений. Вот в этом месте и начинается его зависимость. Такой человек оказывается в сложной внутренней ситуации: он вроде понимает, что прав, но ему постоянно показывают, что им недовольны, и он начинает сомневаться в себе, его границы продавливаются «вовнутрь», а контроль смещается к другому человеку).

Признаком «здоровья» этих клиентов являются способность о себе заботиться настолько, чтобы заинтересоваться своим состоянием и своим поведением, обращаться за помощью и активно участвовать в ее организации, выстраивать такие отношения с терапевтом, которые будут развивающими и стабильными. Понятно, что если бы все было как надо, то зависимых отношений бы и не было. Даже у такого «здорового» человека мы обнаруживаем следующие признаки зависимости:  смещение  ответственности за происходящее (только в данном случае вся ответственность будет приписываться себе), неспособность «вернуть себе» свободу в переживаниях и поведении, ощущение невозможности их прекратить или изменить, чтобы не вызвать страданий – своих или партнера. Причинять себе боль не хочется, но терпимо, причинять боль другому – «очень плохо». Зависимая личностная структура проявляет себя в ригидности внутренних установок и способов обращения с самим собой и другими, уверенностью, что раз «я такой человек» или «он такой потому, что его мама в детстве не любила», а значит и надо жить в том, что есть. Но не хочется. И тогда человек приходит на терапию, в надежде, что он может ошибаться, и стремящийся к изменениям.

Терапия со «здоровым» клиентом оказывается нелегкой. Она требует от терапевта изрядной целостности.  Если в предыдущем примере партнеры могли меняться ролями и взаимодействовать друг с другом своими разными полюсами, но в каждом «круге» все равно только одним из них (если один «тиран», то другой «жертва» и чувства противоположного полюса не доступны каждому до смены ролей), то у «сохранного» клиента эти полюса могут меняться ситуативно,  их взаимодействие представляет собой не смену одной тенденции другой, а смену ролей прямо внутри одной ситуации. В следующей ситуации роли могут быть противоположными. Отличия этих партнеров еще и в том, что здесь появляется новая пара переживаний: явная злость у того, кто сейчас «жертва» (вместо вины или  обиды), и огорчение, сожаление, у того, кто сейчас «тиран» (вместо агрессии или вины).

И в этом случае на приеме может оказаться любой партнер из пары, соответственно и его позиция по отношению к терапевту может быть как «жалостливая», так и требовательная.

Тем не менее,  обычно приходит к терапевту тот, кто в данный момент чувствует себя «жертвой», хотя вполне сознает накопленную агрессию к своему «тирану», но по каким-то причинам не рискует ее выражать в полной мере внутри отношений. Он обращен к своему «тирану» своим «слабым» полюсом. Его «сильный» полюс не подавлен виной или обидой, а обращается к терапевту. И тогда терапевт имеет дело с активным и требовательным человеком, который хочет результата, внимателен к промахам и чувствам терапевта, но при этом, как и любой клиент – «жертва»,  хочет отделаться «малой кровью», то есть от собственного избыточного напряжения и найти эффективную манипуляцию – «управу»  на своего «тирана». «Здоровый» клиент хочет действовать, активно участвовать в своей жизни. В таком случае запрос на слияние звучит не так явно, более того, внутренней задачей такого клиента является не столько вовлечение терапевта в отношения зависимости и использование его в качестве «суррогатной матери» или «мальчика для битья», сколько  помощь в улучшении отношений со  своим партнером в жизни. У такого клиента достаточно опоры на себя, и для выполнения этой «функции» ему терапевт не очень-то и нужен.

В терапии такой клиент и жалуется и требует одновременно, то есть в новых отношениях, где еще нет прочной эмоциональной связи, он вполне целостен. И если терапевт тоже стабилен и целостен, то есть тоже способен к проявлению и сочувствия, и недовольства, то клиент, «повертевшись» своими полюсами перед ним (то пожалуясь, пытаясь соблазнить слабостью, то погнобя, пытаясь запугать с целью получить все-таки манипуляцию, а  не работу над своим изменением), поиспытывав терапевта на устойчивость, силу, способность к эмпатии и сочувствию, способен пережить невозможность вовлечь терапевта в зависимые отношения с собой (то есть принять свое бессилие неограниченно воздействовать на другого человека) и установить рабочие отношения, ведущие к большей интеграции и гибкости самого клиента (основываясь на принципе реальности).

А вот если терапевт расщепляется под воздействием такого клиента и начинает реагировать только на один полюс его вполне здорового, амбивалентного послания…то есть может быть такая ситуация, что клиент оказывается здоровее терапевта, к которому обратился…

Например, клиент заявляет «так мне себя жалко уже, так я устал от постоянного давления на меня, и в то же время злюсь на него!». Терапевт  может дать целостный интегрированный ответ, включающий эмоциональный отклик на все составляющие послания клиента в духе «Я вам сочувствую, это действительно тяжело, и злость ваша понятна, и в то же время вы сами тоже участвуете в том, что ситуация именно так складывается. Давайте посмотрим, как вы это делаете, что здесь можно изменить». А может ответить на ту составляющую послания клиента, которая в данный момент ему оказалась ближе (то есть расщепиться с целью избегания бессилия, вины или агрессии): «да, мне тоже вас жалко»,  или « меня тоже злит поведение вашего партнера», или «ну вы же сами хотите так жить». Такой ответ клиент переживает  как непонимание,  незаслуженную фрустрацию и реагирует раздражением, как и любой нормальный человек в ответ на игнорирование его чувств. И это раздражение клиента попадает в один из полюсов расщепленного терапевта: либо в его условно «слабый» полюс «жертвы», то есть вины, либо в его условно «сильный» полюс «агрессора». В этом случае именно терапевт инициирует нарушение контакта.

Если клиент попал в полюс «жертвы» терапевта, то между ними начинает разыгрываться более или менее напряженная игра садо-мазо, где клиент с удивлением будет обнаруживать себя в роли агрессора, виниться, возмущаться, утешать терапевта, и в конце концов уйдет в раздражении и разочаровании, а терапевт останется в обиде и растерянности.

Если клиент попал в полюс «тирана» терапевта, то это окажутся высоко напряженные и конкурентные отношения, где каждому из партнеров будет не очень понятно, за что они конкурируют, поскольку ни один из них не испытывает явной потребности во власти над другим. Расстанутся они, скорее всего,  в недоумении и в разочаровании друг другом.

И, конечно, как в любых зависимых отношениях, каждый будет считать «виноватым» в большей степени другого, чем пытаться осознать, что именно он сам делал «не так».

Не менее интересно получается, когда на терапию приходит «здоровый тиран», то есть человек, вполне осознающий несправедливость своих действий в отношении партнера – «жертвы», виноватый. Он тоже приходит не столько за изменением, сколько за тем, чтобы избавиться от своего собственного напряжения и найти способ «улучшить» партнера. От терапевта он тоже хочет  эмпатии его страданиям,  прощения его и подтверждения своей правоты. Терапевт – «жертва» присоединиться к самообвинениям клиента (к его страдающему  партнеру), то есть займет по отношению к самому клиенту позицию «агрессора», начнет усиливать его чувство вины. Терапевт – «агрессор» начнет поддерживать агрессию клиента к своему партнеру, будет пытаться «избавить» его от чувства вины. В обоих случаях клиент будет фрустрирован. Терапевтические отношения складываются так же, как и в предыдущем случае, но начинается движение ролей между клиентом и терапевтом с другого полюса.

 

Часть 7.

В основе зависимости и всех описанных феноменов – незавершенные отношения с главным фрутсратором близости в раннем детстве и попытки завершить их снова и снова в каждых новых отношениях. «Жертва» пытается вернуть себе «добрую, всемогущую мать – утешительницу», а «тиран» – победить «злую мать – предательницу», и, либо «возместить себе ущерб» (для «садиста» — «тирана» это субъективно означает «уничтожение объекта» так же, как «объект уничтожил» его), либо переделать ее «по своему вкусу».

Основной способ воздействия на терапевта – попытка его расщепить и организовать с ним комплементарные отношения слияния. В этих отношениях клиент будет пытаться получить то, что ему не удается получить от своего партнера по отношениям в жизни. В них будут жестко зафиксированы роли и функции партнеров, легализован один полюс переживаний и «запрещен» другой.

Отсюда очевидно, что зависимые отношения,  во-первых,  функциональны, то есть партнер важен как исполнитель некоторой недостаточной в себе функции, а во вторых – диадические по своей природе. Функция третьего в такой диадической системе – служить оттоком для избыточного напряжения и стабилизации отношений. Попытки изменения таких отношений терапевтом наталкиваются на сопротивление, которое подпитывается сепарационной тревогой перед возможным разрывом отношений в результате изменений.

Поскольку диадические зависимые отношения чреваты взрывами накопленной эмоциональной энергии, то в них практически всегда привлекается третье лицо. И в дальнейшем внутри треугольника образуются более или менее устойчивые пары.

Критериями, по которым мы можем оценить «степень здоровья» клиента, следующие. (Опять же, хочу оговориться, что я стараюсь минимально использовать «научные названия» феноменов, моя задача – описать их и помочь научиться различать их «обычным людям», не только психотерапевтам). Это возможность саморегуляции: произвольное владение своими чувствами (хочу – проявляю, не хочу – удерживаю, знаю, где удерживать уместно, а где – уместно реагировать явно, доступность чувств для различения и переживания), чувствительность к «плохому» и «хорошему» обращению, способность позаботиться о себе, находить для себя «пригодную для жизни» внешнюю среду, социальная включенность и продуктивная деятельность, возможность самоутешения и самоподдержки, готовность обращаться за помощью и принимать ее, способность устанавливать стабильные неразрушительные для себя и партнера отношения привязанности. И, самое главное – брать на себя ответственность за свои чувства и свою жизнь, переживать себя источником инициативы и происходящего в собственной жизни, а не маму, папу или нынешнего партнера. «Верхом здоровья» я бы считала способность принимать реальность такой, какая она есть и извлекать максимум пользы из того, что она предлагает.  Последнее связано со способностью к переживанию бессилия, потери, печали, что в конечном итоге и дает возможность личностного роста и развития.

 

Бессилие и печаль в  зависимых отношениях.

В работе с зависимостями одним из самых важных моментов является признание и переживание своего бессилия. Для клиента это означает признание того, что его нынешний способ жизни привел его в тупик. Дальнейшее развитие отношений или себя самого невозможно и за существующую стабильность, в чем бы она не заключалась, придется и дальше платить собственными страданиями. Прекращение страданий,  возобновления движения и развития в жизни начнется,  если начать менять что-то в самой ситуации и своем поведении. И для зависимого человека это ужасная новость: дальше по-старому не получается, а по-другому пока не умею. Перед угрозой таких изменений каждый «нормальный» зависимый развивает огромное сопротивление, продолжает усиленно отрицать реальность, снова и снова ища возможности для «сделок» с жизнью: и статус-кво сохранить, и страдания минимизировать. Далеко не все, кто понимает, что находится в тупике, где жизнь без страданий невозможна, выбирают изменения. И для успешности в работе, для самосохранения от «выгорания»  для  терапевта  признание своего бессилия не менее важно, чем для клиента. Для него это означает, что терапевт осознает и принимает невозможность помочь клиенту в том, чтобы жить в ситуации, которая субъективно переживается клиентом как невыносимая, ничего не менять в ней, а чувствовать себя хорошо. Признавая свое бессилие совершить «чудо», терапевт восстанавливает принцип реальности и конфронтирует с отрицанием реальности клиента, и это самое сильное терапевтической воздействие, которое только возможно.

Переживание печали, переход от сопротивления бессилию и попыток воздействия, к гореванию и оплакиванию потери (будь то объект эмоциональной зависимости, вещество или надежды и иллюзии) – поворотный момент в работе. /Пока клиент и терапевт пытаются приспособиться или изменить то, что уже невозможно переделать (зависимость от вещества или другого человека), они избегают этой печали и поддерживают отрицание реальности, остаются поглощенными иллюзией каждый собственного всемогущества, что лишает их возможности двигаться дальше и в жизни, и в терапии. «То, что невозможно изменить, приходится просто терпеть» (Дж. Кристалл). Именно этого сознавания и принятия они оба пытаются избежать,  продолжая искать «инструменты воздействия» на человека, себя самих или химическое вещество, разрушающее жизнь и здоровье клиента/. Признание невозможности нормальной жизни, употребляя химические вещества или оставаясь несвободным и подчиненным воле другого человека из-за страха отделения, расставания, одиночества, собственной некомпетентности в социуме, в жизни вообще, сталкивает и клиента и терапевта с огромным горем, которое, возможно, впервые придется испытать в полной мере и найти ресурсы пережить. /Только признав бесплодность своих попыток изменить что-то,  можно приблизиться к собственному бессилию, то есть к  ограниченности своих сил и власти над миром и самим собой. И только признав этот факт можно начать процесс горевания,  «отпускания объекта зависимости», что позволит в дальнейшем учиться жить без него, в принципиально других условиях, незнакомых, трудных, но дающих надежду именно в силу своей новизны и незнакомости, поскольку старые условия жизни этой надежды на лучшее уже лишены/. Признавая свое бессилие «спасти» клиента так, как он этого хочет, терапевт передает клиенту несколько чрезвычайно важных сообщений: только ты сам можешь позаботиться о себе, прекратить свои мучения, ты можешь пережить расставание, несмотря на большой опыт совместности, печаль закончится и ты сможешь жить дальше, и это лучше, чем изматывающая зависимость. /Он способен позаботиться о себе, когда отношения становятся разрушительными и мучительными, он может пережить расставание с клиентом, несмотря на большую проделанную совместную работу и эмоциональную связь между ними, он уверен, что останется жив после этого и это переживание расставания в принципе возможно. Более того, забота о себе и расставание и для терапевта означают печаль и потерю, но это лучше, чем мучительная созависимость без будущего и страдания вины и обиды/. Тот же Кристалл говорит, что для каждого человека есть свой предел того, что он может проработать через печаль и горевание. И очень важно, чтобы этот «предел возможностей» у терапевта был шире, чем у клиента. «Предел переработки» может меняться в течение жизни, расширяться вместе с личностным развитием и внутренним взрослением. /Признавая свое бессилие помочь клиенту так, как он хочет именно сейчас, сообщая ему о своей готовности остановиться в заведомо проигрышной игре с болезнью и пережить печаль расставания, мы показываем клиент путь развития и сообщаем ему о возможной поддержке на этом пути от нас, как от тех, кто уже это сделал/. На этом основан принцип получения помощи от тех, кто уже «это сделал» заложенный в программе «12 шагов», которая на сегодня остается самой эффективной среди немедикаментозных проектов лечения зависимых, в первую очередь химически. Зависимость – единое личностное расстройство, поэтому этот же принцип «работает» и в лечении эмоциональной зависимости.

Таким образом, переживание и принятие своего бессилия, восстановление принципа реальности и проработка отрицания болезни, проживание печали и расставания с объектом зависимости – самые важные моменты в лечении зависимости и выздоровлении.

 

Осталось сказать, когда и как мы сообщаем нашему клиенту о своем бессилии. Признание своего бессилия – это терапевтическое воздействие. Это не отреагирование терапевтом на клиента своего отчаяния, гнева, страха, обиды или вины, сколько бы этих чувств терапевт не накопил за время своих «спасательских» действий. Оно производится если терапевт и клиент прошли фазу сделок и дальнейшая работа – лишь ее затягивание. Оно так же уместно, когда клиент настаивает на своем манипулятивном требовании, противоречащим принципу реальности. Некоторые терапевты готовы признать себя бессильными, как только сталкиваются с непониманием того, чего от них хочет клиент, или когда взаимодействие приобретает патологические формы и терапевт чувствует вину или злость, не очень понимая их источник. В этих случаях терапевт, которого обучили использовать свои чувства в работе, оказывается сначала в растерянности, а потом пытается с ней справиться либо с помощью агрессии, либо с помощью вины. Ни то, ни другое не приносит желаемого результата, поскольку во-первых, является однополярным реагированием, а во-вторых, не «попадает» комплементарно в феноменологию зависимости клиента.  В этих случаях сообщение о своем бессилии становится аффективным отреагированием терапевта, прерывающим контакт, а не терапевтическим шагом, и «переводится» клиентом как «пошел вон» или «сам дурак». /Заявление о своем бессилие в таких случаях – просто бегство из контакта.  Это  прерывание контакта агрессией или виной  вместо завершения его грустью о невозможности изменить объективную реальность жизни и отношений,  это невыполнение терапевтом своей работы и основание вернуть деньги/. Полезным завершением работы, которая зашла в тупик, может быть сообщение клиенту о своей невозможности улучшить состояние клиента, ничего не меняя в ситуации или самом себе, и предложение остановиться в работе до тех пор, пока клиент не исчерпает надежду на «сделки» и не будет готов что-то менять. Понятно, что продолжить поиск «манипуляций» клиент может с любым другим терапевтом.

 

Итак,  мы видим, что в основе зависимых отношений (в том числе и терапевтических),  лежит внутриличностное расщепление(недоступность целого спектра чувств), что лишает возможности осваивать и новое поведение, отсутствие внутреннего контакта между «беспомощной» и «взрослой» «частями» личности. Следствием этого является более или менее  жесткая фиксация  «психологических» ролей,  переживание источником любого своего состояния партнера (или химического вещества), а не себя. Основным следствием этого становится «выученная беспомощность» зависимого человека, устойчивое представление о себе как о «жертве обстоятельств или дурного обращения», установка «меня мама в детстве не любила, поэтому я такой», что лишает инициативы и интереса к возможным изменениям в самом себе, а именно это мы и называем в терапии безответственностью. 

Сидорова Татьяна | Зависимость: Формирование инфантильного невроза и судьба «вечной» любви в конечном человеческом мире

Сегодня я начинаю разговор о закономерностях существования пары, в которой оба партнера – зависимые. Напомню главное. В «обычной жизни» зависимостью называют поведение, которое субъективно переживается как вынужденное: человек чувствует, что не свободен остановиться или продолжить что-то делать. Обращение за помощью происходит, когда становится очевидным вред повторяющихся действий, а их «отмена» вызывает очень неприятное состояние, от которого надо срочно избавиться. Человек хочет избавиться от «навязчивых действий», игнорируя (когда формулирует запрос к терапевту) невыносимость их «отмены». Получается, что зависимость – это нужда во внешнем объекте, присутствие которого позволяет вернуться в эмоционально стабильное состояние.

Многие не осознают и самого факта своей зависимости. Они жалуются на усталость от бесконечной работы, домашних дел, заботы о супруге или ребенке, считая свое поведение «единственно возможным», а свое состояние «естественным», и не понимая, что проблема в том, что у них просто нет выбора делать это или не делать.

Того, кто находится в плену повторяющихся действий и тревоги, называют зависимым, а того или то, в чем он нуждается и к кому обращены и направлены его действия, — объектом зависимости.

Зависимый человек часто может внятно описать «последовательные этапы» своих «отношений с объектом зависимости»: счастливое слияние, когда нет тревоги и полное согласие; нарастание внутреннего дискомфорта и стремление от него избавиться; состояние пика напряжения и стремления «слиться с объектом зависимости» (как раз фаза повторяющихся действий); момент овладения объектом и облегчения; «откат» — самонаказание за то, что «снова сделал это».

 

Олег рассказывает, как он начал употреблять химические вещества: «лет до 15 мне было все время плохо, я жил в тревоге, раздражении, конфликтах с родителями; однажды мне дали попробовать героин и я понял, что такое «хорошо»; вся моя дальнейшая жизнь – это поиск вещества, облегчение и страх, что я снова мог умереть, — и новый поиск, чтобы не чувствовать всего этого.

 

Марина: я долго была одна и вот я встретила Его, это был момент счастья и надежды, который очень быстро сменился постоянной тревогой за наши отношения; пока я не встречусь с ним, я не верю, что мы вместе, я постоянно его дергаю в требованиях встреч, чем раздражаю и отпугиваю, и ничего не могу с собой поделать, я на все согласна, лишь бы иметь возможность видеться с ним так часто, как мне надо.

 

Андрей: я давно понял, что выходные это ад, я предоставлен сам себе даже в семье; как будто что-то давит и скручивает изнутри, если я не в потоке дел; я очень устаю и мало времени провожу с семьей, что вызывает постоянные конфликты, но как будто это лучше, чем паузы и то, что у меня внутри.

Очевидно, что все эти люди обнаруживают какой-то дефицит внутри себя, оставаясь без «объекта зависимости», и пока этот дефицит сохраняется, нужда во внешнем объекте никуда не денется, а значит, и тревога, связанная с риском его утраты. Эта тревога называется сепарационной, а внутренний дефицит – недостаточностью самоподдержки, уверенности в том, что «Я хороший, ценный, могу быть любим», и надежды, что «все будет хорошо». Этот дефицит восполняется через контакт с партнером, который постоянно извне своими действиями, словами, уступками, поощрениями подпитывает недостаток самоуважения и самоприятия партнера.

И химическая зависимость, и эмоциональная «устроены» одинаково. Дальше я буду говорить об эмоциональной зависимости, где «объектом» является другой человек.

Взаимная нужда может быть очевидна для обоих партнеров, а может – только для одного. В первом случае их отношения могут быть более-менее гармоничны, каждый заботиться об их сохранности, во втором случае – баланс в паре нарушается, один чувствует и ведет себя уверенно и свободно, другой – тревожно и подчиненно, первый приписывает партнеру власть над собой, а второй пользуется этой властью.

Партнер – «хороший», когда он успешно справляется со своей «функцией»: дает нужное количество любви и признания, всегда оказывается рядом, способен вселить надежду и успокоить тревогу, но как только он оказывается непредсказуемым в своих оценках и поступках, отклоняется от «привычной схемы» — тут же становится «плохим».

Если человек в данный момент не состоит в партнерских отношениях, то это не значит, что у него нет объекта зависимости. В этом случае объектом зависимости можно назвать тот «свод правил» — интроектов, которым он привык следовать в жизни и которые его ограничивают изнутри, мешают жить в соответствии со своими потребностями, заставляют все время оглядываться на других, бояться их обидеть, разозлить, вызвать их негативную оценку и так далее… Пока я один – я сам себя ограничиваю, «голосом» родной тети, например, а когда я вместе с кем-то, то я эту функцию «препоручаю» партнеру и думаю, что это он меня ограничивает…

Самая страшная угроза, которую осознают практически все зависимые люди, — это угроза утраты тех отношений, которые сложились, какими бы они ни были – благополучными или мучительными. В этом случае сепарационная тревога может иметь внутренний смысл угрозы физической утраты объекта привязанности, утраты его любви или уважения. Для избегания этой угрозы у зависимых людей есть надежные способы: полностью удовлетворять партнера и стремиться к максимальной близости с ним во всем, или вообще не приближаться эмоционально, используя партнера только как внешний объект – сексуальный или «приз за достижение», и порывая с ним отношения, как только начнут возникать чувства нежности и привязанности.

Мечта зависимого человека – это возможность найти волшебный способ навсегда устранить сепарационную тревогу, то есть удержать партнера в его функции рядом с собой навеки.

 

Формирование зависимого паттерна

Каждый из партнеров играет привычную ему роль в отношениях, и тревога в случае угрозы стабильности отношений у обоих одинаковая. Почему мы играем их будто бы против своей воли и одновременно отчаянно за них держимся?

Для поиска ответа я обращусь к тому периоду, когда зависимость естественна и неизбежна для человека – к детству.

В каждом «физически – психологическом» возрасте ребенок нуждается в особом сочетании объема и качества фрустрации и поддержки со стороны родителя для овладения новыми навыками владения своим телом и своей психикой. Если этот баланс оптимален, то ребенок обучается новым действиям и новым переживаниям, у него формируется чувство уверенности в себе. Если же нет, то овладение навыком либо задерживается (родитель делает за ребенка больше, чем требуется, предоставляет ему меньше ответственности, чем он мог бы освоить), либо навыки формируются рывком («скорее бы ты вырос уже!»), без опоры на прочный фундамент повторения и тренировок. В обоих случаях у ребенка формируется неуверенность в своих силах.

В зависимости от того, что именно одобрял родитель, — покорность, покладистость, опору на родительскую поддержку при снижении собственной инициативы, или наоборот – самостоятельность, инициативность и эмоциональную отстраненность ребенка, он так и вел себя с ним и с окружающими. Отклонение от этого стиля поведения наказывалось родителем эмоциональным отчуждением от ребенка. И для маленького человечка – это самое страшное, поскольку угрожает утратой связи с родителем, потерей его поддержки, а он еще не чувствует себя способным самостоятельно выживать в мире. В результате ребенок так и не получил подтверждение, что его потребности имеют значение, и могут быть удовлетворены теми, от кого он зависим в силу своего возраста.

Если ребенок не может получить удовлетворения от родителя, обращаясь к нему прямо, то он начинает изучать, как этого удовлетворения можно добиться иначе. «Исследуя» мать, ребенок начинает использовать ее собственную потребность в контакте, откликаясь на нее так, как она хочет — цепляясь за нее или держась на дистанции. В результате интроецируются не столько нормы и правила, сколько целиком стиль поведения. Это и есть зависимое поведение, то есть зависящее от одобрения родителя и устраняющее тревогу. Такое поведение может быть как прилипающим, которое и принято называть зависимым, так и отчужденным, которое я буду называть контрзависимым.

(К слову: внутри каждой тенденции мы тоже можем наблюдать два состояния – благополучия или компенсации и не благополучия, то есть фрустрации. В состоянии компенсации зависимый человек будет выглядеть теплым, общительным, с разной степенью навязчивости в своей заботе и тревожно озабоченным мнением о себе окружающих, стремящимся предотвратить конфликт и любые проявления агрессии. В состоянии декомпенсации этот же человек может быть агрессивно требовательным, обидчивым, крайне навязчивым и как будто лишенным всяких представлений о такте и личностных границах. В состоянии компенсации контрзависимый человек будет выглядеть самодостаточным, отстаивающим свою позицию, смелым и независимым. В состоянии декомпенсации он может обнаружить состояния беспомощности, парализованности инициативы, испуганным или агрессивным до жестокости. Этот феномен называется «внутриличностное расщепление», я буду говорить о нем позже).

Постепенно ребенок обучается такому поведению в отношении родителя, которое его минимально ранит, обеспечивает удовлетворение потребностей, предотвращает угрозу наказания, улучшает эмоциональное состояние. Он добивается своего, заменяя прямое обращение к матери со своими чувствами и потребностями на действие в ее адрес, то есть обучается провоцировать в другом человеке эмоции, которые подталкивают мать на необходимые «провокатору» действия. Можно вызывать в другом человеке такие эмоции, которые он захочет продлить, но также и те, от которых он захочет избавиться. Вместо обмена чувствами обучаются обмениваться действиями, которые «переводятся» как сигналы любви или отвержения.

Взаиморегуляция (узнавание и учет эмоциональных сигналов друг друга для поддержания отношений) уступает место взаимному контролю. Постепенно развивается система эмоционального воздействия друг на друга, принуждающая партнеров к взаимным действиям как к единственному средству избавиться от напряжения или продлить удовольствие. У ребенка нет альтернативы, как себя вести, чтобы выжить, ему приходится подчиняться сильному…

Зависимый человек научается распознавать только те чувства, которые ему назвали и помогли соотнести с телесными ощущениями. Вот это – «страх», это означает «опасность», а вот эти ощущения называются «усталость» и означают потребность в отдыхе. Если ему твердили, что злиться и обижаться плохо, то высока вероятность, что он не будет распознавать в себе эти чувства или не будет знать, что с ними делать. Такой человек вырастает с «пустотами» в опыте, он умеет только то, что «было можно» в его семье. Чем жестче были внутрисемейные требования, тем уже оказывается диапазон чувств и поведения человека в будущем. Кроме того, родитель, требуя от ребенка определенного поведения и наказывая за «отклонения», часто оставляет его один на один с тяжелыми переживаниями, которые «застревают» в нем болью, страхом, бессилием. С ребенком не говорят о них или отвергают его страдание как малозначимое. Или вместо сочувствия и внимания он получает подарок – игрушку, конфету, вещь. Как будто этот предмет, каким бы ценным ни оказался, способен заменить живую любовь и отклик на чувства. И человек оказывается неспособным иметь дело с собственными переживаниями, возникающими в результате фрустраций, иначе, чем избегать ситуаций, где они могли бы возникнуть. Или «утешаться» суррогатом любви – вещью, едой, химическим веществом.

А дальше психика стремиться «доразвиться», научиться тому, что не смогла – не захотела – не сумела развить в отношениях с родителем. Наши неуспехи требуют «нового завершения», компенсаций, они остаются в памяти бессознательного, сохраняя вызванное ими напряжение. Те из них, которые сопровождались переживанием бессилия и беспомощности, запоминаются особенно прочно, и эффект незавершенного действия «ответственен» за повторяющиеся попытки «переписать сюжет», устранить боль поражения.

В повторяющемся паттерне мы воспроизводим наш опыт бессилия в надежде но «новое решение», «восстановление справедливости», закрепившийся в отношениях с родителями нашего детства. Повторяется структура отношений, с их ожиданиями и фрустрациями, способы поведения, сформированные ребенком, на основании выводов (травматические решения), к которым пришло детское мышление с его наглядно-действенными и алогичными свойствами. Травматический опыт пугает и останавливает возможность экспериментирования с ним, отсюда такая ригидность детских паттернов внутри взрослого. Вырастая, мы повторяем эти схемы с другими людьми и в отношениях совсем другого типа – любовных, дружеских. С ними мы неосознанно оживляем и свои надежды (эти люди ассоциативно, своим поведением и манерами напоминают нам «главных фрустраторов» детства), и свои попытки удержать их в той функции, в какой они нужны были нам тогда, и те способы воздействия, которыми мы пользовались в детстве. Однако приемы, которые позволяли нам в детстве «добыть» любовь или избежать наказания в отношениях со взрослыми, теперь могут оказаться весьма неудачными в отношениях с равными партнерами, которые либо не поддаются на наши манипуляции, либо умеют манипулировать еще более изысканно, и все время нас «переигрывают», лишая необходимого «объема» любви и признания. То, что в детстве было единственно успешным поведением в отношениях с родителем, во взрослой жизни становится ошибкой.

Но травматический опыт упрям: это «работало» тогда, а значит, может сработать и снова. Надо лишь сильно постараться, поискать кого-то более подходящего, легко откликающегося, то есть выросшего в похожих условиях и поддающегося на те же манипуляции. Это и есть «хороший партнер» для зависимого человека.

Так повторяется поведение, основанное на страхе потери и переживании нехватки собственных ресурсов. Это – «матрица» отношений привязанности из нашего прошлого.

 

 

Условия нового развития

Изменение возможно, если с каким-то человеком сложатся отношения, свободные от тех фрустраций, которые приостановили развитие нашей опоры на себя. Для этого необходимо, чтобы человек смог выполнить роль символического родителя: отказаться от собственного удовлетворения в контакте ради потребностей зависимого человека и развития его способности заботиться о себе. Чем «моложе» травма, тем больше потребуется самоотречений. Довольно сложная задача для отношений.

В обычной жизни зависимый находит «приблизительное» решение – он выбирает такого же травмированного человека, который будет выполнять эту роль ради «не расставания». Но здесь его ждет сильное разочарование: тот, другой, хотя и признал, что главная ценность – оставаться вместе, но тоже хочет восполнения своих дефицитов в области самоподдержки, и одних гарантий на «вечность связи» ему мало. Зависимому человеку трудно быть «ресурсом любви и уважения» для партнера в силу своей собственной нуждаемости. Именно поэтому отношения двух зависимых людей всегда конфликтны, несмотря на «общий интерес» в главном – навсегда быть вместе. Они не могут расстаться, но и не могут быть счастливы, поскольку их способность выполнять родительскую функцию друг для друга ограничена их хорошим состоянием, а в своей декомпенсации, в «трудную минуту», каждый из них может заботиться только о себе. Партнер это переживает как – «он меня бросает». «Трудная минута» — это ситуация, где столкнулись интересы обоих, и у каждого актуализировалась сепарационная тревога. Поскольку избежать столкновения интересов в совместной жизни невозможно, то для каждого регулярно повторяются ситуации сепарационной тревоги, периоды надежды, когда партнер «правильно функционирует», сменяются периодами разочарования и отчаяния, когда партнер «бросает» (вечность «слияния» постоянно подвергается новым угрозам его разрыва, то есть происходит ретравматизация обоих). Эти циклы бесконечны и причиняют страдания, поскольку отказаться от надежды невозможно, а сохранять ее постоянно не получается.

 

Почему «это» не «лечится» жизнью?

Развитие происходит через повторение и боль, переход в новый возраст – это не только обретение новых ресурсов, большей ответственности, но и утрата прежних детских привилегий. Нормальное развитие сопровождает печаль утраты привилегий детства и тревога перед новой ответственностью. Если мы говорим о невротическом развитии, то речь идет о признании невозможности прежней близости с родителем, прошлой безопасности, признание, что чего-то в жизни не случилось и не случится уже никогда, и чего-то ты оказался лишен в отличие от других. Сначала столкновение с этими фактами переживается как насилие над собой, вызывая отчаяние и ярость, отрицание утраты и попытки найти компромиссное решение (чем и становятся зависимые отношения с их «вечностью» и слиянием). Конечно, это непросто, вместе с потерей надежды на обретение «идеального родителя» человек утрачивает куда больше – мечту о чуде «вечного детства» с его «безнаказанными» удовольствиями и подарками…Решением здесь будет не осуществление мечтаний о слиянии или воспроизведение страданий отделения, а проживание чувств, которые были избегнуты в результате образования невротических схем. Горевание – естественный процесс примирения с невозможным и принятием ограничений жизни. В этой своей функции оно становится доступным только в подростковом возрасте, когда личность уже достаточно прочна, чтобы опираться на внутренние ресурсы, поддерживающие ее психологическое существование, и утрата объекта любви детства или мечты о его обретении может быть осмыслена и принята как неизбежная для всех людей часть жизни.

Партнером, который будет заботиться о зависимом, отказываясь от собственного прямого удовлетворения, может быть тот, кто сам способен обеспечивать себе «контейнер» для тревоги, то есть функционально не нуждаться в другом. При этом, чтобы он не истощался, удерживая свои границы от «манипулятивных вторжений», и сохранял расположение к зависимому, ему должна быть какая-то компенсация. Самым подходящим для этой роли оказывается… психотерапевт: человек внешний относительно обычной жизни зависимого, и, в силу своих профессиональных знаний, умеющий «правильно заботиться».

С одной стороны, терапевт стабильно присутствует, с другой – в контакте с зависимым он находится не всегда, а в строго отведенное время, а деньги, которые получает за свою работу, и есть необходимая компенсация за его усилия в отношении чужого для него человека. Деньги – это посредник между клиентом и терапевтом, дающий последнему возможность удовлетворения в любой подходящей для него форме, не используя эмоциональный контакт с клиентом для удовлетворения своих потребностей в любви и уважении. А это и означает, что личной заинтересованностью терапевта будет развитие личности клиента, а не удерживание его в некой «роли» рядом с собой.

В регулярной терапии за счет устойчивого сеттинга удается воспроизвести ситуацию развития отношений привязанности, в которой присутствует и поддержка (надежное присутствие и эмпатическое понимание состояния зависимого и его конфликтов, что позволяет терапевту сохранять принимающую позицию и перед лицом агрессии, и перед лицом любви клиента, удерживаясь при этом от вовлеченности в жизнь и переживания зависимого, что ограждает терапевта от вторжений в обычную жизнь клиента и сохраняет границы отношений), и фрустрация для зависимого (ограниченное время присутствия терапевта, соблюдение дистанции в отношениях). Это дает ему возможность снова актуализировать, пережить и завершить те травмирующие чувства, которые связаны с непостоянным присутствием объекта и его несовершенством, что и составляет суть фрустраций детства в области привязанности. В отличие от реального партнера, который не сможет обеспечить необходимые условия для развития, каким бы «хорошим» он ни был, в силу личной заинтересованности в удовлетворении своих потребностей именно в контакте с зависимым.

Мы становимся людьми потому, что нас любят, то есть обеспечивают необходимым эмоциональным вниманием. Эмоциональная связь – это нить, которая соединяет нас с миром других людей. И прорастает она внутри человека только в ответ на существующую рядом такую же потребность в привязанности. Если она оказалась оборванной или недостаточно прочной, чтобы давать чувство причастности к другим людям, то восстановить ее можно только через новое обращение в эмоциональный контакт.

Если человек вырастает с «дефицитом любви», то есть с опытом невнимания к своей эмоциональной жизни, это приводит к формированию цепляющегося или отчужденного поведения в той или иной степени. Одни пытаются восполнить этот дефицит в любых более-менее подходящих отношениях, а другие и вовсе отказываются от эмоционально близких отношений. И в обоих случаях люди очень чувствительны к угрозе нового невнимания, то есть остаются зависимыми. То, что рождается, существует и «повредилось» в контакте, может быть сформировано и восстановлено только в контакте, то есть в ситуации эмоциональной откликаемости одного человека на другого. И этот отклик должен соответствовать «потребностям возраста повреждения». Это и есть «травма развития» — повреждение эмоциональной связи с человеком, от которого зависело выживание ребенка.

Для ее диагностики и использования в процессе установления новых эмоциональных связей требуются особые знания и навыки. Травму развития невозможно «вылечить» внутренними самоманипуляциями или только манипуляциями с внутренними объектами под чьим-то руководством, а уж тем более – технологиями, меняющими параметры восприятия. Бессознательное можно пытаться обманывать, часто оно «радо обманываться», поскольку «хочет» гармоничной жизни. Но оно не настолько «глупо» или «маниакально-радостно», чтобы не распознать, что изменение параметров восприятия и «перекодировка сигналов» — это не любовь и не забота.

Травму развития, чувства, ее сопровождающие, повышенную чувствительность к факторам травмы можно подвергнуть десенсибилизации, снизить интенсивность ее переживания, но устранить переживание нехватки любви и признания, чувства собственной уязвимости без восстановления прочной и безопасной эмоциональной связи с другим человеком – невозможно. (И в этом смысле травма развития принципиально отличается от ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) как от травмы взрослой личности, обладающей изначально необходимым потенциалом для жизни и развития).

Взрослый человек оказывается в плену детских ран и ограничений, которые стали самоограничениями, естественными настолько, что другая жизнь просто не мыслится, а способы их «залечивания» или избегания оказываются ригидными и неудобными… Такую фиксацию чувств и способов поведения, сформировавшихся в детстве и не получающих развития и во взрослой жизни, называют инфантильным неврозом. И эта «рана» не залечивается жизнью.

Инфантильный невроз может смягчить свои формы за счет приобретения человеком опыта и прироста мудрости (если последнее происходит). Но в жизни тех людей, у которых в прошлом было много насилия, особенно физического, он не может даже смягчаться. Зависимый человек видит свое «счастье» как восстановление «хорошего слияния» с «добрым объектом», восполняющим все его дефициты и возмещающим все нанесенные ущербы. И это мечта имеет корни в очень раннем детстве, когда мама была еще так могущественна, что могла «собой закрыть» все фрустрации ребенка. Но чем он становился старше, тем сложнее одной маме было удовлетворять все его потребности, да еще так, чтобы избежать фрустраций.

Разочарование в мощи мамы и принятии на себя функций заботы все в большем объеме – естественный процесс развития человека. Если случилось так, что ребенок раньше времени узнал тяжесть фрустрации и боль одиночества, когда эмоционально еще не был готов с ними справиться – этот ущерб невосполним. Никто не «закроет собой» все «провалы» в жизни взрослого человека. И «лечение» заключается не в воспроизведении первичного симбиоза, а в переживании его утраты.

К сожалению, жизнь устроена так, что не дозирует нагрузки, и раненый взрослый получает в ней новые травмы. Терапия становится ресурсом для «выздоровления» в том смысле, что внутри терапевтических отношений возможно как раз «дозированное» разочарование, такое, которое человек может «переварить» без ущерба своему самоуважению и чувству защищенности и постепенно наращивать внутреннюю устойчивость.

Сидорова Татьяна | Этические нормы

Введение.

Эта статья родилась из моей работы как тренера и супервизора со студентами долгосрочных обучающих программ МГИ, и начало моим размышлениям положило удивление: как и где они «этому» научились? Скоро я поняла, что вопрос надо ставить иначе, поскольку «удивительные красоты» «казали» студенты, обучавшиеся у разных тренеров, в том числе и у меня… (что повергало в особую растерянность…). В этой статье я не собираюсь обсуждать проблемы обучения. Я хочу поговорить об удививших меня «красотах» и источниках их происхождения. Принципы и ценности гештальт-подхода оказываются искажены «чудесным образом», что влияет и на поддержание этических норм.

Этический кодекс терапевта давно прописан (интересно, многие ли студенты его читают?), он прост и ясен, в своей основе един для психотерапевтов любых «конфессий». Я не считаю, что этические нормы уникальны в гештальт-подходе, они уникальны для психотерапии как «лечения отношениями», где ясность отношений и их определенность являются важнейшим «лечебным фактором» в противовес жизни, в которой межличностные отношения наших клиентов могут быть мучительными именно в силу их запутанности. В основе этических норм лежат требования конфиденциальности, соблюдения границ терапевтических отношений (невмешательство в личную жизнь клиента, уважение к его индивидуальности), ясная «финансовая политика», совершенствование самого психотерапевта профессионально и личностно (неиспользование отношений с клиентом для удовлетворения собственных эмоциональных потребностей), правила отношений с коллегами и сообществом в целом.

Ровно в той степени, в какой будут размыты – сохранны этические нормы, будет эффективной психотерапия. Ровно в той степени, в какой каждый будет отвечать за их поддержание, мы, тренера, наш клиент, студент, младший ко-терапевт, коллега будут защищены от «сложных отношений» и избыточного напряжения, а самое главное – смогут получить «точку отсчета» в профессии, которая, в конце концов, просто обеспечит высокий заработок и приток клиентов.

Этические нормы напрямую не связаны с реализацией тех или иных принципов того или иного психотерапевтического подхода, они скорее связаны с личностной зрелостью терапевта. Однако, и принципы психотерапевтического подхода и этические нормы могут легко искажаться в соответствии с личностной незрелостью терапевта и его личностными деформациями.

Сначала я хочу сказать о моем понимании психотерапии как профессиональной деятельности и отличии терапевтической позиции от клиентской, а так же о том, за что терапевт берет деньги.

Психотерапия – совершенно особая деятельность, и особенность ее в диалектичности (или противоречивости – кому как больше нравится).

Психотерапия исследует то, что невозможно «потрогать руками», о проявлениях чего можно судить только по косвенным признакам. Я говорю о бессознательном.

Наличие бессознательного навсегда оставляет нас «с долей неуправляемости», под влиянием неосознаваемых источников и мотивов движения.

Я не раз слышала от «обычных людей», что у них-то «нет бессознательного», а проявления бессознательного (от оговорок до повторяющихся событий в собственной жизни) они привыкли называть «случайностями», «невезением» или «везением». Наличие бессознательного, которое является хранилищем всего нашего прежнего опыта со всеми его достижениями и травмами, оставляет наше восприятие себя и мира во многом глубоко и безнадежно субъективным.

Сама наша психика диалектична в ее стремлении к стабильности и одновременно к изменению, развитию.

Это, с одной стороны, проявляется в стремлении к установлению «энергетического гомеостаза» (эмоционального покоя) за счет тенденции завершить незавершенные ситуации (гештальты), воспроизводя их снова и снова в разных контекстах, что и делает психотерапию возможной (этот феномен в межличностных отношениях называется «перенос»).

В психотерапевтических отношениях воспроизводятся те ситуации, которые когда-то в жизни закончились «плохо». В дальнейшем бессознательное снова и снова воспроизводит их в «надежде» завершить «хорошо», так, как «хочется». Главная беда как раз в том, что «хочется» инфантильной части личности, время реализации желаний которой давно прошло, человек вырос и прежние отношения, в которых он был фрустрирован, повторить невозможно, соответственно и само «желание» стало неисполнимо во взрослой жизни. Но инфантильная часть, оставшаяся неудовлетворенной, не знает об этом и упорно пытается добиться своего. Состояние «инфантильного незнания» поддерживается за счет работы психических механизмов защиты, в результате чего детский травматический опыт и взрослый компетентный оказываются разделены и ресурсы каждого больше недоступны друг другу в один момент времени и ситуации (этот феномен называется расщеплением и он предохраняет психику от постоянного присутствия тяжелого переживания, которое непонятно как пережить, то есть сделать частью своего полезного опыта). Психотерапия помогает осознать это желание, оплакать его неосуществимость в той форме, в которой оно существует, найти для него приемлемые способы удовлетворения. А так же, возможно, научиться жить с «вечной тоской» по «утраченному раю».

С другой стороны, диалектичность психики проявляет себя в постоянном стремлении к «открытию новых гештальтов» — разрешению новых развитийных задач, развитию творчества в самом широком смысле этого слова, то есть способствует постоянному нарушению гомеостаза.

Незавершенные ситуации, помимо нашего сознательного желания, воспроизводятся в новых отношениях, в том числе и в терапевтических. И терапевт, и клиент – оба живут внутри своей субъективности, где каждый абсолютно прав, поскольку эта субъективность лично его и подтверждена опытом всей собственной жизни. И минимизировать вторжения своей субъективности, обусловленной прошлыми незавершенными конфликтами – прямая обязанность терапевта.

Декларируемая основная задача терапии – возвращение человеку способности совершать собственные выборы в жизни, основанные не на страхе или вине, а на пользе саморазвития.

Понятие «психического здоровья» не устарело со времен Фрейда: «Человек должен быть способен любить и работать».

«Способность любить и работать» формируется постепенно, по мере взросления человека, на основе хорошего, доброго самоотношения, реализации себя, а не «представления о себе», самоподдержки (возможности утешить и успокоить себя, восстановить самоуважение и надежду, что «все будет хорошо» — любовь и привязанность существуют в мире и человек может на это рассчитывать), социальной продуктивности. Это и есть, по моему мнению, личностная зрелость: смелость совершать выборы, основанные не на избегании страха, стыда или вины, а на основе своих потребностей, соотнесенных с потребностями окружающих людей, и устойчивые внутренние оценки «хорошо – плохо», основанные на собственном опыте. «Так получается» превращается в «Я так поступаю».

С точки зрения внутренних психических процессов «личностная зрелость» — это эмоциональная устойчивость и способность ее восстановления в случае стресса.

Однако уже довольно давно обнаружено, что средней «нормы» просто нет. Есть договоренность о «правилах игры» внутри каждого социума. «Нормой» называются правила, принятые большинством. Это касается и социального поведения и психологических особенностей членов социума.

Чем «взрослее» человек, тем естественнее для него соблюдение «правил игры» сообщества, к которому он чувствует свою принадлежность. Чем ближе «правила игры» сообщества к «общечеловеческим» (уважение, принятие, ответственность), тем в меньшей степени сообщество «выглядит» как «секта» и тем терпимее оно к представителям других «конфессий», тем более члены сообщества заинтересованы в диалоге друг с другом, в котором обнаруживаются и обсуждаются различия между его членами, и тем в меньшей степени среди членов сообщества «витает требование» «похожести друг на друга», гордость за собственную исключительность и переживание «особых отличий» от других сообществ. Можно сказать, что «взрослое» сообщество занято совместным делом, а не бесконечным прояснением отношений друг с другом и выяснением кто кого больше – меньше любит и уважает (фазы установления безопасности и отношений привязанности сменились фазой организации совместной деятельности).

И в этом смысле психотерапия с одной стороны осуществляет «антисоциальную помощь»:  помогает человеку обнаружить, принять и реализовывать свою индивидуальную «норму» психического состояния и поведения, которая будет наиболее подходящей именно ему для осуществления его собственных задач в «любви и работе». А с другой стороны, психотерапия со времен Фрейда «носилась» с идеей социальной адаптации. В результате две стороны логично объединяются в ценность реализации своей индивидуальности в сотрудничестве с другими людьми на основе общих правил, за удобство которых каждый может взять часть ответственности – проявить инициативу в процессе их формирования. «Зрелость сообщества» определяется зрелостью его членов, не одного – двух руководителей, ответственность за эффективное функционирование живой системы лежит на каждом ее участнике. В какой степени происходящее в сообществе касается лично Вас, заинтересовывает лично Вас, в такой степени Вы будете чувствовать себя его частью, а не его жертвой. Это касается любого сообщества, а значит и психотерапевтического.

«Внутреннее противоречие» психотерапии, с которым приходится всегда иметь дело, в том, что клиент одновременно и «всегда прав» и «всегда водит нас за нос». В первом случае мы имеем в виду, что внутри своей субъективной реальности его переживания осмысленны, обоснованы и логичны. Во втором случае мы имеем в виду, что в этой субъективной реальности существуют эмоциональные искажения, причинно-следственные нарушения, которые приводят клиента к ранящим его выводам и поступкам.

Скажу банальность: и в основе успешной психотерапевтической деятельности лежит личностная зрелость терапевта. Именно она, личностная зрелость, позволяет реализовывать и основные принципы гештальт-подхода и этическую позицию в отношении клиента и коллег.

Прежде чем продолжить говорить о принципах, ценностях и этических нормах, мне придется прояснить еще одно «скользкое» понятие. Что такое «успешная психотерапевтическая деятельность»? Для меня это деятельность, в результате которой терапевт сохраняет свое здоровье (психическое и физическое), становится богаче (материально и духовно), творчески развивается (и в профессии и в других областях жизни). Для клиента «успешная психотерапия» это процесс, в результате которого он впервые или вновь обретает «способность любить и работать» (я абсолютно согласна с этим определением Фрейда).

Деньги – важнейший фактор внутренней и внешней регуляции терапевтического процесса.

Я считаю, что нам платят деньги не за время. Плата за время – это внешняя, формальная сторона наших «терапевтических затрат». Нам платят деньги за нашу способность к самоосознаванию своей субъективности и тех искажений, которые она может вносить в текущие отношения с клиентом, то есть за ответственность за свои человеческие проявления в контакте, которые должны быть направлены на помощь в прояснении происходящего в межличностных отношениях клиента (его повторяющихся способов поведения, которые стали мешать ему жить) за помощь в осуществлении тех изменений, которые клиент «заказывает». Еще нам платят деньги за нашу способность выдерживать эмоциональное напряжение, возникающее, когда нам приходится удерживать часть наших переживаний (являющихся частью нашей субъективности, о которой клиенту знать вовсе необязательно) при себе, осознавая их, различая их как сигнал о происходящем в актуальном контакте, но не вываливая их на границе контакта с клиентом по мере возникновения напряжения.

Именно это «профессиональное самоосознавание» (легализованность и доступность для переживания большого спектра разнообразных эмоций, способность выдерживать напряжение контакта и различения собственных «следов эмоциональных конфликтов» из прошлого, что называется контрперенос), ставшее результатом работы по разрешению эмоционального напряжения, вызванного внутренними конфликтами (или хотя бы информированности о них и различение моментов их воспроизведения, что позволяет не разыгрывать их снова и снова уже в терапевтических отношениях неосознанно, невольно вовлекая клиента в «свой невроз»), помогает нам иметь более широкое «поле эмпатии» в отношении клиента, чем он имеет в отношении нас и своих близких. Именно она является для нас источником построения терапевтических гипотез, основанных на нашей способности увидеть более широкий контекст ситуации, чем видит клиент, и обнаружить те ресурсы, которые клиент не замечает или не понимает как можно использовать. А главное – это широкое «поле эмпатии» минимизирует наши паранойяльные реакции на проявления клиента, то есть реакции из нашей фрустрированной части, которой вечно кажется, что у нее что-то отнимают или на нее нападают, как в детстве. Вместо этого терапевту доступно реагирование из своей части, сочувствующей страданию клиента, что возможно только в том случае, если терапевт не воспринимает проявления клиента на свой личный счет. И тогда могу сказать, что основное отличие терапевта от клиента в более развитой способности различать свои чувства и использовать их как информационные сигналы о происходящем в межличностных отношениях.

Напомню основные принципы и ценности гештальт-подхода, искажения которых я буду обсуждать дальше. Это целостность, диалог, присутствие, аутентичность, ответственность, выбор, свобода, индивидуальность, творческое приспособление.

Гештальт-подход предполагает и дает очень высокую степень личной свободы.

Однако понятие свободы не существует без своего «второго полюса» — ответственности. И принцип ответственности является одним из основополагающих в гештальт-подходе. С понятием ответственности мы сталкиваемся сразу же, как только начинаем говорить о свободе. Ответственность – это способность иметь дело с последствиями своих поступков. В «прошлой невротической жизни» ответственность не отличалась от вины или стыда, то есть переживалась как наказание или самонаказание за нарушение «общественных норм». Такое понимание ответственности предполагает, что человек, живущий в социуме, следует правилам, не им изобретенным и часто переживаемым им как обуза, от которой периодически хочется и удается избавиться, то есть нарушить общественные запреты и «сделать по-своему» к собственному удовольствию. Но ценой за такое нарушение будут вина или стыд, которые переживаются как мучительная несправедливость на пути удовлетворения желания. Невроз заключается в том, что всем нам хочется, чтобы нас воспринимали всерьез и уважали, но при этом чтобы меньше спрашивали и снисходительно относились к нашим ошибкам, списывая их на «слабость», «травмированность», на то, что «в детстве мама не любила», но не на личную безответственность. И тогда терпеть неудобства от наших ошибок будем не мы, а наши близкие, те, по отношению к кому мы эти ошибки совершаем.

Я свободен, если делая то, что хочу и могу, не чувствую злости и обиды (то есть не предъявляю кому-то претензий) и не мучаюсь чувством вины (то есть не предъявляю претензии себе). И это означает, что я беру не меньше, чем хочу, и не больше, чем могу. То, что я делаю, по силам именно мне, именно я готов вынести столько стыда или вины, если совершаю что-то «против совести».

Вот и получается, что нет свободы вообще, как абстрактной категории или как подарка для всех и каждого, а есть индивидуальная способность каждого переносить определенное количество обиды, вины или стыда и регулировать себя этими переживаниями.

Свобода – одна из основных ценностей гештальт-подхода – предоставление человеку возможности выбирать чего он хочет и как ему жить, уважение к его индивидуальности. В процессе обучения и дальнейшей работы мы учимся освобождаться от старых правил и установок, внешних и внутренних, которые довольно долго руководили нашей жизнью. Эти установки в гештальте называются интроектами. А так же от ригидных представлений о себе самом и окружающем мире. И это дает опьяняющее чувство свободы. В соответствие с этой ценностью (свободой) мы, становясь терапевтами, помогаем клиентам проделать ту же самую работу по освобождению себя «из лап невроза».

В этом смысле гештальт-подход – это очень «взрослая» терапия. Каждый из нас хочет, чтобы к нему относились всерьез и принимали всерьез. Пожалуйста, говорит гештальт, замечательно, ты взрослый и к тебе относятся серьезно, то есть тебя уважают и считаются с твоим мнением. Но тогда ты будь добр, имей дело с последствиями этого. И если тебе это трудно, ты можешь от этого отказаться, и это тоже будет твой выбор, к которому отнесутся серьезно. Если тебе трудно отвечать за себя и свои поступки, тогда к тебе будут особые, сниженные требования, но тогда и уважения, и серьезного отношения к тебе тоже будет меньше. Выбирай, либо ты ребенок, и тогда за тебя будут решать, или ты взрослый, и тогда ты сам отвечаешь за последствия.

Каждый имеет право на свою индивидуальную норму, однако, если ты хочешь быть принятым в социуме, тебе придется следовать правилам большинства. Не нравится – либо просто уходи в аутсайдеры, либо формируй свой собственный социум, живущий по твоим правилам. Это относится и к клиентам, и к будущим или уже вполне состоявшимся терапевтам. Это справедливо и в отношениях терапевтов с клиентами, с коллегами и со своими близкими в обычной жизни. Соответственно ровно в той степени, в какой сам терапевт принял принцип ответственности как «свободы с последствиями, с которыми самому иметь дело», в той же степени терапевт сможет передать его клиенту, а тренер – студенту.

И тогда принцип гештальта, декларирующий свободу и ответственность означает для терапевта его способность переносить последствия своих терапевтических действий.

А для клиента – сотрудничать по поводу своего запроса в зоне своих возможностей.

В профессиональной жизни добавляется еще несколько измерений свободы и ответственности. Например, понятие профессиональной идентичности и его ценности для каждого из нас. Мы уже не только просто люди, живущие в социуме и как-то обращающиеся со своей совестью, мы теперь еще и профессионалы, осуществляющие некую деятельность, которая тоже не может быть свободна от понятий ответственности и свободы, поскольку осуществляется по некоторым правилам. И мы, терапевты, оказываемся носителями этих профессиональных правил. И пока мы эти правила соблюдаем, наша профессиональная идентичность сохранна.

Я считаю, что разговоры о свободе в гештальте часто являются проявлением искажения принципа ответственности. Если бы не было правил, границ и хоть каких-то рамок, мы не могли бы заниматься психотерапией как профессиональной деятельностью. И не имеет значение, к какой «конфессии» принадлежит терапевт. Однако мы все проходим сертификацию, то есть профессиональный отбор на основании некоторых критериев, мы все отличаем плохую и хорошую работу. И если первое происходит по более стандартизированной схеме и критериям, о которых мы хоть как-то договариваемся, то второе чаще всего происходит в меру вкуса и опыта того, кто оценивает.

Эти критерии очень просты: осознавать, что ты делаешь в терапии, не вредить клиенту больше, чем он сам себе вредит, оказывая сопротивление терапии, и не вредить самому себе, чтобы предотвратить скорое «выгорание» терапевта. Как видно, это скорее «общетерапевтические» критерии, чем сугубо «гештальтистские». Безусловно, это требования ограничивают свободу терапевта. Гештальтистская ценность «свободы» поддерживается здесь через свободу выбора каждого терапевта принимать эти требования как относящиеся и к нему, а значит делающие его членом новой группы людей, которые эти требования поддерживают, или не принимать их, считать навязанными, но при этом принадлежность к этой группе людей исключается.

Таким образом, одним из способов реализации принципа ответственности  и свободы становится соответствие терапевтической работы требованиям, принятым в данном сообществе. Если ты выбрал это направление психотерапии, то принимай соответствующие оценки. Это необходимо, чтобы чувствовать себя принадлежащим к значимой для тебя группе людей и быть признанным ими.

Необходимость личного и профессионального развития это и наша прямая ответственность как терапевтов, и наша свобода развиваться «вечно и бесконечно». Личное развитие необходимо, на мой взгляд, для того, чтобы иметь возможность эмпатии максимально широкому диапазону чувств, которые предъявляет нам клиент, а так же для того, чтобы заниматься его жизнью, а не отыгрыванием собственных внутренних конфликтов в терапевтических отношениях. Это самое «личностное развитие» в этом случае помогает сменить позицию «сам дурак» по отношению к непонятному и фрустрирующему в клиенте на позицию «что это такое» и продолжить исследование происходящего. Профессиональное развитие дает возможность творческого обмена друг с другом, становится источником вдохновения и движения вперед, основанного в том числе и на здоровой конкуренции с коллегами, которая не про то, чтобы навредить партнеру, а про то, чтобы научиться работать еще лучше.

Вернемся теперь к эпизодам в работе начинающих терапевтов, которые меня так удивили и в которых я вижу искажение принципов и ценностей гештальт-подхода.

  1. Молодой тренер в присутствии многих других, в том числе и гораздо более «старших» тренеров, радостно сообщает о своей первой обучающей программе: «А мне больше всего нравится вести базовые группы, к ним не надо готовиться». Я растерялась… Для меня базовые группы до сих пор сложное и ответственное дело (я веду обучающие программы 10 лет, у меня 7 выпусков в разных городах…).

  2. Терапевт в сессии настойчиво продвигает свои варианты «спасения» для эмоционально зависимого клиента. Клиент, естественно, их отвергает как невозможные для него. Терапевт заканчивает сессию выражением клиенту своего разочарования «что все так получилось» и обиды, что клиент не воспользовался предложениями терапевта, а значит «сам виноват, что изменений не произошло».

В супервизии терапевт «на голубом глазу» говорит, что за такой результат работы отвечает сам клиент, поскольку он «взрослый человек и должен понимать, что необходимо чем-то рисковать ради изменений». А на вопрос о том, что заставляло терапевта предпринимать такие активные попытки по поиску вариантов «спасения» для клиента, терапевт отвечает, что «клиент сам не понимает, что ему вредит такая жизнь и не видит, что ему надо делать». Вот такие странные отношения с понятием «ответственность». Похоже, что там, где терапевт чувствует себя компетентным, «хорошим», ответственность за происходящее принадлежит ему самому, а вот за то, где эти качества терапевта могут быть поставлены под сомнения, ответственность будет смещена на клиента… Вопрос о ценности для клиента терапевтического самопредъявления (чувства разочарования и обиды) решается терапевтом на основе его представления о принципе аутентичности, искренности и равенства двух людей, вступающих в контакт: «любые мои чувства, поскольку они возникли в этом контакте, могут и должны быть вынесены на границу контакта, это и является «способностью заботиться о себе» терапевта».

На вопрос, чем терапевтическая позиция отличается от клиентской и за что терапевт берет деньги, следует ответ: «позиции отличаются тем, что проблема у него, а не у меня, а у меня есть время, которое я могу потратить на помощь в решении его проблемы». И вроде формально все так и есть… В перерыве я вижу как «терапевт» объясняет «клиенту» что с ним «не так» и продолжает предлагать клиенту свою помощь. Теперь уже в жизненных обстоятельствах, бесплатно, по-человечески… Реакции клиента на такое «присутствие» «терапевта» полностью игнорируются последним…

  1. В сессии клиент обнаруживает признаки погруженности в травматический опыт (потеря контакта с терапевтом, отворачивание лица, прекращение диалога, уход в себя, слезы, дрожь, «свернутая» поза, клиент выглядит испуганным и отстраненным). Терапевт несколько раз настойчиво спрашивает клиента, что с ним происходит, в ответ на настойчивый тон клиент замыкается еще сильнее, потом закрывает лицо руками и замирает. Терапевт говорит клиенту, что если он не хочет общаться, то так и останется со своими проблемами, что терапевт злится на то, что клиент его бросает, в то время как терапевт пытается приблизиться к нему и это он, клиент, отвечает за возникшее отчуждение.

В супервизии терапевт говорит, что это клиент «первый замолчал, а значит, прерывание контакта – его ответственность»… Никаких признаков различения травматических феноменов… Сессии, посвященные использованию гештальт-подхода и реализации принципа ответственности в клинике, есть в базовой программе…

В этих примерах я вижу искажения принципов и ценностей гештальт-терапии. Невозможность остановиться в предложении помощи и нечувствительность к границам терапии и жизни – проявление личностных особенностей, которые вторгаются в работу с клиентом… Понятно, что принципы и ценности гештальт-подхода тоже преломляются через эти личностные особенности каждого терапевта.

Помимо простого незнания личностной диагностики с позиций теорий развития и уровней личностной организации (которая, хотя и разработана в психоанализе, является обязательным знанием для тех, кто называет свою работу психотерапией), ответственность понимается почему-то как информирование клиента о его пользе, то есть как «правильное интроецирование» клиента, свобода становится свободой только для терапевта, аутентичность превращается в отреагирование терапевтом своих чувств. Сам терапевт начинает считать себя неприкосновенным для критики и недовольства клиента, и все подобные случаи оказываются вне зоны ответственности терапевта (клиент «сам дурак» раз не «понял»), равно как и собственная необразованность становится ответственностью тренеров, которые «недоучили».

Многие студенты выражают свое удивление и восхищение мной и моими коллегами, с которыми мы вместе учились, нашими знаниями и чувствительностью, сетуют, что они сами не такие и не факт, что станут такими же компетентными… Интересуются, как нам удалось стать «такими умными»… А ответ очень прост. Мы сами все читали, узнавали, у нас была масса вопросов, на которые каждый из нас искал ответы САМ. А сейчас студенты получают ответы на свои вопросы в готовом виде… И жалуются, что «не успевают записывать». Чужой опыт…

Где причина искажений?

Удивительно, но для студентов сам принцип ответственности зачастую становится разочарованием в самой психотерапии. Легализация и поиск «собственной нормы», освобождение от устаревших правил и требований к себе и другим – процесс очень приятный. Естественно, что влезать в новые обязательства, когда только что избавился от старых, никому неохота. Возникает первое искажение реальности: свобода начинает пониматься как личная вседозволенность, а вслед за ней – переживание собственной исключительности по сравнению с теми, кто еще не «достиг просветления» (я бы сказала – начала формирования нарциссической профессиональной деформации…). Понятно, что на этом личная терапия останавливается. Пьянящее чувство освобождения от родительских правил наполняет гордостью за себя и доверием к своему «психическому здоровью». «Единомышленники» становятся главной референтной группой.

На деле же может оказаться, что произошла смена одного зависимого решения (где объектом зависимости был родитель) на другое (теперь объектом зависимости становится тренер – носитель новых правил жизни) или на контрзависимое (объектом зависимости по-прежнему остается родитель, поскольку жизнь продолжается ровно в противоположном направлении от его требований, а не в соответствии со своими). Освобождение от интроектов происходит, а уровень саморегуляции не меняется, в основе поведения остается стремление быстро и надежно освободиться от напряжения, связанного с необходимостью выбора (чего бы это ни касалось) и переносимости неизбежной неопределенности. На место одних внешних регуляторов – интроектов в духе «этого нельзя» или «за это будешь наказан» — приходят новые – в духе «можно все, что тебе приятно и полезно», вместо собственных норм и правил, регулирующих и собственное удовлетворение и поведение в социуме, которые называются совестью. Получается, что принцип реальности, который поддерживался жесткими родительскими интроектами, но выполнял свою задачу – поддерживал социальную адаптацию, совершенно легально сменился на принцип удовольствия, который начал нарушать социальную адаптацию, поскольку человек стал гораздо меньше учитывать особенности и потребности окружающих. Я думаю, что именно из-за этого искажения реальности гештальт-терапевтов называют «сектой» (то есть околомаргинальной группой, объединенной общим образом жизни и ценностями), а близкие оказываются очень недовольны «личностным ростом» своих мужей, жен, детей и родителей, с которыми стало «трудно общаться». Должна заметить, что далеко не всегда «личностный рост» приводит к конфликтам с близкими, и дело, мне кажется, как раз в этом: одни используют свой личностный рост для улучшения своих контактов, а другие – для оправдания своей безответственности, которая раньше «наказывалась» виной и стыдом и была менее заметной, а теперь получила полное право называться «мои потребности, о которых кроме меня никто не позаботится».

Таким образом, оказывается, что в результате обучения будущий терапевт интроективно освобождается от ответственности за себя такого, какой он есть. Терапию и ее авторитет используют как «разрешение сверху» на индивидуализм и игнорирование чувств и потребностей других людей. Переживание собственной «свободы» в отличие от «несвободы» других подпитывает ложное чувство превосходства, основанное не на собственных достижениях в социуме, а на обесценивании самого социума.

Кстати, это чаще всего случается с теми, у кого и раньше ответственными (виноватыми) за происходящее в их жизнях были не они («меня мама в детстве не любила» и «Я такой человек и все»). Только раньше родительские интроекты мешали проявлять себя «во всей красе», ограничивая эти «красоты» виной или стыдом, а теперь «стало все можно».

Понятно, что ответственность «плоха» тем, что она ограничивает не снаружи, а изнутри, в целом повышает напряжение, общую энергию организма. Она требует довольно высокой и зрелой личностной организации, «владеющей» психологическими навыками восстановления самоподдержки. Самоподдержкой я называю способность восстанавливать переживание «Я хороший, любимый, достойный уважения», повреждающееся в кризисных ситуациях. В результате этого вопрос «что со мной не так и как это изменить» становится более актуальным, чем вопросы «кто козел» и «что мне с ним делать».

Вот и выходит, что если мы, психотерапевты, работаем только с одним полюсом – ценности самопредъявления – и не работаем с другим – ответственности за это самопредъявление – то мы скорее способствуем разрушению, чем развитию личности. Искажение в понимании принципа ответственности проявляет себя с «другого полюса»: те, кто раньше и так был вполне «свободен» (то есть легко игнорировал других и настаивал на собственном безоговорочном приоритете во всем) поднабираются прямо противоположных интроектов в духе «не повреди клиента тем или этим способом» и начинают активно зажимать свою экспрессию (если хотят стать «хорошими терапевтами»). Общее в обоих случаях одно: будущие терапевты оказываются не осведомлены о том, что такое саморегуляция (в отличие от интроективной регуляции), или оказываются неспособны ее осуществлять. Их продолжают регулировать принятые «без переваривания», то есть без критического приспособления к своим потребностям и обстоятельствам жизни, интроекты. Одна интроективная система сменяет другую, если человек не обучается выдерживать напряжение собственной автономности, некоторую паузу между встречей с чем-то новым, от кого бы оно ни исходило и как бы на первый взгляд ни было привлекательно, и проверкой этого нового на подходящесть и полезность именно ему, сейчас. Говоря языком гештальт-подхода, не преодоленное слияние приводит к интроекции.

Я думаю, что именно недостаточность сепарации от группы в целом, от тренера вследствие дефицита самоподдержки (а откуда ей взяться, если уже началась профессиональная деформация, затрудняющая продолжение личной терапии, в процессе которой эта самоподдержка и укрепляется) будущих терапевтов лежит в основе всех последующих искажений принципов и ценностей гештальт-подхода. Слияние – первый и самый мощный механизм искажения реальности.

Эта ситуация тоже, на мой взгляд, объясняется особенностями психологического поля, в том числе и поля обучения. Психотерапия – особая деятельность, и психотерапевты – особые люди. Ни для кого не секрет, что в психологию идут решать свои проблемы. Не новость и то, что сначала эти проблемы студенты пытаются решить через «лечение» и «наблюдение» других, оберегая себя, и так страдающих и хрупких, неоднократно эмоционально раненых в жизни, от лишних тревог. Довольно быстро интересы поляризуются: одних увлекают больше методы воздействия на других, эти студенты углубляются в изучение манипулятивных подходов (в самом хорошем смысле – НЛП, гипноза), другие больше заинтересовываются собой и похожими на себя и обращаются к личностно-ориентированным подходам (психоанализ, гештальт, психодрама). Естественно, что объединившись в группы и сообщества эти люди формируют совершенно особую психологическую среду, которая предоставляет и более широкие возможности для поддержки и принятия среди ее членов, но в то же время и провоцирует высокий уровень конфликтности (провоцируемый паранойей и проекциями: «все имеет отношение ко мне» и «скорее всего, на меня нападают»), поскольку в этой среде в полной мере развертываются невротические способы взаимодействия ее членов (которые сначала, будучи неосознаваемыми, понимаются как разрешение на «безнаказанное самопредъявление»).

Рискну вызвать недовольство, но скажу о своем «диагностическом видении» участников такого учебно-психотерапевтического сообщества. Человек в поисках способов улучшения и облегчения своей жизни уже оказался в социальной группе, начал реализовывать свои интересы, проявил некоторую инициативу во внешнем мире, и значит так называемый шизоидный уровень своего развития (основной задачей которого является утверждение своего права на существование в этом мире и обретение уверенности, что это существование возможно) он «освоил». Дальше начинаются волнующие вопросы «кто кого любит и уважает». Огромное значение и место, которое занимают прояснение отношений, установление дистанции друг с другом, поиск способов поддержания отношений с разными людьми, свидетельствует о том, что идет процесс разрешения следующей развитийной задачи – установления отношений привязанности и сохранения в них своей автономии. Два невротических пути разрешения этой задачи и в индивидуальной истории и в отношениях с группой – это путь зависимости, то есть отказа от своей автономии в пользу отношений, и путь контрзависимости, то есть отказа от отношений в пользу автономии. В обоих случаях личность остается несвободной в плане отношений с другими, то есть в слиянии. Либо с конкретными людьми, чьи ценности некритически принимаются, либо со своими «внутренними объектами», регулирующими правила поведения, с теми, кто занял место родительских фигур, стал новыми авторитетами (в случае зависимости), или никак не может завоевать этот авторитет (в случае контрзависимости). В ситуации обучения психотерапии этими новыми «родительскими авторитетами» становятся тренеры, в первую очередь базовых программ, в отношении которых и разворачиваются конфликты фазы сепарации – индивидуации.

Чтобы помочь клиенту (студенту) в разрешении конфликтов этой фазы терапевт (тренер) должен сам быть от них свободен или хотя бы информирован о том, как они проявляются у него самого. Тренер – терапевт должен быть устойчив к соблазну любовью или властью в отношениях с клиентом – студентом, сохранять доступ ко всем своим переживаниям, и к теплым чувствам, и к агрессии, то есть оставаться целостным, «неподкупным» ни любовью, ни обидой, ни виной. Если тренер «подкуплен» властью или любовью, нуждается в них со стороны клиента, либо отчаянно сопротивляется привязанности к своим студентам – клиентам (зависимый – контрзависимый, полюса внутриличностного расщепления), то он будет провоцировать в клиенте такое же расщепление, то есть блокировку чувств любви или агрессии. Соответственно, тренер будет стремиться занимать позицию превосходства (пользуясь своим статусом, усиливая нарциссическую профессиональную деформацию), «доброго» (зависимый полюс) или «злого» (контрзависимый полюс).

Вспомним, что многие студенты в начале обучения настроены помочь себе «пользуясь другими», наблюдая за ними, «леча» их, оберегая свою ранимость и чувствительность, уязвимость к оценкам и отвержению. По отношению к своим «учебным клиентам» студенты занимают терапевтическую позицию, то есть более авторитетную и властную. Это придает им сил и уверенности, но при этом требует и больших «внутренних затрат»: приходится «делать вид», напрягаться, чтобы «достойно выглядеть», что далеко не всегда соответствует внутреннему самоощущению. Это истощает. И требует «подпитки» из «подходящего источника» либо принятия и любви, либо агрессивного и провоцирующего «стимулирования активности». В роли этого «источника» выступают новые авторитеты, тренеры, которые своей поддержкой, с одной стороны, восстанавливают хорошее состояние студента, а с другой стороны, усиливают его расщепление на ничтожную часть (которая истощилась в работе) и всемогущую (которая снова возобновляет эту работу). Своей ничтожной частью студент оказывается «развернут» к тренеру, а своей всемогущей частью – к клиенту. Тренер своей всемогущей частью развернут к студенту, а свою ничтожную часть прячет подальше. Понятно, что в такой системе ни о какой сепарации – индивидуации речи быть не может, поскольку все играют заданные роли и «сбой в игре» приведет к катастрофе: одни (студенты) лишатся внешней поддержки авторитетов и потеряют ресурс восстанавливаться, другие (тренеры) потеряют ресурс всемогущества, в результате чего их самоотношение тоже начнет страдать.

Если в этой системе «верхи» (тренера) не нашли успешного способа подпитывать свою «ничтожную» (уставшую, печальную, обиженную, униженную, виноватую, испуганную) часть, то они будут поддерживать это расщепление и в себе, и в студентах. А те, в свою очередь, будут отчаянно бороться друг с другом, с тренером, за сохранение статус-кво (незыблемости образа тренера как авторитета, который при этом у всех разный – кто-то борется за сохранение авторитета, а кто-то – за его разрушение), воспроизводить это расщепленное взаимодействие со своими клиентами и, становясь тренерами, со своими учениками…

В такой системе, основанной на слиянии, интроекция приобретает большую силу и устойчивость, мешая формировать собственные ценности в профессии и в жизни, искажая принципы гештальт-подхода, «приспосабливая» их в собственной расщепленной личности.

В литературе часто предупреждают, что клиент может подменять жизнь терапией, которая в таком случае не может считаться эффективной, какими бы бурными ни были терапевтические отношения. На мой взгляд, для терапевта существует не меньшая опасность. И клиент может «не различать» терапевта как символическую, а не реальную фигуру в своей жизни (клиент на это имеет полное право, на то он и клиент), и терапевт может «забываться» вступая со своими клиентами в «чрезмерно заинтересованные его судьбой» терапевтические отношения.

И еще один аспект ответственности терапевта заключается в том, чтобы этого не происходило. Иначе терапия для терапевта, а что еще хуже, и для клиента, превращается в постепенное формирование и укрепление зависимости.

Если у терапевта «ушли» старые интроекты, но еще не «пришли» личностные и профессиональные ценности, то соблазн использовать власть или любовь чрезвычайно велик.

Основные области проявления власти и любви в терапии это секс и «хорошее родительство», скрытая конкуренция с реальными «плохими родителями» клиента, в любом случае – отношения зависимости.

Для формирования такой зависимости и со стороны клиента, и со стороны терапевта есть множество оснований, тем более что в решении задач личностного развития и роста этап зависимых отношений является естественным и необходимым. Я сейчас говорю не о таких случаях, а о возможных «злоупотреблениях» терапевта зависимостью клиента.

Бессознательные конфликты терапевта являются основой искажения терапевтических отношений. Если бы терапевт и клиент обладали одинаковой ответственностью за происходящее в работе, то не было бы нужды в деньгах как способе компенсации напряжения терапевта и его затрат на свое обучение и «легализованности» для клиента любых его проявлений (не угрожающих жизни терапевта). В случае формирования и поддержания патологической зависимости в терапевтических отношениях это конфликты фазы сепарации – индивидуации, связанные с неудачей в разрешении главных вопросов этой фазы: могу ли я быть любимым и любить, сохраняя и отстаивая свою автономию, имеет ли ценность то, что я делаю и я сам, делающий это (речь идет о конкретных действиях, о создании «продукта» деятельности), как мне научиться совмещать в себе переживания вины, стыда, агрессии и любви к одному и тому же человеку, сохранятся ли мои отношения, не буду ли я покинут.

Терапевт, для которого эти вопросы остаются неразрешенными, как и любой «простой смертный» будет бессознательно стремиться разрешить их в каждых своих значимых отношениях, в том числе и в отношениях с клиентом. Поскольку неосознаваемый внутренний конфликт, происходящий из детских незавершенных отношений с родителями, стремится к инфантильному разрешению, то есть к прямому удовлетворению потребности (в данном случае потребности в привязанности), то терапевт будет бессознательно стремиться выстраивать с клиентом такие отношения, в которых он получит от клиента подтверждение своей любимости и значимости, то есть будет активно завоевывать расположение и уважение клиента. Такое «завоевывание» неизбежно приводит к блокированию тех переживаний в терапевтическом контакте, которые могут подвергнуть сомнению уверенность терапевта в своей любимости и значимости. Зависимый человек потому и зависимый, что несвободен в своих проявлениях. Если проблема клиента и терапевта совпадают, то они быстро бессознательно «договорятся» о том, как «надо себя вести» и как «не надо себя вести», чтобы не попадать в опасные для обоих зоны риска возможной нелюбимости или неуважения. Причем «диктовать правила игры» может как терапевт (это чаще случается, если терапевт предпочитает контрзависимое защитное поведение), так и клиент (если он предпочитает контрзависимость). В таком случае клиент и терапевт образуют комплементарную устойчивую пару, отношения в которой быстро приобретают тот же характер, что у каждого из участников пары в жизни, терапия останавливается, поскольку оба не рискуют нарушить привычный статус-кво. Если встречаются не комплементарные, а конкордантные партнеры, то их отношения приобретают характер конкуренции друг с другом за власть или любовь, то есть они либо испытывают друг друга на прочность взаимной агрессией (находясь в паранойе, что партнер его собирается отвергнуть или обесценить и предупредительно нападая первым), либо взаимной любовью, развивая друг по отношению в другу непомерную заботу. В первом случае происходит избегание близости и теплых чувств, во втором – агрессии и установления дистанции.

Терапевт, который не осознает происходящее с ним в отношениях с клиентом, неосознанно блокирует терапию, используя клиента в «личных целях» для удовлетворения собственных потребностей в любви и уважении. Более того, он будет агрессивно защищаться от супервизии, которая привлечет его внимание к его собственной проблеме (что и приводит к укреплению нарциссической деформации через обесценивание супервизора – «старшего, а глупого»).

Так формируется и развивается профессиональная деформация – нарциссизм, принимающий форму либо спасательства, либо агрессии.

Неисследование своих нарциссических деформаций – нарушение принципа ответственности.

Этому способствуют следующие факторы:

Терапевт видит свое влияние на клиента.

Терапевту платят деньги за его манипулирование, то есть обладание скрытыми от клиента знаниями.

Клиент не может проконтролировать действия терапевта.

Терапевт далеко не всегда удовлетворен в своих потребностях.

Наличие бессознательного лишает любого человека возможности однозначной оценки и контроля своих мотиваций.

Клиент в силу своего невроза, бессознательно стремится воспроизвести безопасные для него отношения зависимости, это и есть его, клиентское, дело. Он знает, как «соблазнить» терапевта любовью или властью.

Терапевт может бессознательно соблазняться на это или не соблазняться. Он тоже имеет в запасе несколько стопроцентно выигрышных способов соблазнения клиента.

С полюса зависимости и поддержки: уверения, что будет любить клиента вечно, такого, какой он есть, никогда его не покинет, восхищаться достоинствами клиента и умалять его промахи, бесконечно утешать и находить способы решения жизненных ситуаций клиента, присутствовать в жизни клиента вне терапевтического сеанса, то есть бороться за взаимную любовь.

С полюса контрзависимости и фрустрации: быть строгим и требовательным, напоминать о промахах клиента и ставить перед ним сверхзадачи, унижать, стыдить, провоцировать на агрессию и конкуренцию, то есть бороться за власть.

В результате мы имеем либо «вечные терапии», либо «блиц-терапии». В зависимых терапевтических отношениях оба партнера получают непосредственное удовлетворение своих инфантильных потребностей, старым способом, неосознанно (или вполне сознательно) манипулируя чувствами друг друга, вынуждая друг друга к желательным действиям, не осознавая толком своих потребностей, не выражая их прямо, не происходит «перенаправления» клиента с новыми навыками отношений в жизнь.

Конечно, все терапевты более или менее «хорошо обучены», однако, что именно по большому счету мы предлагаем клиенту, зависит от нашей личностной зрелости. Искажение реальности в духе «все будет хорошо, если ты будешь хорошим», которое клиент чаще всего и запрашивает, безусловно, сделает нас в глазах клиента «самым лучшим терапевтом», дарящим надежду на «спасение» (то есть вечную любовь и уважение «за просто так», как ребенку).

«Предложение реальности», которая может не совпадать с самыми страстными мечтами клиента, неизбежно «испортит» нас в глазах этого клиента.

И запрос клиента явный чаще всего противоречит его запросу на отношения, и наша ответственность в том, чтобы иметь смелость идти туда, где нам самим может быть больно и страшно, и наша свобода в том, чтобы отказаться от этого. Честно. Если мы не в силах переносить боль отвержения и расставания. И это тоже составляющая нашей профессиональной ответственности – способность выдерживать правду и оставаться честными и с самими собой, и с клиентом. Тем более что для регуляции отношений существует контракт, в котором терапевт ясно оговаривает, что он может и чего не может. И пусть клиент сам выбирает за что ему платить деньги. Наша терапевтическая ответственность – помочь клиенту самому научиться распознавать «сколько он может на себя взять», а не решать этот вопрос за него, оставляя себе власть под видом «заботы» или той же «ответственности за выздоровление и успех в работе».

Хочется сказать еще несколько слов о роли денег в терапии. Брать адекватную плату за свою работу, способность соотносить уровень своего профессионального развития с размером этой платы – еще один аспект ответственности терапевта.

Продуктивные терапевтические отношения устроены на основе взаимной выгоды.

Выгода клиента – научиться удовлетворять свои потребности в любви, самоуважении, генеративности.

Выгода терапевта – финансовая, он берет деньги за то, что выстраивает с клиентом такие отношения, благодаря которым клиент научится удовлетворять эти потребности сначала в отношениях с терапевтом, потом – в жизни. Более того, задача терапевта не удовлетворить эти потребности в контакте с собой, а помочь пережить невозможность такого прямого удовлетворения, перенаправить эти потребности во внешний мир, помочь разобраться в том, как клиент мешает сам себе удовлетворять свои желания.

Клиент не только оплачивает профессиональные навыки (в том числе и готовность выносить напряжение и находиться в процессе активной рефлексии и саморефлексии) и время терапевта, но и «покупает» себе свободу быть таким, какой он есть, право на выражение негативных чувств, в том числе и к терапевту, компенсируя деньгами «моральный ущерб», который он наносит терапевту. Деньгами обеспечивается свобода клиента быть самим собой (в отличие от «обычной жизни» невротика, где «ценой» за такую свободу часто становятся утраты и отвержения).

Психотерапия не может быть бесплатной, «плата» всегда есть. Если это не деньги, значит это что-то другое, чем клиент «возмещает затраты» терапевту. Любой практикующий терапевт знает, чего стоит его работа, и если он сознательно отказывается от общепринятой формы «компенсации усилий», значит он получает нечто, что для него является более ценным, что «не меряется деньгами», нарушая границы терапевтических отношений и «обычной жизни». В этом случае особенность терапевтических отношений утрачивается и вместо безопасных условий для экспериментирования и исследования клиент обретает еще одни невротические отношения, где «платой» за их сохранение снова становятся любовь или власть. В этом заключается парадокс психотерапии как деятельности: помогающая профессия, в которой остается очень мало места «бескорыстию» и «альтруизму», если терапевт действительно заинтересован в помощи клиенту и его развитии. Более того, «корыстность» оказывается «лечебным фактором». Способность платить за себя – необходимая составляющая личностной автономии, соглашаясь на бесплатную работу, терапевт провоцирует отношения зависимости, а значит блокирует свободное проявление любых чувств, в том числе и «запретных» в «обычной жизни» клиента, провоцирует накопление переживаний, свойственных зависимости – вины, стыда, зависти, гнева, обиды и беспомощности.

Далеко не всегда легко выдерживать принцип ответственности за последствия своих действий в отношении денег, даже если терапевт вполне «сыт» в своей обычной жизни. Клиенту мало свободы, он хочет любви и уважения от терапевта. Более того, клиент не знает о существовании «переноса», для него его чувства к терапевту – это чувства именно к этому человеку, а вовсе не воспроизведение прошлых эмоциональных конфликтов. Некоторые клиенты так увлечены «завоеванием» — соблазнением терапевта (подарки, пропуски оплаты, просьбы «полечить» бесплатно или в кредит, даже напоминания о повышении оплаты), что вопрос денег для них отходит на второй план или наоборот становится чрезвычайно важным. Если проблемы зависимости, то есть отношения привязанности являются общей проблемной зоной клиента и терапевта, то они каждый по-своему начинают «подкупать» или «лишать благ» другого. Со стороны терапевта искажение контакта могут проявляться как в сторону приуменьшения цены (зависимый полюс), так и в сторону завышения цены (конртзависимый полюс). (Кстати, вот еще один интересный вопрос: исходя из чего, терапевты назначают цену за свою работу?). Клиент начинает «кормить» терапевта любовью и подарками (или «лишать» терапевта знаков своего уважения и привязанности), а терапевт начинает «кормить» клиента покровительством и привязанностью (либо демонстративно гордиться своей «непривязанностью» к работе). Клиент использует подарки и свою любовь для удержания привязанности терапевта, терапевт использует свое покровительство и авторитетность для удержания любви и денег клиента. Либо каждый из них «утешается» своей «автономией», постепенно теряя смысл совместного присутствия – если никто никому не нужен, то что мы тут делаем… (Понятно, что возможны как комплементарные, так и конкордантные варианты).

Чем более зависимый клиент приходит, тем сильнее он бессознательно воздействует на терапевта своим расщеплением, расщепляя и терапевта, и тем больше соблазн для терапевта начать пользоваться его привязанностью и признанием.

Деньги – универсальный эквивалент человеческих ценностей, поэтому любые манипуляции вокруг денег (в том числе и подарки) это сигналы для терапевта, что клиенту чего-то не хватает или что-то избыточно в смысле отношений в рамках терапии.

У терапевта естественно присутствует зависимость от денег клиента, так же как и чувства к клиенту, а значит, ему не может быть безразлична благодарность – неблагодарность клиента, то есть человеческий, а не только символический аспект их отношений.

Представление о равенстве в терапии клиента и терапевта – один из мифов, потому что основная «часть» власти и ответственности – у терапевта (он устанавливает правила и в его сторону «текут деньги», он обладает навыками и временем, которые продает).

И в этом еще одна особенность профессии: мы не можем игнорировать факт нашего личного отношения к происходящему в отношениях с клиентом просто потому, что эмоциональная чувствительность – наш основной инструмент в работе.

Поскольку клиент зависит от терапевта только эмоционально, а терапевт и эмоционально и материально, терапевт – более уязвимая позиция, несмотря на «тайное знание» терапевта о межличностных отношениях, тем более, эти этические нормы и профессиональная идентичность накладывают вето на использование этих знаний в корыстных целях.

Отсюда вытекает важнейший вопрос о целостности терапевта (как ее сохранять в работе), его аутентичности и границах ее проявления в терапии (на что опираться в решении о предъявлении своих чувств в работе и в какой форме это делать).

Принцип целостности это и еще один основополагающий принцип гештальт-подхода, а искренность, способность оставаться самим собой, аутентичность – одна из его важнейших ценностей.

И снова я напомню, что психотерапия – особый вид деятельности. Терапевт помогает человеку стать ближе к самому себе, улучшить его отношения с другими людьми. При этом собственная целостность терапевта постоянно подвергается ограничениям и угрозе расщепления. Все наши самопредъявления и искренность уместны постольку, поскольку они обслуживают потребности психологического роста клиента, для которого на «каждом психологическом возрастном этапе» поддержкой будут совершенно разные наши чувства и реакции (что может и не соответствовать состоянию терапевта в данный момент). В силу наличия у каждого из нас бессознательного и незавершенных ситуаций, наш «человеческий ответ» несет след наших собственных неосознаваемых конфликтов и вряд ли полезен клиенту.

Психотерапия – это работа, а не место отреагирования чувств терапевта. Идея свободного и открытого присутствия двух людей в контакте друг с другом, когда один является источником «правдивой, искренней» обратной связи для другого и может выступать чем-то вроде «выпрямляющего искажения» «зеркала» (я скажу тебе то, что не говорят другие люди в жизни, и – хрясть своим неврозом по клиенту…) – прекрасна, но идеалистична. Наши чувства могли бы обладать таким безусловным «выпрямляющим искажения» эффектом, если мы сами не имеем никаких искажений восприятия. Кто-нибудь видел «идеально пролеченного» терапевта? Я – нет. А это значит, что терапевт должен быть внимателен к своим чувствам, которые вносит в контакт, давать себе время на саморефлексию, сознавать сами чувства, их происхождение и терапевтическую цель, ради которой он собирается сообщить о них клиенту.

Принцип «искреннего эмпатического присутствия», искаженно понятый как разрешение отреагировать свои напряжения по мере их возникновения в контакте («личная свобода») в сочетании с искаженным принципом ответственности приводят к усилению нарциссической деформации личности терапевта.

И если начинающие терапевты с легкостью и уверенностью начинают вываливать клиенту все свои эмоциональные реакции и душевные движения как имеющие безусловную «лечебную ценность», это означает, что в процессе обучения мы, тренеры, мало уделяем внимания различению «использования своих чувств в работе» и отреагированию как способу избавиться от возникающего напряжения. Меня умиляет обычный ответ супервизируемого терапевта на вопрос «какова цель твоего сообщения клиенту об этом твоем переживании?» — «Мне не хотелось уходить с этим чувством» («мне кажется, это важно знать клиенту», «не знаю, почувствовал – сказал, нас же так учили»). Как будто это не психотерапевтическая сессия, а «разборки» по душам…

Я думаю, что терапевт может как угодно лично относиться к своему клиенту и проявлять свое заинтересованное расположение к нему до тех пор, пока такое отношение не мешает терапевту работать, то есть не ограничивает его в поддержании необходимого баланса фрустрации – поддержки в терапии.

В отношении аутентичности и ее места в терапевтических отношениях могу сказать следующее: терапевт должен быть способен, во-первых, к эмпатии максимально широкому диапазону чувств клиента. А во-вторых – к переживанию здесь-и-теперь тех эмоций, о которых он сообщает клиенту в качестве корректирующего эмоционального опыта.

Чем более эмоционально «здоров» клиент, тем больше свободы самовыражения такие отношения предоставляют и терапевту. Для меня важно отличать психотерапию как «лечение отношениями» и от психологического консультирования (деятельности по логическому анализу конфликта и планирования конкретных действий по его разрешению, которые чаще всего не включают проработку тех внутренних сложностей, которые мешают воплотить их в жизнь), и от коучинга (как оптимизации и развития существующего внутреннего потенциала эмоционально здоровой личности).

Принцип диалога тоже может искажаться в терапии. Терапевт, освободившийся от одних интроектов и набравшийся других, начинает прямо провоцировать клиента к реализации нового поведения, основанного на высвобожденных эмоциях. При этом терапевт не «сообщает» ему о возможных последствиях и, не работает на приспособление себя – нового к другим – прежним так, чтобы социальная жизнь клиента не оказалась разрушенной. (Конечно, если у клиента есть задача разрушить свою прежнюю жизнь, то этот путь оптимально эффективный…). Эти действия терапевта являются прямым следствием его собственных искажений реальности, а так же неосознаваемого стремления подтолкнуть клиента к тем действиям, которые для самого терапевта желательны, но проблематичны. (Можно посмотреть «что же все-таки будет» в результате такого поступка… Можно поучаствовать и посопричаствовать чужому «освобождению» и через слияние с чувствами клиента получить временное суррогатное облегчение и для себя…).

Вслед за искажениями в понимании и реализации принципов и ценностей гештальт-подхода идут и искажения этической позиции терапевта и тренера, что чаще всего проявляется в нарушении границ клиента – студента (и психологических, и физических), в навязывании ему определенных правил поведения, в грубой или авторитарной форме обращения с клиентом – студентом, в неуважительных отзывах о коллегах. Провоцирование зависимых отношений, манипулирование любовью и властью, а так же откровенное хамство начинают называться «самовыражением», «индивидуальной манерой работы», «терапевтической необходимостью».

К сожалению, я говорю о том, что видела лично, и с последствиями чего имела дело как терапевт. После эпизодов грубости и неуважения в отношении студентов, которые являются и «учебными клиентами» у меня возникает простой вопрос: а в своей частной практике, с людьми «с улицы» терапевт тоже позволяет себе такое поведение?.. И если нет, то почему же можно здесь? Что за особенное поле, которое позволяет такое обращение, и что это за люди, которым подходит именно такое поле? Ответ все тот же: расщепленное поле и расщепленные люди создают условия для искажений реальности отношений в сторону зависимого – контрзависимого «решений». И тогда хамство принимается за силу и мужественность, а уважение к другим и эмоциональная чувствительность за слабость и ненадежность. Агрессия и любовь приобретают одинаково разрушительную для личности силу, ограничивая внутреннюю и внешнюю свободу. «Обычная жизнь» гораздо разнообразнее, поэтому в ней терапевты готовы рисковать гораздо меньше и в смысле своей бесцеремонности в обращении с клиентами, и в смысле заботы о них… Велика опасность получить «не тот ответ», и вместо «гарантированного удовлетворения» потребностей в любви и власти переживать растерянность и неудовлетворенность…

Один из моих преподавателей еще в университете сказал, что терапевт должен быть сытым, богатым и счастливым. Это означает, что базовые эмоциональные потребности терапевта (такие же, как и у всех людей) в любви, уважении, хорошем самоотношении должны успешно удовлетворяться в его личной жизни, чтобы у терапевта не было хронических незавершенных ситуаций, стремящихся к завершению, то есть «всегда готовых» развернуться в отношениях с клиентом.

Для минимизации вреда, который терапевт может причинить себе или клиенту (или обоим…) существует супервизия. Я много раз слышала упреки в свой адрес в излишней требовательности и даже придирчивости: ну, подумаешь, нарушил границы разочек, ну продавил клиента в чем-то, ну дал пару добрых советов, ну «подслился» там-сям – с кем не бывает, это ж всего один частный случай и все в таком же духе, расстраиваться по этим поводам – не заботиться о себе. И мне каждый раз хочется спросить: а какой случай будет считаться «чистовой работой»? С какого случая можно начинать предъявлять профессиональные требования и «да, слился, очень уж на меня похоже» станет не естественным человеческим огрехом, а профессиональным провалом данной конкретной сессии? Когда «бережность» к себе начнет отличаться от критичности к себе, без которой профессиональное развитие невозможно? С какого момента можно рассчитывать на то, что позиция требования поддержки и одобрения любой своей инициативы, в данном случае терапевтической (просто по факту их существования, как рядом с любящей матерью), сменится позицией ответственности за свои терапевтические действия, то есть готовностью и способностью иметь дело с их последствиями, в том числе и с оценкой своей работы? Я не согласна, что супервизия «не имеет» никакого «оценочного оттенка». «Безоценочность» супервизии такой же миф как мифы о равенстве позиций клиента и терапевта, их равной ответственности и свободе самовыражения в терапевтических отношениях. Сам супервизируемый всегда вносит фактор оценки в то, что слышит от супервизора, я другого не видела. И сам факт обращения к супервизии означает, помимо необходимости помощи в укреплении своей терапевтической позиции, обращение к некоторой точке отсчета в лице позиции и видения супервизора, особенно это касается студентов. И я думаю, что полезнее легализовать наличие этого фактора и учиться с ним обращаться, чем давать студентам двойные послания на тему «безоценочности» их работы.

Границы психотерапии и жизни.

Практически все обучающиеся психотерапии сначала пробуют свои силы на близких, что часто приводит к конфликтам, «не лечите своих близких» означает прежде всего – поберегите ваши отношения, поскольку ценности, которые мы поддерживаем в терапии и в жизни могут принципиально различаться.

Не вдаваясь в подробности, замечу лишь, что и «правда», и «искренность чувств», и само содержание просьбы о помощи в жизни и в терапии могут принципиально отличаться. Наша искренность, такая ценная в жизни, в близких отношениях с людьми, неуместна в терапии, где нашей работой часто является «огорчение» (с позиций обычной жизни) клиента.

Это напряжение, возникающее между нашим «настоящим» переживанием и тем, которое необходимо предъявить клиенту, оплачиваются деньгами. Наша помощь в жизни часто заключается в совершении за человека чего-то, что он сам затрудняется сделать. В терапии мы настаиваем на том, чтобы клиент учился сам «это» делать для себя.

Как только мы начинаем «лечить» наших близких вместо обычной помощи им, ради которой они с нами и живут, возникают конфликты. Не надо. Если вам невыносимы страдания ваших близких и вы точно знаете теперь, что им поможет – оставьте это знание при себе, пожалейте их как обычно и спросите себя, как вам обойтись со своими непереносимыми чувствами к близким, это же ваши чувства, вы за них и отвечаете, а ваши близкие вовсе не обязаны меняться только потому, что вы теперь знаете «что надо делать».

В заключении хочется заметить, личностное и профессиональное развитие терапевта, тренера продолжается всю жизнь. Каждый следующий клиент, каждая следующая группа – новая, а это значит, что существует большая вероятность встретиться с чем-то, что еще не переживали, не узнали, не поняли и не приняли – есть куда развиваться. Я считаю, что если терапевт начинает чувствовать, что ни с чем новым он уже не встретится (а значит «поводов» для супервизии и терапии больше нет) – он начал умирать как профессионал, превращаться в нарциссическую мумию, с этого момента он становится токсичным для клиентов и студентов, внося искажения в принципы и ценности психотерапии. Надеюсь, что и меня, и вас это минует.

Сидорова Татьяна | Супервизия

Так уж получилось, что на сегодняшний день тема супервизии для меня то ли не очень актуальна, то ли не очень интересна. Гораздо любопытнее для меня же самой, почему это именно так, ведь речь идет о профессиональных отношениях, в которые не могут не вплетаться личные, что создает и свои проблемы, и, в то же время, имеет свою особенную прелесть. В чем тут дело, я сама не очень хорошо понимаю, у меня есть смутное чувство, что отношения терапевт-клиент меня интересуют больше, чем терапевт-супервизор, однако не могу не признать, что влияние и пользу супервизии я ощутила на себе. В связи с этим то, что я хочу сказать о супервизии, будет скорее результатом наблюдения, чем длительных и серьезных раздумий на эту тему.

Прежде всего, есть супервизия, как некий процесс, помогающий профессиональной деятельности терапевта, а есть поддержка терапевта в его состоянии, то есть доброжелательно высказываемые впечатления о том, что в работе «понравилось», а что «не понравилось», которые звучат в ответ на просьбу терапевта «сказать что-нибудь» о его работе.

В моем понимании супервизия имеет своей задачей восстановление творческой активности терапевта, если она по какой-то причине оказалась заблокированной, проще говоря, супервизор «призван» восстановить способность терапевта продолжать работать. Это происходит путем обнаружения проблемной области терапевта, которая пересеклась с проблемой клиента, и осуществляется супервизия по запросу терапевта.

В результате терапевт начинает лучше сознавать, как и какие выборы он делает, каким путем ведет своего клиента, а какие возможности сознательно «отсекает» или бессознательно игнорирует.

Основана супервизия все на том же воспроизведении незаконченных ситуаций и стремлении к их завершению таким образом, чтобы эмоциональный конфликт, лежащий в их основе, был разрешен, «закрыт», и личность могла бы сосредоточить свое внимание на решении следующих задач.

Затруднения в работе терапевта часто являются результатом совпадения проблемных областей терапевта и клиента. Те переживания, которые мешают продвижению в работе с клиентом, и те способы, которыми терапевт себя блокирует, избегая своих «проблемных чувств», воспроизводятся им в работе с супервизором, дело которого обнаружить эти способы блокировки и сами проблемные области, чтобы в дальнейшем сам терапевт мог обращать на них внимание, а в случае необходимости «проработать» их со своим психотерапевтом.

Супервизия нужна, когда после сессии или более длительного отрезка работы, терапевт чувствует незавершенность и неудовлетворенность ходом своей работы с клиентом и вряд ли можно говорить о собственно супервизии, когда у терапевта с клиентом все в порядке. Если терапевт все же говорит о необходимости супервизии, мне кажется речь идет о поддержке, желании услышать комментарии к своей работе, что часто бывает у начинающих или не очень уверенных в себе терапевтов.

Супервизия может включать и «разбор полетов», то есть процесс-анализ работы терапевта, и прослеживания какого-то проявления терапевта, являющегося для него проблемным на данном этапе, например, проявления агрессии, слабости, или с определенным клиентом.

Существует еще один вариант обратной связи терапевту, который я не могу однозначно назвать супервизией. Это комментарии к тем шагам, которые терапевт делал в своей работе, с высказыванием своих предложений относительно других возможных вариантов продвижения в сессии.

 

Здесь же хочу сказать, что на мой взгляд, супервизия – это не обучение, с четкими рекомендациями, как надо действовать для достижения наилучшего результата и набором правил, которые надо соблюдать, и в то же время, это не терапия терапевта, поскольку границы супервизии проходят там, где заканчивается работа с профессиональными затруднениями в конкретной работе с конкретным клиентом и начинается работа с личными проблемами терапевта. Грубо говоря, если нет конкретной работы, вызывающей затруднения, а есть запрос терапевта «поработать, например, с моим страхом», то это запрос не к супервизору, а к индивидуальному терапевту. Кстати, здесь могут начаться всякие тонкости отношений, если подобный запрос поступает к супервизору при наличии своего терапевта, и уж если с чем работать «в обход» личного терапевта, то скорее всего именно с этим. (Никак я не могу отвлечься от реалий нашей жизни). При отсутствии своего терапевта, разумеется, и супервизор может «пролечить», но для меня в этом случае границы супервизии начинают расплываться.

Главное отличие супервизии от индивидуальной терапии на мой взгляд, в том, что первая предполагает «горизонтальные» отношения между супервизором и терапевтом, то самое равенство, которое в индивидуальной терапии является скорее приманкой для клиента, чем реальностью отношений. В реальной терапии власть всегда в руках терапевта, и именно это является важным фактором «продвижения» клиента. Распределение степени власти меняется, но «перевес» остается за терапевтом.

Когда в процессе супервизии супервизор начинает «лечить» терапевта, то есть открыто переходит к «решению» его личностных проблем, происходит абсурдное смешение взаимоисключающих позиций (в одном месте и времени): партнерской и иерархической. С этим связано и то, что я думаю, учителя вполне могут запрашивать супервизию у своих учеников, однако, терапии это касаться не может. Ученики не могут быть терапевтами своих учителей, и это не связано с компетентностью или не компетентностью.

Я полагаю, что на уровне бессознательного хороший учитель может быть соотнесен с родительской фигурой, и должно пройти немало времени, чтобы влияние переноса значительно снизилось. Отношения учителя и ученика есть отражение того же порядка вещей, в соответствие с которым любой человек имеет родителей, которые о нем заботятся, оберегают его, пока он слаб, обучают всему необходимому для жизни и в глубине души остаются для человека источником бескорыстной любви и жизненного опыта. Вырастая, уже дети осуществляют эту заботу о родителях, но, пока они живы, взрослые остаются немного детьми, в смысле присутствия чувства прочной связанности с кем-то, в поиске защиты и опоры, обращаясь уже не столько к конкретным родителям, а к собственному мифу об идеальных родителях, в чьей единственной в своем роде любви продолжают нуждаться. Слабость, беспомощность родителей наносит глубокую рану, причиняет боль обиды и горечи, рождает чувство, что тебя обманули, или едкую непереносимую жалость, растерянность, печаль и сожаления. (Нам некуда спрятаться и негде «отлежаться». Наш внутренний ребенок по-прежнему нуждается в защите и одобрении и это нормально и правильно, таковы его особенности как составляющей нашей внутренней психологической структуры. Можно до Второго пришествия твердить о «хорошем родителе самому себе» как идеальном решении вопроса безопасности и независимости, но, честно сказать, мне так и не повезло увидеть этот вариант воплощенным кем-либо в полной мере). Кстати, осуществление именно этого «идеала» в семейных отношениях, когда позиции и роли родителей и детей ясны и определенны, формирует наиболее успешных и «здоровых» в психологическом смысле людей. Как бы ни складывались отношения с родителями в реальности, потребность в этом мифе, если хотите, и силу его воздействия, сознаваемую или нет, отрицать трудно.

Здоровая потребность в авторитете, идеале, которая скорее может переживаться как потребность в защищенности кем-то большим, чем ты сам, реализуется в связанности с родителями или фигурами уже во взрослой жизни способными их заменить. Но эти фигуры должны быть чуть больше тебя, в каком-то внутреннем психологическом смысле. О родителях хорошо бы заботиться, но учить и «воспитывать» их, давая этим невольно и с самыми лучшими намерениями, понять, что их опыт жизни малопригоден, занятие вредное и пустое. И это нормальный, обычный ход вещей, заложенный в нас изначально, и в нашу биологическую и в психологическую природу, одна из составляющих внутренней упорядоченности и устойчивости.

В психотерапии, особенно продолжительной, воспроизводятся отношения зависимости, отношения с властью и авторитетами, путь возрастающей самостоятельности, который каждый проходит по мере взросления. Это происходит и на символическом уровне отношений, где терапевт занимает место важнейших фигур в жизни клиента и первое место принадлежит родительской, заботящейся или отвергающей фигуре. И это отражение реальной жизни любого человека теперь уже на ином, символическом уровне.

Этот же порядок вещей отражается в отношениях учитель-ученик в более или менее мягкой форме. Психотерапия — это особый вид деятельности, специальность, в которую и приходят не так, как в любую другую профессию, и растут в ней иначе. Я подозреваю, что хорошее обучение психотерапии неизбежно формирует перенос, наверное, чтобы его влияние исчерпало себя. Как в жизни: рост – процесс медленный. И если принимать все сказанное во внимание, то терапия учеником учителя тоже несет какой-то дестабилизирующий момент, независимо от степени его осознавания. Просто в силу установившемуся в жизни порядку вещей. Возможно, где-то здесь надо искать источник растерянности, неуверенности и смутного дискомфорта, которые могут сопровождать терапевтическую работу со своим учителем. Вполне возможно, что со мной мало кто согласится, или вообще все это имеет значение только для меня. Тем не менее, я рада, что смогла поговорить об этом, для меня во всем этом много жизни, любопытства и чего-то очень личного.