Эксперимент в гештальт-терапии

Эксперимент — важнейшее понятие гештальтерапии, событие происходящее здесь-и-теперь, позволяющее прикоснуться к новому опыту и для клиента, и для терапевта.
Любой эксперимент — это моделирование некоторых условий с целью получения результата, подтверждающего гипотезу. Эксперимент в гештальттерапии тоже предполагает проверку некоторой терапевтической гипотезы, однако, его результат может быть непредсказуем, поскольку непредсказуемы чувства конкретного человека и его дальнейшие выборы. Экспериментируя, терапевт двигается в сторону неизвестного, где оба участника отношений встретятся с тревогой неопределенности и риском новизны.

Эксперимент направлен на то, чтобы восстановилась функция эго там, где она была утрачена и снова стал доступен свободный выбор. Это может произойти только в настоящем, то есть на границе контакта, поэтому, я считаю, что работа с внутренней феноменологией условно может быть названа экспериментом.

Задачей эксперимента является оживление конфликта, который привел к симптоматическому поведению или локальному симптому. Симптом в гештальттерапии понимается как преждевременное примирение противоречивых тенденций (потребностей, мотивов), когда одна тенденция поглощает другую и одна из потребностей оказывается заблокирванной для легального удовлетворения, но не устраненной.

Оживление обеих тенденций ведет к актуализации конфликта и росту напряжения. Задачей терапевта становится поддержание этого напряжения достаточно долго, чтобы человек мог найти новое решение, в большей степени отвечающее его сегодняшним интересам.

Клиент будет стараться снизить это напряжение и терапевт будет иметь дело с повторяющимися попытками использовать старый способ разрешения конфликта (через устранение одной из «конфликтующих сторон») или пытаться переложить ответственность за новое решение на терапевта – проваливаясь в беспомощность или прямо сообщая терапевту, что он отвечает за последствия новых шагов. Таким способом клиент пытается одновременно избавиться и от ответственности за свой новый выбор, и сохранить отношения с терапевтом, вовлекая его в отношения зависимости.

Перед терапевтом стоит непростая задача: одновременно предоставить достаточно поддержки, чтобы ярость или ужас (связанные с риском и новизной) не разрушили сами терапевтические отношения (если клиент убежит, то терапия не состоится…), и не вовлечься в отношения зависимости с клиентом (честно поверив, что клиента «спасет» только прямая инструкция «что делать» (интроект). Если такое «слияние» с клиентом происходит, то у терапевт оказывается перед выбором зависимого человека: либо брать на себя ответственность за чужую жизнь, либо быть обреченным на вину или стыд за свое бездействие).

Экспериментирование требует отношений доверия, развернутой фазы контактирования, когда клиент уже чего-то хочет для себя и различает терапевта как Другого, «пригодного» к сотрудничеству.

В процессе экспериментирования у клиента восстанавливается контакт с избегаемым переживанием, именно с ним потерян контакт за счет механизмов защиты (от слияния до эготизма) и в результате утрачена возможность опираться на энергию этого чувства при совершении действий (если я все время, когда чувствую злость за оставленную невымытой посуду, компульсивно отдраиваю всю кухню, то моя семья будет иметь всегда чистоту, а я – лишнюю работу. А если я дам себе возможность однажды как следует прочувствовать все вое возмущение, то скорее всего у меня хватит энергии добиваться уборки за собой членами семьи).

Избегаемое переживание переживание может быть:
— развитийным (смесь возбуждения, радости, тревоги, грусти) — естественной реакцией при выходе из слияния (осуществление своего желания — всегда нарушение прежних «правил игры»);
— «невротическим» (основанном на устаревших знаниях о себе и объекте, обычно это стыд и вина) и тогда требуют пересмотра старые интроекты, есть потребность в укреплении опоры на себя в новых условиях;
— оно может быть регулирующим сигналом о нарушении общих ценностей, которые продолжают сохранять свое значение, то есть совестью.
В первом случае речь идет о тревоге неопределенности, во втором — о страхе наказания из прошлого, а в последнем случае человек затрудняется в принятии ответственности за свои действия или не в состоянии определить меру этой ответственности.

Небольшое отступление про терапевтические отношения.
Перенос как феномен воспроизведения старых незавершенных ситуаций фрустрации в новых отношениях присутствует в той или иной степени всегда. И чем глубже «нескомпенсированные» фрустрации, тем настойчивее они будут стремиться к удовлетворению — тем выраженнее будут в новых отношениях аспекты прошлого опыта клиента.
Клиенты склонны выбирать себе «опасных» или «безопасных» терапевтов — выбор терапевта по некоторому критерию и есть «перенос», то есть , бессознательный план нечто «получить» и чего-то избежать.
Клиенты, неосознанно, ведут себя определенным образом, своим поведением «намекая» терапевту, как он должен «отвечать». Если терапевт бессознательно вовлекается в эту игру и действует в соответствие с «намеками» (терапевт уверен, что он «просто» аутентичен, не раздумывая, почему именно такие переживания вызывает в нем этот чужой человек), формируются отношения вынужденного взаимного влияния (зависимые отношения, в которых возможность удовлетворения своей потребности обусловлена реакцией партнера), в которых устанавливаются негласные и часто неосознаваемые правила, очерчиваются границы «психологических ролей», обязательные для сохранения отношений, постепенно лишающие свободы обоих участников. Потребности, которые предполагают «расшатывание» привычных рамок отношений, некоторого неудобства и новизны переживаний, не могут быть предъявлены, что приостанавливает развитие и каждого партнера, и отношений в целом. Терапевт обнаруживает, что не может «заставлять страдать» и без того несчастного человека (или наоборот — не может найти сочувствия к негодяю) , а клиент чувствует нарастающее смутное недовольство, поскольку все опять идет привычным образом.

Эксперимент на границе контакта требует внимания к балансу фрустрации — поддержки, который влияет на терапевтические отношения, обостряя и углубляя их. Терапевту необходимо выдерживать внутри себя мета-позицию наблюдателя за происходящим и одновременно распознавать свои чувства – эмпатические отклики на клиента (позволяющие ориентироваться в качестве и интенсивности переживаний клиента) и комплементарные (дающие информацию о не высказанных или даже неосознаваемых потребностях клиента). Чувства терапевта являются одновременно информацией о происходящем в контакте, о том, что еще не стало явным и сказанным, но уже присутствует как «намек» на желаемое или пугающее, определяя неосознаваемую, но существующую динамику приближения-отдаления, удовлетворения-фрустрации.

Экспериментирование, как его понимает гештальтподход, может оказаться сложен для людей, обнаруживающих в данный момент пограничный уровень функционирования, то есть не временную утрату эго-функции, а дефициты эго — ограниченную способность заботиться о себе и регулировать себя без участия внешнего «вспомогательного эго» (он же – «объект зависимости», «функция» которого – извне поддерживать саморегуляцию). Эти «дефициты» меняют «форму» «гештальтистских» механизмов прерывания контакта, превращая их в ригидные, защищающие от сепарационной тревоги, механизмы (отрицание, расщепление, экстернализацию). Это приводит к тому, что личность терапевта, что бы он не делал, оказывается перегружена неассимилируемыми проекциями, что само по себе становится довольно фрустрирующим (или неадекватно идеализируемым). «Смелые действия» терапевта на границе контакта в процессе экспериментирования часто так усиливают сепарационную тревогу клиента, что делают эксперимент невозможным. Эксперимент может стать переносимым такими клиентами, но гораздо позже, когда будут скомпенсированы основные дефициты эго (о возможностях этого написаны тома психоаналитической литературы и сейчас не об этом речь).
Эксперимент требует от терапевта творчества и гибкости, в связи с этим не могу не сказать несколько слов на «скользкую» тему — о спонтанности терапевта, которая является безусловной ценностью гештальтподхода.
Спонтанность — прекрасная штука, делающая нашу жизнь разнообразной и захватывающей. Вместе с этим, спонтанность в жизни – рискованное мероприятие. Мы должны быть готовы к непредсказуемым последствиям, никогда не известно ждет ли нас одобрение или отвержение. Именно поэтому большинство людей предпочитают ограничивать свою спонтанность. Терапия, в отличие от жизни, предлагает особую безопасную среду взаимодействия, в которой повторная травматизация в результате спонтанности клиента обещает быть предотвращенной. Терапевт защищен своей терапевтической позицией, которая делает его «старшим» иерархически просто потому, что это не он пришел а к нему пришли за помощью. Плюс терапевт знает, что он вступает в символические отношения с клиентом, он готов к тому, что станет объектом сильных чувств, источник которых не в нем, а в прошлых отношениях клиента. А вот клиент не защищен в своей позиции «нуждающегося», и для него все «по-настоящему». Это ставит терапевта и клиента в неравные условия изначально. Пожелание «быть спонтанным» опасно понимать как прямую инструкцию делиться каждым своим переживанием с клиентом, «продвигаясь» к новому опыту, потому что тогда терапия для клиента перестает отличаться от жизни. Получается, что условия существования действительно становятся как будто равными, а уж смог-не смог ими воспользоваться – твоя проблема, а именно с этой своей неспособностью «смочь воспользоваться» клиент пришел. Зато для терапевта такая «спонтанность» становится безопасной возможностью разыграть «как надо» свою собственную историю поражения — превосходства, восстановить самоконтроль, добиться успеха в заведомо выигрышных для себя условиях. Я не раз наблюдала, как и терапевт, и клиент оказываются в ловушке идеи «равенства», бессознательно отрицая, что денежный поток, идет в одну сторону.
Спонтанность терапевта оказывается естественно ограничена устойчивостью клиента к ее переносимости, поскольку для каждого человека переносимое соотношение риска и безопасности оказывается разным, соответствующим «психологическому возрасту». Терпимость к фрустрации и переносимость различий — цель терапии, а не изначальная данность.

Эксперимент на границе контакта.
В процессе такого эксперимента терапевту придется оживить конфликт потребностей клиента внутри терапевтических отношений, то есть терапевт «становится» одновременно и «объектом» клиента, в отношениях с которым клиент терпит фрустрацию, и наблюдателем, и руководителем процесса.

Во время эксперимента терапевт внимателен к сигналам клиента (часто неосознаваемым, невербальным), сообщающим о степени переносимости напряжения. Если риска слишком мало, то в эксперименте мало достоверности, а если слишком много, то избыток фрустрации может привести к повторению травмы. Вступая в зону новизны, человек испытывает смесь страха и азарта, а провокации или препятствия вызывают смесь страха и злости. Терапевт следит, чтобы клиент в зоне возбуждения не каменел от страха или не был захвачен яростью, поскольку оба состояния прерывают контакт и с новыми впечатлениями и с терапевтом. Терапевтические отношения это та рамка, тот контейнер, внутри которого происходит эксперимент, он должен сохраняться, неизбежная фрустрация эксперимента (эксперимент выводит клиента из зоны комфорта и в этом смысле он всегда фрустрирует) должна «помещаться» в фантазию клиента о «хороших» отношениях с терапевтом.

Терапевт проясняет паттерн отношений клиента с его партнером («а ты — а он»), выявляет стимулы (слова, действия), которые заставляют действовать импульсивно или замирать, теряя контакт со своими чувствами («и вот когда он это сделал, я могу только в ответ…», «и когда я представляю себе как подойду и скажу вот это, со мной происходит…»). Бывает необходимо перевести весь сюжет на язык переживаний, чтобы выявить, где возникает импульсивная реакция («когда я представляю, как я подхожу к нему, я чувствую …, я вижу его вот таким…, представляю, что он мне скажет вот это…, а значит он будет ко мне чувствовать вот это… я замираю и не могу вымолвить ни слова, и опять беру лишнюю работу». Это означает, что эго-функция утрачивается вследствие фрустрации. «Для совершения нового шага не хватает самоподдержки, то есть энергии чувств, связанных с желанием, и гибкости «персонелити», способного приспособиться к новым представлениям о себе» (Лена Бурцева). Часто клиент говорит «я не хочу вот так», а как он хочет, он и не очень понимает, потому что не чувствует. Работа по прояснению желания дает терапевту направление для экспериментирования. Следующий шаг это прояснение «цены» за риск. Что ты чувствуешь сейчас, когда говоришь «я хочу сделать вот это для удовлетворения вот такой потребности в отношениях с вот тем человеком?». Это чувства, несовместимые с «хорошим» представлением о себе, которые в процессе экспериментирования могут быть пережиты как терпимые, будучи включенными в «обновленное» персонелити.

Вся описанная работа происходит в зоне преконтакта.

Эксперимент начинается на фазе контактирования. О чем сюжетно идет речь — не суть важно, важно, что терапевт начинает вести себя в отношениях с клиентом так, как по описанию ведет себя «объект» клиента, оживляя конфликт на границе контакта и провоцируя клиента продвигаться в зону тревоги, где может начаться поиск новых решений. И задача терапевта удержать клиента в этой зоне так долго, как необходимо для этого поиска.
Поддержка. Терапевт во время экспериментирования из метапозиции наблюдает за происходящим и, в отличие от «объекта» (фрустратора) клиента, дает ему достаточно поддержки, то есть одобрения и поощрения нового поведения и любой новой инициативы, одновременно помогая прояснять и называть переживания, эмпатически откликаясь на них. Клиент сталкивается с неожиданной ситуацией, когда его фрустрируют в его защитном поведении, но поддерживают в его человеческих переживаниях, и как раз в тех действиях, которые ранее не одобрялись (конечно, «объекту» «выгодно», чтобы клиент заботился не о себе, а о нем). Это позволяет клиенту удерживаться между страхом перед своими чувствами — сигналами опасности, и гневом на терапевта за фрустрацию. В результате клиент обнаруживает, что он пошел на риск и получил новый результат.
Суть нового опыта не в самом поведенческом акте, а в преодолении риска, когда «я смог» относится не к самому поступку, а к риску, на который клиент пошел. Он же не знал, как поведет себя этот терапевт, будет ли он таким же, как партнер в жизни, или другим, и это делает ситуацию с каждым новым человеком рискованной.
Следствием успешного эксперимента становится возможность выбора: подчиняться обстоятельствам или настаивать на своем, что логически продолжается в мысль, а хочу ли я быть рядом с тем, кто вот так ко мне относится (или что со мной не так, если я вот так понимаю это отношение?)
«Как мне выйти из отношений, которые мне неудобны, но без которых я не могу?», «как мне сохранить отношения, которые исчерпали себя и в которых нет будущего, но в которых сохраняется часть моей любви?» Как только терапевт слышит «я без чего-то не могу», он должен понимать, что сейчас начинается новая «психологическая территория» — «территория зависимости», где основной незавершенный задачей является способность интегрировать опыт привязанности и автономии и где оба партнера нуждаются друг в друге как в «носителях психологических функциях» регуляции эмоционального и физического состояния, которые они бессознательно исполняют. Никакая агрессия и протест не будут развернуты в отношении того, в ком я нуждаюсь как в части моей внутренней стабильности. Никакая любовь не останется бескорыстной, если она смешана с постоянной тревогой утраты такого «функционального объекта». Любое новое поведение грозит разрушить устоявшийся обмен «психологическими услугами» и погрузить в сепарационную тревогу, которая хуже любого неудобства. Никакое расставание не станет «паузой для самоопределения», поскольку одиночество это бесконечная тоска и ненависть к себе.
В этом случае создание и перенесение нового опыта из контекста терапевтических отношений в контекст жизни довольно медленный процесс. Клиент же не сумасшедший, он понимает, что терапевт с ним час-два в неделю, а всю остальную жизнь он живет со своим «объектом», без которого никак. Только если терапевтические отношения становятся реальной альтернативой (то есть новыми отношениями временной зависимости, достаточно прочными и «питательными», чтобы клиент мог расчитывать на них как на опору в случае утраты «объекта зависимости» в жизни) отношениям в жизни, клиент сможет начать рисковать экспериментировать «вживую». Чем глубже отношения зависимости в жизни, тем больше поддержки будет требоваться от терапевта для экспериментирования.

«Ценой риска» для зависимого клиента становятся катастрофические фантазии о судьбе отношений с партнером, о его и своих чувствах, которые могут возникнуть и окажутся несовместимыми с сохранением хороших отношений.
Для зависимого человека избегаемое переживание может оказаться не информативным сигналом в отношениях, а предвестником катастрофы (вина и стыд, относящиеся к личности в целом, ужас и отчаяние) – цена за осуществление желания («что случится между вами, если ты это сделаешь, что почувствует твой объект и что ты почувствуешь») оказывается невыносимой, эксперимент не может продвинуться в эту область.
Мы сталкиваемся с одновременным существованием развитийного стремления (стремление к автономии, инициативе и самореализации) и стремления к безопасности (сохранение тех психологических функций, которые партнеры осуществляют друг для друга), которые никак не могут «найти форму сосуществования».
Такой конфликт характерен для фазы «сепарации-индивидуаци» когда эго (или эго- функция) постепенно набирает силу и учится объединять и удерживать внутри себя образы себя и объекта во всей полноте их противоположных, удобных и неудобных свойств. В результате такой внутренней интеграции должна значительно укрепиться способность конфронтировать с миром и отстаивать свои интересы, сохраняя связи c людьми. Внутри оказываются стабильные и всегда доступные (независимо от реального физического присутствия) «хорошие образы» себя и «объекта» (родителя как правило), что и является основой самоподдержки (за счет формирования символического мышления личность обретает свободу манипулирования внутри себя образами, что позволяет меньше опираться на физическое присутствие родителей).
На фазе «интеграции идентичности» происходят колебания между стремлением к автономии и стремлением к безопасности, эго постоянно проверяет свои силы выдерживать напряжение конфронтации и стабильность родительской любви и терпения. В хорошем случае ребенок приобретает опыт переносимого не-слияния, когда интересы могут разойтись с объектом, а взаимная любовь сохранится. В проблемной ситуации развития ребенок приобретает опыт невозможности сосуществования тенденций к близости и автономии, он вынужден выбирать быть ли ему «любимым» или «самостоятельным», и узнает «признаки» грядущей катастрофы в отношениях — через свои чувства и поведение родителя, который его так или иначе наказывает либо за прилипчивость, либо за избыточную для родителя автономность (в этом случае формируется ненадежная привязанность, искажающая процессы развития символического мышления, человек не обретает внутри себя необходимой свободы в обращении с образами родителей, оставаясь зависимым от их реального поведения). В результате ребенок вырабатывает правила обращения с партнером и правила поведения в конфликте, основанные на зависимости и подчинении или на разрыве эмоциональной связи (в случае жестокого подавления личности, несовместимого с сохранением надежды «мама меня любит»). В соответствие с принципом незавершенного действия, психика снова и снова пытается разрешить хронический конфликт.

В каждом следующем случае, когда потребность в безопасности и автономии актуализируются и вступают в конфликт происходит преждевременное примирение этих тенденций в сторону поглощения развитийной тенденции (развивающаяся способность удерживать внутреннюю амбивалентность и искать компромисс между «быть вместе» и «сохранять себя»). Конфликт решается либо в сторону подчинения, либо в сторону разыва связи или доминирования над партнером.
Цикл опыта застревает на начальной фазе, происходит подчинение интроектам и возвращение в слияние с объектом, человеку не хватает сил для изменения дистанции с объектом.
Интроекция диктует правила поведения внутри зависимости (слияния). Проекция «запугивает», оживляя катастрофические ожидания последствий риска и фантазии о чувствах партнера и его намерениях, угрожающих стабильности зависимых отношений.
«Проекции» зависимого относительно партнера в жизни могут быть вполне оправданы. Зависимый человек выбирает себе в партнеры такого же зависимого, чтобы каждый нуждался в другом – это гарантирует нерушимость их связи. Предлагать клиенту работать с его фантазиями о партнере только как с проекциями может оказаться довольно бессмысленно и опасно. Если клиент находится в отношениях зависимости с терапевтом, он может в пылу слияния (с терапевтом) рискнуть в жизни сильно фрустрировать своего партнера, «надорвать слияние» – результат может оказаться в прямом смысле плачевным. Партнер сбежит или поставит жесткие условия своего присутствия, что отбросит отношения далеко назад, вместо надежды и облегчения клиент получит ужас и разочарование, что повлияете на доверие к терапевту.
Оба механизма обслуживают сохранение стабильности эго перед угрозой чрезмерного сближения и утраты границ, или чрезмерного отдаления и одиночества внутри слишком жестких границ.
Стоит работать на осознавание искаженности отношений клиента в целом, на укрепление привязанности и одновременно личностных границ в терапии, на присвоение клиентом функций заботы о себе (через идентификацию с новым «хорошим» развитийным объектом – терапевтом), на проживание в ситуации помощи и эмпатического отражения чувств, связанных с прошлыми утратами и ущербами, которые сформировали клиента зависимым и уже не будут возмещены никогда. Хорошо поддерживать в клиенте переживания ценности себя, что обязательно будет влиять на мотивацию учиться более свободным отношениям, сначала с терапевтом.
Терапия в таких случаях проходит практически все время на границе контакта, когда каждый шаг терапевта – эксперимент со способностью оставаться вместе и сохранять себя, постепенно ища способы удерживания баланса автономии – принадлежности.
Для клиента откроется новая возможность поиска такого компромисса этих тенденций, который позволит и сохранить безопасность, то есть отношения привязанности с объектом, и проявить свою инициативу, то есть внести изменения в «правила игры», в результате чего может быть заключен новый «договор» с объектом, учитывающий обнаружившиеся различия между партнерами и интересы каждого. В одних случаях речь идет об отношениях с реальным партнером, в других — о «договоре с совестью», то есть с «внутренним объектом», который может быть персонифицирован, а может и не быть.
По мере укрепления эго клиента (способности удерживать внутри себя сильные чувства, противоречивые тенденции, развитие эмпатии) становится возможным конфронтация с «личностнообразующими», базовыми внутренними паттернами «жертвы», «агрессора», «спасателя», существующими за счет расщепления и идентификаций с разными значимыми людьми из прошлого. Клиент начинает все глубже осознавать, каким образом он сам формирует отношения и затевает конфликты.

Терапевт должен понимать, что затевая эксперимент, он идет на прямой риск вызвать агрессию клиента, и если он не готов к этому (к принятию в случае необходимости «плохой» проекции, к признанию своей ошибки, требующей шага назад и извинений), то лучше не начинать.
Выход из зоны преконтакта всегда предполагает фрустрацию для клиента, поскольку именно здесь терапевт переходит от «сбора анамнеза» к реагированию и действиям в отношениях с клиентом. Именно здесь терапевт и клиент встречаются с инаковостью друг друга и начинают совместный путь. На этом пути им придется одновременно решать две задачи — заниматься внешней жизнью клиента и создавать новые отношения друг с другом, приспосабливаясь к различиям. Конечно, клиент хочет, чтобы терапевт был «на его стороне», думал и чувствовал, как он, именно это и кажется клиенту поддержкой. Конечно, удовлетворение этой потребности есть проявление слияния и устранение самой возможности фрустрации, а значит и развития. К сожалению, такая «близость» чаще всего заканчивается утратой энергии в отношениях, скукой, подавленным недовольством и либо вежливым уходом с благодарностями, при сохранении прежних проблем в жизни клиента, либо резким разрывом без объяснений. Бывает, что терапевтической паре удается находить баланс между потребностью в объединении, отдыхе рядом друг с другом, и напряженностью различий и неудовлетворенности, а бывает, что и нет… И далеко не всегда возможно понять, что послужило «лечебным» или «разрушительным» фактором… Наличие бессознательного делает каждого из нас лжесвидетелеми.

Сидорова Татьяна | Сросшиеся полюсами (расщепление, сепарационная травма и зависимость)

Субъективно зависимость переживается в диапазоне от смутного понимания «со мной что — то не так» до ясного осознавания своей несвободы и ограничений, которые она накладывает на жизнь и отношения.

Несмотря на взаимные претензии, недовольства, скуку или наоборот — бурные эмоции, которые могут внешне производить впечатление неустойчивости пары, зависимые «дуэты» отличаются завидной стабильность, поскольку оба партнера настроены прежде всего на сохранение отношений, что бы не происходило.

Состояние отдельности сопровождается сильнейшей тревогой и вызывает глубокую фрустрацию, личность оказывается лишенной своего потенциала и защищенности, погружаясь в состояние безнадежности и растерянности. Оба партнера нежизнеспособны по отдельности друг от друга, пара «держится» на соблюдении своего рода «молчаливом уговоре», и страхе наказания (разрыв отношений, стыд, вина) в случае его нарушения.

Главная зaдача партнеров – построить «вечные» отношения. В них каждый отвечает за счастье другого (зависимый вариант), или никто никому ничего не должен (контрзависимый полюс).

«Благодарность» зависимого партнера за участие другого в соглашении имеет большой диапазон: от «предложение» великодушному и щедрому партнеру своей беспомощности и трогательной беззащитности, до мазохистической покорности, и от предупредительной заботы о любимом до полной опеки над зависимым человеком. Прекрасное качество – верность, понимается зависимым как вечное обязательство быть рядом, а попытки партнера улучшить свое положение в паре или расстаться  воспринимается как предательство.

Если партнер в какой-то момент оказывается не способен обеспечить отсутствие фрустрации, то он должен согласиться на всю вину и стыд с этим связанные. «Мне без него плохо, значит, дело в нем». В одних парах это «соглашение о вечности и нефрустрации» может быть прямо так и озвучено: «Я знаю, что не имею права делать то, что причинит ему боль», «Я не могу себе позволить быть источником его страданий», «Мне лучше не приближаться, чтобы потом не иметь дело с его страданиями», в других —  партнеры могут демонстративно игнорировать просьбы и мучения друг друга, отрицать свою ответственность: «Я не виноват, что ей не нравится эта компания», «Что ж мне теперь не ходить в ночной клуб, если у нас маленький ребенок, и она не может уснуть, пока я не вернусь». При этом, каждый точно знает, как сделать больно другому и «при необходимости», то есть когда партнер «нарушает правила» и вызывая своими действиями тревогу и пользуется этим, чтобы вернуть ситуацию в привычное русло и наказать за причиненные волнения. Понятно, что в таких отношениях прямое выражение недовольства, то есть открытое «нарушение соглашения о том, что мы вместе», крайне затруднительно, а значит, агрессия должна находить выход в пассивно-агрессивной форме.

Источником собственного страдания видится другой человек, а не собственные переживания. Соответственно, и «лечить» надо его, а не меня. Если зависимый человек все-таки обнаруживает проблемы в себе, то он жалуется на свою высокую чувствительность к воздействию партнера, и просит ее снизить или вообще сделать его бесчувственным. Или – на свое непонимание поведения и чувств партнера, и просит растолковать их ему. Часто зависимый просит или обучить его «волшебной манипуляции», которая сделает другого надежно подконтрольным. И «чтобы он ничего не знал, все должно выглядеть как обычно».

Невозможность изменений в отношениях мотивируется либо тем, что «я не выдержу напряжения», связанного с нарушением привычной схемы отношений, либо тем, что «он не выдержит» этого напряжения.

Вот несколько примеров высказываний зависимых людей.

Оля: я не могу оставаться в конфликте, мне кажется, что все разрушилось навсегда и мне надо немедленно восстановить прежние отношения, поэтому я не могу пробовать ничего нового.

Марина: если я его брошу, он сопьется и погибнет, он не сможет жить без меня.

Анна: я все время в любом конфликте оказываюсь козлом отпущения и не могу себя защитить, хотя понимаю, что часто бываю права. Чувствую себя ужасно и не знаю, что мне делать, как разговаривать с партнерами.

Дмитрий: я точно знаю, что моя проблема в том, что я не могу отстоять себя в конфликте. Мне надо максимально быстро согласиться, «уйти в сторону». Я не могу работать в коллективе, снижается мой авторитет в семье, я теряю энергию и инициативу .

Нина: я так долго живу с ним, что забыла, как может быть иначе, поэтому мои мысли не идут дальше попыток справиться с происходящие сегодня. Моя жизнь давно определена…

Ольга: да я вижу, что негативное отношение мужа к моей работе закрывает мне все возможности профессионального развития. Но я не могу с ним конфликтовать, мне тогда так плохо, что я ничего не могу делать, он мне нужен как источник сил. А если он мной недоволен, то он перестает меня поддерживать. А в остальном он очень теплый и хороший человек, меня все устраивает.

Марина: да, он может меня ударить, когда выпьет, это всю жизнь было, я привыкла, без него я чувствую себя потерянной, лучше уж пусть так, но с ним.

Олег: я всегда чувствую, когда мать мной недовольна, это непереносимо, я погружаюсь в стыд и унижение.

 

Как они это делают…

Зависимый любит сначала отказывать себе во всем, а потом настаивать на чем-то заведомо неудобном для  партнера под тем предлогом, что это его единственное желание. Прямая агрессия (а выражение своего недовольства опознается именно так) в дисфункциональных семьях обычно бывает под запретом, будь то зависимые или контрзависимые отношения (главное – не злить объект зависимости и не вступать с ним в прямой конфликт, чтобы сохранять его функциональность).

Отношения в зависимой паре могут быть зависимыми или враждебно- зависимыми. В первом случае агрессия накапливается и постепенно разрушает каждого, во втором — выражается так, что ее нельзя поставить в претензию. Партнеры ее могут чувствовать, но не признаются в своих чувствах, накапливая бессилие и взаимные обиды. Этим способом пользуется каждый из них. Виноватых не существует, поскольку не существует и ответственных. В таких парах каждый из партнеров хочет и стремится лишить другого средства воздействия, с легкостью нарушая договоренности, но сохранить его для себя, поскольку доверие уже давно утрачено, отсюда столько борьбы вокруг того, кто начнет меняться первым,

Дочь, отстаивая свою независимость, упорно не предупреждает мать о своих вечерних отсутствиях, мать, стремясь восстановить контроль и наказать дочь, всякий раз обзванивает ее подруг и сообщает им, что плохо себя чувствует, и ей требуется помощь.

Жена, уходя на корпоративные вечеринки, одевается с точки зрения мужа вызывающе, что заставляет его ревновать, а муж регулярно «забывает» про их совместные планы на выходные ради встречи с приятелями или визита к родителям.

Зависимым людям очень трудно что-либо обсуждать, если случается конфликт. Каждый из них переполнен тревогой, они боятся, что в результате конфликта или претензий именно его потребности не будут удовлетворены (или партнер будет утрачен вообще), а ведь именно их удовлетворение он чувствует своей витальной необходимостью и с этим связан выбор данного партнера. Поэтому всеми доступными средствами каждый пытается добиться поощрения и поддержки своих потребностей, и избежать возможного наказания, а свои неудобные партнеру действия обосновываются вынужденной необходимостью или совместной пользой.

В таких отношениях мало свободы и, несмотря на их прочность, дефицит доверия: каждый отлично распознает манипуляции другого (сам так делает), но оба следуют «правилу» — манипуляции легализовывать нельзя. Любая попытка партнера говорить о себе переживается как обвинение, требование, ограничение или оценка в собственный адрес, и вызывает сама по себе сильное беспокойство. Отсюда постоянные претензии друг к другу в оценивании и давлении. На самом деле, они оба не слышат друг друга, потому что ни один не способен приложить усилие, чтобы услышать потребность и страдания другого.

Олег жалуется, что его жена Алена ходит обедать с девушкой «сомнительной репутации», что вредит ее статусу в фирме, отнимает у нее время, которая она могла бы потратить на себя или их совместный обед. Алена пытается объяснить ему, что девушка новенькая и она просто ее поддерживает в незнакомом коллективе. В конце терапевтической сессии Олег признался, что очень ревнует Алену и ему стыдно об этом говорить. Девушка  же сказала, что таким образом мстит Олегу за его мелочные придирки…

В первой части я говорила, что в основе зависимости лежит  витальная нуждаемость ребенка во внешней опеке, эмоциональной и физической, объем и качество которой должны соответствовать возрасту ребенка. Суть сепарационной травмы — в несоответствии качества и количества опеки его возрасту, в результате чего ребенок оказывается один на один со своими возрастными физическими и межличностными фрустрациями, в состоянии беспомощности и одиночества, он не в состоянии ни изменить, ни прервать ситуацию, поскольку ей владеет опекающий взрослый. А портить отношениями с ним без крайней необходимости крайне рискованно.

«Белый танец». Выбор партнера.

И сами зависимые, и окружающие их, не устают удивляться, почему снова и снова рядом оказывается «один и тот же партнер». А ничего странного не происходит. Многие люди боятся испытывать новые для себя чувства, и часто вообще не приближаются к тем партнерам, в отношениях с которыми они могут возникнуть. Зависимый человек выбирает того, кто будет оживлять в нем привычные переживания, будь это радость или страх. Он озабочен прежде всего своей безопасностью, а а не «хорошим» или «полезным». Паттерн — энергосберегающая система, попытка удовлетворить потребность, не осознавая ее, и не встречаясь с ответственностью за последствия ее удовлетворения.

Зависимый человек обычно стремится в отношения — у него «легален» полюс привязанности, контрзависимый избегает близких отношений — у него «легален» полюс автономии. Что поддерживали и одобряли, тем в мир и разворачиваемся… Сильнее мамы «зверя» нет…

Начиная новые отношения каждый видит в партнере свои ожидания и плохо различает в нем реального человека. Зависимый человек склонен либо игнорировать тревожные сигналы «несоответствия» партнера «запросу» (отсюда бесконечная череда очарований-разочарований), либо долго удерживает внутри себя недовольство, надеясь, что «потом будет лучше» (клиентка старается не говорить с мужем о своей неудовлетворенности их отношениями полагая, что со временем он сам все поймет и будет ей благодарен за деликатность), либо придает поведению партнера удобный для себя смысл. Часто зависимые люди жалуются, что на фазе ухаживаний все было хорошо, а потом начались конфликты. Ничего удивительного. В начале отношений, «увидев» в партнере того, кто «залечит» раны детства и своим присутствием успокоит тревогу, каждый из партнеров «показывает» свои «лучшие черты», то есть те, которые хочет видеть другой. Но всю жизнь прилагать это усилие «для другого» невозможно, в отношения каждый вступает ради собственных «выгод». Как только уходит угроза утраты партнера прямо сейчас (они поженились…), начинается более смелое разворачивание своих требований.

Моя клиентка очень хочет выйти замуж. Наконец-то она встречает «правильного» человека. У него есть недостатки. Но она уверена, что она сможет на него повлиять и переделать то, что ей не нравится. Мужчина видится ей покладистым и спокойным. Почти накануне свадьбы, через два года после их знакомства, за время которого ничего не изменилось, он повторяет ей то, что говорил про себя с самого начала. И вот тут она его услышала! И пришла в ужас – как она ошиблась… Понятно, что он – обманщик и все такое…

Женщина, хронически подвергающаяся домашнему насилию со стороны мужа,  упорно видит в нем страдающего ребенка и надеется его спасти своим терпением…

Все эти бессознательные маневры носят защитный характер и предохраняют от сепарационной тревоги, в основе их-потребность в надежном  слиянии с «любимым объектом», то есть в устранении различий и достижения состояния «мы – одно целое». К сожалению, в реальной жизни взрослые люди могут достичь этого «счастья» только ценой серьезного искажения реальности… и то – только временно. И чем явственнее проступают «истинные черты» партнера, тем все большие усилия требуются для поддержания иллюзии, тем грубее искажается действительность, а значит и межличностные отношения, и восприятие других, и себя самого.

Вступая в отношения, более зрелый психологически партнер будет стремиться почувствовать, что нужно другому и предоставить ему именно это, менее зрелый — станет предлагать другому то, что он сам считает самым лучшим. «Хорошая» идентичность первого связана с его необходимостью кому-то, а второго – с наличием кого-то, кому он необходим.

Паттерн отношений формируется в раннем детстве и в дальнейшем воспроизводится в партнерских отношениях. Если в детстве сложились отношения надежной привязанности, то и в дальнейшем будут воспроизводится сотрудничество и взаимная поддержка, если привязанность оказалась ненадежной, то и последующие отношения будут воспроизводить эту фрустрацию «в надежде» на «хороший конец», то есть на восстановление близости, утраченной преждевременно.

Моя клиентка выросла в семье с очень требовательной, доминантной, но любящей и заботливой матерью. Она привыкла, что ее личность грубо  подавляется, когда ее потребности не совпадают с желаниями и планами матери,  и поддерживается в том, с чем мама согласна. Клиентка выросла и очень чувствительной к любым нарушениям ее границ, очень жестко охраняя их от всего, что ей напоминает материнские вторжения, и сильно зависимой от одобрения  значимых людей.

Ее первый муж был добрым и слабовольным человеком, подчиняющимся своей агрессивной и жесткой матери, которая стремилась оказывать прямое влияние на жизнь пары. Фактически моя клиентка имела дело не с мужем, а со свекровью, которая очень напоминала ее собственную мать. А ее второй муж сам оказался чрезвычайно придирчивым, требовательным и бескомпромиссным, как ее мать. Со своими мужьями и свекровями эта женщина снова и снова искала способ «стать хорошей», то есть «вернуть хорошую маму» своим послушанием и сотрудничеством, «переделать» ее «плохую часть», то есть выпонить ту задачу, от которой невозможно отказаться, как невозможно отказаться от надежды на материнскую любовь…

Человек исходит из своих представлений о возможном «хорошем» и о том, чего лично он достоин или недостоин, когда выбирает партнера.

Моя клиентка всегда чувствовала себя недостаточно хорошей рядом со своей матерью, и часто соглашалась с необходимостью жестко руководить ею. Такими оказывались и ее партнеры – властными, требовательными, но дающими чувсттво защищенности перед миром.

Разлом внутри. Происхождение.

Человек стремится достичь целостности своих переживаний и своего существования, это сложная задача, основы которой закладываются в раннем детстве и которая решается всю жизнь. Целостность нашего отношения к себе и другим оказывается важнейшим фактором, влияющий на выбор партнера. Внутренней сложностью зависимого человека является внутриличностная разделенность на «плохое» и «хорошее», «сильное» и «слабое», «покорное» и «протестующее», «злое» и «доброе» — противоположные «части», между которыми затруднен контакт. Это состояние называется расщеплением, оно является следствием сепарационной травмы.  Расщепленному человеку нужен тот, кто «дополнит его до целого», то есть «предоставит в пользование» отвергаемый личностный полюс снаружи, через психику другого человека.

Так формируются комплементарные пары, где один компенсирует другого: один требовательный и наказывающий, а другой подчиняющийся и страдающий, один теплый и мягкий, а другой агрессивный и решительный, один вечно страдающий, другой вечно спасающий, один виноватый – другой обиженный. Расщепленность партнеров позволяет воссоздать «взаимодействие детства», где родитель имел больше власти, силы, ресурсов, чем ребенок. В результате сепарационной травмы расщепляется не только представление о себе, которое формируется на на основе жестких родительских требований под угрозой наказания «можно-нельзя» и «подчинения-неповиновения», но и образ родителя, запечатленный в эмоциональной памяти, как более или менее однополярный. В результате «легальная часть» ребенка оказывается в эмоциональной связи с «очевидной частью» родителя, а их «теневые части»  «выпадают» из наблюдаемого контакта.

Возвращаясь к моей клиентке можно сказать, что с матерью она была покорной, а с чужими –конфликтной. Мать она воспринимала как жесткую и заботливую, а ее часть, испуганную за детей, растущих без отца, болеющих, которых она растила ради собственных гарантий на будущее, клиентка не распознавала. Как и ее мать отлично «видела» рассеянного, болезненного и умного ребенка, и не могла разглядеть в нем оригинально мыслящего, истощенного ее требованиями человека.

Отвергаемые части не исчезают, они составляют другую, неосозаваемую пару, которая накапливает внутри себя всю агрессию и фрустрации, «нелегальные» в обычном бытовом взаимодействии. Именно этот неосознаваемый контакт является основной «движущей силой» зависимых отношений, источником пассивно-агрессивного поведения в адрес друг друга, мести и предательств, за которые ни один из партнеров не берет ответственность, оправдываясь: «со мной это происходит», «это был не я».

Расщепление — это очень ранний механизм, защищающий психику от сильнейшей амбивалентности в отношении главного объекта любви, и оставляющий доступным для переживания один полюс отношения к объекту и к самому себе. Маленькому ребенку необходима надежная привязанность, то есть уверенность, что конфликты с мамой не прервут их связь. Если реальные отношения с матерью оказываются ненадежными, то есть конфликты с ней приводят к травмирующим эпизодам наказания ребенка и отчуждения матери, пугающими и оставляющими его с бурей эмоций, которые захватывают телесный уровень, и им невозможно придать позитивный смысл, то ребенку оказывается трудно сохранять образ хорошей матери и хороших отношений, который ему необходим. И тогда психика прибегает к особому маневру: злые, плохие части – проявления матери и себя — оказываются отделенными от Я ребенка, с которым он себя идентифицирует. Теперь хорошие и  плохие  части себя и объекта доступны для восприятия только по отдельности, образуется как бы два состояния «я хороший» и «я плохой», «оъект хороший» и «объект плохой».

Теперь можно любить хорошую маму и ненавидеть плохую, любить себя хорошего и отвергать себя плохого. Видимость надежной связи установлена, и заложено формирование ложного Я. Теперь все промахи и неудачи будут накапливаться в отвергаемом «плохом Я», а все успехи – в выставляемом наружу «хорошем Я». «Хорошее, внешнее Я» будет очень уязвимо к фрустрациям внешним и самоуничижению, поскольку в нем глубинно живет истина о себе, тщательно скрываемая и угрожающая своим разоблачением.

Если ребенок вырос в атмофере насилия, физического или психического, угрожающего его жизни и психической целостности, то он может отвергнуть «добрые части» себя и объекта как слабые, ненадежные и беззащитные, идентифицироваться с «плохой», но сильной частью себя, поскольку только такая часть может противостоять «плохой» части объекта, с которой ребенку приходится иметь дело постоянно. В этом случае, у него утрачивается надежда и вера в то, что «мама меня любит», в то,  что он вообще может быть  для кого «хорошим».

Расщепление формируется в тот период, когда ребенок еще не способен точно определять, что есть его собственные чувства, а что – переживания матери, тем более — понимать их происхождение, он чрезвычайно зависим от ее присутствия и заботы, переживает мать как могущественную, а себя как беспомощного. Кроме того, ребенок еще живет в мире, ограниченном отношениями с матерью, поэтому происходящее с ним и с ней может быть только проявлением взаимного влияния, представлений же о внешних влияниях на мать у него еще нет.

То, чего ребенку не хватает, он может «взять» из матери. Соответственно, он «полагает», что все, происходящее с матерью, вызвано им. Ни сам ребенок, ни его мать не переживаются как два отдельные центра инициативы, и не обладают индивидуальной волей и сознанием, определяющим их потребности и движения. Ребенок и беспомощен «спасти» себя от фрустраций, и всемогущ в своем влиянии на нее. И реальность отношений может либо адекватно его возрасту подтверждать его беспомощность и всемогущество, либо грубо фрустрировать, разрушая надежду на помощь и веру в себя.

К расщеплению прибегает психика, в которой «я» и «он» еще являются единым взаимодополняющим целым. Это состояние называется недостаточностью субъект-объектной дифференцированности, «одна психика на двоих». Слияние, интроекция и проекция в гештальтистском их понимании не имеют к этому состоянию никакого отношения. Еще нет эго, которое может чувствовать свою границу, и нет другого, с чьми границами это эго может встретиться. Самые «прочные» зависимости «родом» из этого состояния психики. Травмой становится состояние бессилия вернуть объект в нужное состояние, когда в этом наступает острая нужда, обнаружение автономности объекта переживается как предательство. И чтобы травма не повторилась, начинается «подстройка» под объект и его особенности, искажение себя, формирование ложного Я, одобряемого объектом.

Зависимый человек выбирает «знакомые объекты», воспроизводит прежние способы их контроля, стремясь «переписать сюжет по-новому» — добиться возвращения «хорошего объекта» — вечного, надежно удовлетворяющего все нужды, защищающего от любой тревоги. Он  «не замечает», что сам уже не маленький ребенок, чьи потребности могут быть успешо удовлетворены одним человеком — мамой, а его «взрослые объекты» обладают собственной волей и инициативой, и не хотят меняться и подчиняться чужой воле.

Новый партнер выбирается так, чтобы он был и носителем мечты об инфантильном удовлетворении и потенциальным источником инфантильной фрустрации. С таким партнером — эдакой символической «мамой» — много возбуждения и энергии, которая направлена на его «завоевание» и «удержание». Человек пытается сделать с заместительной фигурой то, чего так и не сумел с родителем. При подобном выборе объекта человек обречен либо на бесконечную фрустрацию и одновременно прикованность к объекту надеждой, либо на разочарование и утрату отношений или на полную отчужденность от людей, как способ избегания и надежды, и фрустрации.

Расщепленная психика зависимого человека повторяет по сути «один и то же выбор»: его партнер «должен» быть эмоционально знакомым и понятным, и «дополнять» его психику до целого, содержать в себе «второй полюс».

В разные моменты времени мы «запрограммированы» на весь диапазон переживаний: от восторга до отчаяния, от субъективного чувства всемогущества до субъективно существующего ничтожества, от щедрости и принятия до жадности и отвержения, короче говоря – от страстной любви до лютой ненависти. Расщепление приводит к изоляции одной из сторон этого огромного потенциала. Это защищает от внутреннего конфликта, но обедняет жизнь и поведение, сохраняя чувство незавершенности и нестабильности внутри. Мы стремимся стать целостными. И бессознательно ищем того, кто является «носителем» другого полюса состояний. Находим его — и оказываемся в зависимости и тревоге утраты, боимся потерять это пьянящее ощущение собственной полноты, возникающее в моменты близости с таким человеком. Двое становятся одним организмом, одной психикой, как в пору симбиоза с матерью. Конфликт или расставание воссоздает весь ужас утраты естественной части себя, пережитый в детстве.

Пока у человека нет реального партнера, расщепление остается не очень заметным, проявляясь только в противоречивых чертах характера, то есть остается внутренним, как будто внутри присутствуют две части, пара, спорящая или ведущая диалог. Когда же появляется партнер, внутренняя ситуация разворачивается наружу: одна часть пары «остается» в зависимом, а другая «перемещается» в его партнера.

Расщепление оказывает разрушительное влияние на отношения. Зависимый человек, находясь в плену навязчивого повторения, стремится навязать своему партнеру «привычную роль», вынуждает его своим поведением реагировать определенным образом, чтобы в отношениях с ним воспроизвести фрустрации и попытки их устранения. Каким бы заботливым и чувствительным ни оказался реальный партнер, со временем в его поведении будут выискиваться черты «знакомых с детства» фрустраций, при этом ни сам зависимый, ни его партнер будут недоумевать – что же происходит. Поводом для «запускания паттерна» может служить любое несовпадение взглядов или проявление партнером неожиданных черт своего характера, обнаружение отличий его от «идеального образца» («идеальный» здесь означает не «очень хороший», а «похожий на фрустратора детства»). Зависимый будет удивлен, что «опять ошибся», а его партнер будет замечать, что ведет себя несвойственным себе образом, что как будто ему навязывают неудобную роль. И рано или поздно он решит освободиться от этой роли и снова стать самим собой, что и означает очередное расставание для зависимого человека, то есть повторение травмы обнадеживания – утраты надежды на новую близость. Зависимые люди редко рискуют вступать в длительные отношения с более психологически зрелыми и автономными партнерами, на них нет «средств воздействия», они могут предпочесть себя, а не отношения с зависимым, которые ему окажутся неудобными.

Вообще, что же считать «точкой отсчета» психологического здоровья? И чем любовь отличается от зависимости.

Любовь радует обоих, и каждому ценна радость другого, страдание является сигналом о неблагополучии в отношениях. В кризисах и конфликтах партнеры остаются в целом хорошими друг для друга, что позволяет продолжать заботиться о себе и сохранять необходимую для переговоров  эмпатию к партнеру. Таких людей будет объединять не страх и угроза утраты партнера или части себя, а сексуальность и перспективы совместного творчества в любой сфере жизни, они объединяются ради развития и свободы быть в отношениях самими собой).

Сразу же вспоминается Фрейд, который говорил, что психологическое здоровье – это способность любить и работать. В этом определении и надежда, что «все будет хорошо» — перспектива будущего и опора на настоящее, ценность творчества и продуктивности, способность к сотрудничеству и критичность к себе, доверие к себе и к любимому человеку, способность совершать выборы, основанные на уважении к себе и ведущие к развитию. Это способность гибко приспосабливаться к новым обстоятельствам и вырабатывать новые пути разрешения конфликтов, сохраняя физическое здоровье и психическую продуктивность, удовольствие от сексусальной жизни и принятие возможной невечности отношений, что добавляет остроты и бережности в обращении друг с другом, позволяет отношениям оставаться «живыми» и развивающимися.

С точки зрения внутреннего психологического устройства, здоровье – это матрица хорошей объектной связи я-другой, допускающий весь диапазон переживаний и конфликты, заботу каждого о себе и друг о друге, взаимную ответственность, терпимость и уважение к различиям друг друга, интегрированность амбивалентностей любви-ненависти, слабости-силы, добра-зла, способность к эмпатии и переносимость тревоги, эмоциональную дифференцированность.

Возможность расставания переживается как один из вариантов развития отношений, оно видится горем, но не катастрофой, поскольку внутри есть представление о себе — хорошем и в целом доброжелательном мире вокруг. Утрата партнера переживается как расставание с этим конкретным человеком, а не как утрата надежды на любовь и близость вообще, остается вера в то, что через некоторое время все опять будет хорошо. В основе всего этого лежит невротический тип объектной связи – связи с индивидуальным объектом, источником собственной инициативы и потребностей, ценным фактом своего существования.

Сидорова Татьяна | Клиент «с улицы»: что ты хочешь от меня?

Сегодня я понимаю: в профессиональном отношении мне очень повезло. С самого начала самостоятельной работы я имела дело исключительно с «уличным» клиентом, воспринимающим психотерапевта скорее как мага (доброго или злого в зависимости от установок к миру вообще), который поводит руками, скажет волшебное слово, в крайнем случае даст какое-нибудь зелье приворотное (или отворотное) и «все пройдет». Этот клиент очень смутно представляет, чем ему здесь могут помочь, сильно сомневается, туда ли он пришел, и все, чего он хочет — это «чтоб не болело». «Быть клиентом» он не умеет, сообщает о себе не всегда охотно, и только то, что, по его мнению, относится к делу, а первые же вопросы терапевта способны поставить его в тупик или вызвать раздражение: «А какое это имеет отношение к…?». Часто можно встретить и такую реакцию: «Всю жизнь так живу и ничего. Вот и сделайте так, как было раньше».

Работать с таким клиентом трудно. Вроде бы он хочет простых и ясных вещей: «чтоб не болело», «чтоб муж не изменял», «чтоб ребенок слушался и уважал», «чтоб на душе так скверно не было», а начинаешь работать и чувствуешь: нет, не то, не принимает твою помощь, что-то другое ему надо от тебя, не хочет он «лечиться», тем более долго. «Уличный клиент», пришедший к психотерапевту от безысходности, перепробовав уже все возможные и невозможные средства, проконсультировавшись с разными специалистами, хочет получить что-то сразу, почувствовать облегчение от этого «чего-то», что он и сам толком определить не может. И часто так и уходит, оставив терапевта в смутном раздражении и сомнениях в собственной компетентности. (Конечно, не все, приходящие к нам «с улицы» такие, однако работая в обычной городской поликлинике (платной), я чаще всего сталкивалась с этим «типом» клиента и именно о нем мне хочется поговорить).

Почему? Что им надо, в конце концов? Эти вопросы я задавала себе в течении первого года работы, пробовала и так, и эдак на них отвечать, пока что-то начало проясняться и вместе с этим «работа пошла»: клиент стал «задерживаться» в терапии.

Я думаю, многое зависит от столкновения неопределенных (даже для себя) ожиданий клиента и представлений терапевта о самом себе и своей работе. Терапевты у нас люди образованные, прочитавшие много умных книжек, да и опыт им подсказывает как, что и с какими клиентами надо делать, «про что» работать. Кроме того, у каждого есть собственное представление о том, что такое психотерапия, как ее надо осуществлять и как не надо, какова позиция терапевта и так далее. А клиент, он хоть и простой, но хитрый: может, он и не знает, чего он хочет, но стоит терапевту начать что-то делать (в соответствии с основными идеалами «изменения» и «новизны»), как клиент тут же понимает, чего он точно не хочет, и к удивлению, даже досаде терапевта, оказывается, как раз этих самых изменений и новизны. Терапевт-то знает, раз клиент пришел, надо работать, изменяться и продвигаться, (вместе с клиентом, конечно, не вместо него), завершать гештальты… И выходит, что только терапевт начал разворачиваться, получать удовольствие от своей работы, а клиент уже завершил свой гештальт с ним и тихо вышел из кабинета.

А бывает наоборот. Вроде ничего не делаешь, терапией точно не занимаешься, а клиент ходит из сессии в сессию и ходит, и даже попытки «прояснить ваши отношения» не могут его «отвадить». Если его «не трогать», то и ходить может долго, и уйти довольным, при этом сообщит, что ему «стало явно лучше». Честно скажу, меня этот феномен интересовал очень. Все бы ничего, однако такой клиент часто вызывает скуку, чувство, что тебя, терапевта, просто не заметили, и вообще не понятно, зачем ты был там нужен, а после ухода клиента остается смутная неудовлетворенность: не дали «поработать».

Существует и другая «разновидность» мешающего работе клиента. На взгляд терапевта, движения к переменам и изменениям у клиента не видно, жизнь его не меняется, однако, его это уже и не сильно беспокоит, вся активность клиента сосредотачивается вокруг ваших отношений, более того, все попытки терапевта «поработать» с переносом и выяснить, кто вы для него и зачем ему нужны, встречают резкое сопротивление. Такое же сопротивление могут вызывать попытки терапевта вернуть клиента к его реальной жизни. Навязывание терапевту определенной роли в своей жизни и «цепляние» за эту роль могут быть настолько сильными, что если продолжать конфронтацию с переносом, клиент просто уйдет. Вы ему нужны именно в этой роли. И точка. Именно за это он будет сейчас платить. Повторяясь из раза в раз, эта ситуация так же чревата для терапевта разочарованием, сомнениями в своей компетентности и скукой. Особенно, если клиент упорно не хочет сознавать (или сознаваться вам), кто вы для него. Можно, правда, от него отделаться: стать плохим, перестать выполнять для клиента те функции, для выполнения которых у него нет подходящей фигуры в жизни, но осуществление которых ему так необходимо. Реализовать идеалы психотерапии. Или просто позаботиться, наконец, о себе. (Не спорю, есть такие клиенты, которым ни за какие деньги не продашься, себе дороже получится).

Получается, что на самом деле в обоих случаях клиент хочет, чтобы с его жизнью и с ним самим ничего не делали, скорее он сам даст понять, как с ним надо обращаться, чтобы ему стало лучше, что, собственно и есть «перенос», то есть проявление потребности клиента в определенных отношениях, которые он никак не может построить в своей жизни. И хочет клиент именно таких отношений, а не «изменений», столь любимых терапевтами. И никакой баланс фрустрации и поддержки не заставит меняться человека, который этого не хочет, боится, которого еще не «пригрело» по-настоящему. Кстати, есть феномен «умирающего» клиента, которого уже вроде и совсем «припекло», а он все ни туда, ни сюда не может сдвинуться, несмотря на все ваши усилия. Штука простая, большинство панически боится изменений, к героическим подвигам не готовы ни во имя себя, ни во имя терапевта, но, тем не менее, все хотят жить лучше и легче. И готовы за это платить. Есть, конечно, благодатный клиент, который и двигается, и работает, и изменяется, просто «именины сердца» для терапевта, но его, к прискорбию, меньшинство. Таким образом, чтобы работа с клиентом начиналась и продолжалась, для меня оказалась работающей несколько другая классификация запросов. На самом начальном этапе работы я хочу понять цель клиента: он пришел ко мне за человеческой поддержкой, просто, чтобы его пожалели, дали передышку, возможность «отсидеться» где-то в безопасности и безответственности, или за возможностью с моей помощью стабилизировать свою жизнь в том виде, в каком она есть сейчас, найти себе что-то вроде психологического протеза, и для меня уже готово «пустое» место в его жизни, или же он уже готов к тому, чтобы что-то менять в своем мире и ему нужна помощь в раскрытии своих ресурсов. Чаще всего, до этапа, когда клиент будет готов к реальным изменениям в своей жизни, он должен пройти первые два этапа, причем велика вероятность того, что на одном из них он остановится, решив, что ему достаточно.

И здесь я хочу поговорить о том, почему ситуации, где терапевту не «дают работать» так, как это надо с его точки зрения, то есть способствовать изменениям прямо здесь-и-теперь, оказываются такими непростыми, требующими особых внутренних затрат, часто просто истощающими. Терапевт пытается справиться со своими переживаниями, обращаясь к супервизору, выражая клиенту свои чувства, так или иначе фрустрируя его, вплоть до изобретения изысканных способов вынуждения клиента уйти самого.

С одной стороны, вроде бы ничего удивительного: кому охота быть не самим собой, а играть чью-то роль, или поддерживать другого человека, «вкладывая» в него много своего и не чувствуя адекватной отдачи, и, таким образом, просто истощая себя. Но с другой стороны, клиент готов платить за то, что ему так необходимо, и что он бессознательно рассчитывает получить от терапевта, не зависимо от того, нравится это терапевту или нет. Так почему бы не предоставить ему это за его же деньги? То есть не «ответить» прямо на трансферентный запрос? (Тем более, что всегда можно очистить свою терапевтическую совесть «открыв глаза» клиенту на его действия и понаблюдать, продолжает ли он свою линию или готов попробовать что-то другое). Возможно, это прозвучит грубо, но психотерапия, будучи и особой профессией и именно профессией, то есть способом зарабатывать деньги, есть изысканное звено сферы обслуживания, а значит клиент платит и вправе получить за свои деньги то, что он хочет. (Разумеется, я говорю о реальных вещах и приемлемых, нормальных запросах, о которых шла речь раньше, а не о «самопродаже в рабство» и полном разрушении своих границ в угоду клиенту и его деньгам).

Дальше мне хочется выражаться очень осторожно, и я сразу оговорюсь, что воздерживаюсь от обобщений. Когда я пыталась понять и прочувствовать, что стояло лично у меня за скукой, усталостью, неудовлетворенностью работой с клиентами, стремящимися использовать меня для поддержки или стабилизации своей жизни в начале моей работы, я обнаружила, не скрою с досадой и огорчением, свои отчаянные попытки сохранить чувство собственной значимости, ценности, самоуважения в ситуации, где у меня нет ясных опор, где мои ресурсы пока еще ограничены и я чувствую себя не очень уверенно. Однако, это уже мои проблемы, а не моего клиента, который платит за то, что я «обслуживаю» его, а не за поддержание моего комфортного состояния.

По моим наблюдением, «дикий» клиент редко приходит под влиянием одного мотива получить поддержку, стабилизировать свою жизнь или что-то изменить в ней. Обычно, эти мотивы присутствуют либо почти одновременно, либо сменяют один другого по мере продвижения в работе. И здесь очень важно не поспешить, доверить  клиенту самому распоряжаться временем своей жизни. В реальной работе  трудно не почувствовать тот момент, когда клиент «наестся» и захочет чего-то другого. В конце концов, если терапевт сделал все, что мог чтобы клиент захотел осознать происходящее, не лишая его возможности получать то, что ему нужно, короче, если сам клиент выбирает стиль взаимоотношений с терапевтом и его это устраивает – что в этом плохого? Пусть он получит то, зачем пришел. Терапевт хорошо поработал, если его клиент может жить дальше, с ним или без него, это не самое важное, когда смещается акцент с психотерапии, как особой деятельности, и самого психотерапевта, на «заказчика», то есть клиента.

Так много сказано о качествах психотерапевта, о том, каким ему хорошо бы быть и что уметь… Меня первый год самостоятельной работы научил, прежде всего, терпению и умению ждать, не торопя события, что для меня лично оказалось совсем не просто, а также ясному пониманию, что это я для клиента, а не он для меня, и часто самое главное, что надо от меня клиенту, это моя способность просто оставаться рядом с ним, когда ему это необходимо. Не больше, чем это. Но и не меньше.

Сидорова Татьяна | Психологический аспект наркотической зависимости

Эта небольшая статья — результат наблюдений и размышлений психотерапевта, впервые в своей работе столкнувшегося с проблемой лечения химической зависимости.

Наркомания – одно из самых ярких и разрушительных проявлений зависимости, захватывающее и физиологический и психологический уровень функционирования личности, недаром наркоманию называют био-, социо-, культуро-, психологическим заболеванием. Таким образом, наркомания – это прежде всего болезнь, а не дурная привычка или, скажем, распущенность. Увы, нет.

Феноменологически она проявляется в прогрессирующем употреблении веществ, изменяющих состояние сознания, в невозможности самостоятельно отказаться от их приема и контролировать количество принимаемых веществ, наличии так называемой тяги к этим веществам, резком ухудшением физического и психологического состояния в так называемых «ломках», в разрушении всех отношений с миром и самим собой, погружении личности в полный хаос, где человек, лишившись своих ценностей, полностью попадает под власть вещества, ставшего единственным смыслом его жизни.

Лечению химическая зависимость поддается с трудом, процесс выздоровления, начинающийся с отказа от употребления веществ, изменяющих сознание, требует огромных и постоянных усилий, перестройки всей личности и продолжается всю жизнь. Наркомания так трудно поддается лечению еще и потому, что основные ее симптомы психологические. Физическую зависимость снять не сложно, с психологической составляющей болезни работать намного сложнее, так как болезнь проявляет себя, прежде всего, в тяге (настойчивом желании употребить вещество), в стремлении переложить ответственность за свое употребление на окружающих, и в самых изысканных манипуляциях, на это направленных. Помимо этого, наркоман склонен отрицать факт своего заболевания и его симптомы. Наркоман, даже не начав еще употреблять вещества, но остановившийся в работе над собой, то есть в выздоровлении, начинает возвращаться в болезнь и очень быстро теряет все свои «завоевания» трезвости.

В этой статье я не хочу подробно останавливаться на способах лечения наркомании, они существуют и о них можно найти достаточно информации, так же я не стану подробно описывать наркоманию как заболевание биологическое, это тоже известно. Я хочу поделиться своими размышлениями о наркомании как о проявлении психологической зависимости о том, что может сделать психотерапевт именно в этом направлении.

По своей сути, наркомания, как и любая зависимость, это бегство от себя в слияние с чем-то во вне, в данном случае с наркотиком, что дает изменение собственного состояния, которое по тем или иным причинам переживается как невыносимое, и у человека нет других способов справиться с ним, кроме как принять наркотик, приносящий быстрое облегчение.

Наркоман, как и любой зависимый, бежит от переживания одиночества и чувства собственной никчемности, которые вызывают страх и сильную душевную боль. В этом бегстве проявляется неспособность к установлению теплых, поддерживающих отношений с миром и людьми, которые давали бы ощущение близости и собственной значимости для другого человека, наполняя существование смыслом.

(Наркоман обманул сам себя, решая проблему своей свободы и страха одиночества. Огромное число людей вокруг него пытаются найти что-то или кого-то, кто спас бы их от одиночества, пустоты и страха, кого-то, в кого можно «вложить» себя, кому можно отдать свою привязанность и покорность, получая взамен гарантированное присутствие этого «другого», одним словом, множество людей ищет «человека для себя», который бы их любил и точно уж не бросал, зависимость от которого была бы безопасна и прочна. Наркоман сделал наоборот: он организовал свою жизнь так, что теперь все вокруг зависят от него, все о нем заботятся, переживают за него, сулят ему «золотые горы», лишь бы он бросил свою пагубную привычку. А он в ответ имеет возможность делать со своими близкими все, что захочет, ставя на карту свою жизнь, такую дорогую для них. Вещество дает удивительную уверенность и свободу, бесстрашие и радость, которые полностью избавляют от страхов и одиночества. Цена этому «счастью» — собственная жизнь).

Наше бытие приобретает смысл и перспективу, когда перестает питаться самим собой и быть только для себя, а начинает реализовывать себя во вне, в контактах, деятельности, когда, мы, вкладывая часть своего бытия во что-то значимое вне нас и получая ответ оттуда, видим результат своего проявления и обретаем смысл существования, оставляя после себя что-то реальное, что можно увидеть, ощутить, что продолжает свою жизнь помимо нас. Наркоман организовал свою жизнь так, что его контакты с людьми лишены истинной близости и тепла, которые в момент их переживания не оставляют места чувствам одиночества и ненужности, поскольку являются одновременно и собственным вкладом в другого и даром от него, тем самым выходом за рамки отдельного бытия, которое есть условие обнаружения смысла собственного существования в данную минуту. Переживания одиночества и бессмысленности усиливаются тем, что реализация себя в деятельности, еще одной форме самотрансценденции, так же затруднена, поскольку наркоман живет в вечном конфликте с миром, который не оправдывает его ожиданий и не удовлетворяет все его потребности в момент их возникновения, конфликте, который есть результат неспособности жить по правилам, установленным в обществе, в группе, соотносить себя с другими, уступать, искать и находить компромиссы, откладывать немедленное удовлетворение собственных желаний, давать и принимать помощь. Одним словом, наркоман не устанавливает с миром теплые, поддерживающие отношения, возможно, просто не научившись этого делать в своей семье, либо просто не веря в такую возможность, имея разрушительный опыт фрустрации и унижения.

Наркоман это личность, мечущаяся между полюсами беспомощность — всемогущество, живущая в постоянном страхе унижения, страдающая характерологическим стыдом, избегающая близких отношений как самой большой опасности быть брошенным, униженным, потерявшим самоуважение, и страстно их жаждущая как единственного спасения от собственного одиночества и удовлетворения глубоко фрустрированной потребности в безопасности и принятии. Наркоману присущи ярко выраженные чувства собственного превосходства, требование приоритета собственных желаний и потребностей над потребностями окружающих, стремление к захвату и овладению необходимого объекта во внешнем мире и быстрая потеря интереса к нему, как только объект «сдается», уступит, позволит в любом смысле овладеть собой, переживания резкого дискомфорта, когда потребности не могут быть удовлетворены немедленно.

С другой стороны — очень высокая чувствительность к возможному отвержению, знаки которого могут выискиваться везде и во всем, гнев, обида в случае обнаружения таких знаков, чувство униженности и стыда, от переживания собственного «несоответствия», непринятие себя, неуверенность в себе, страх, вина, беспомощность, бессилие, слабость, недоверие к людям, переживание окружающего мира как отвергающего и опасного, в котором нет поддержки и понимания проблем химически зависимого человека. Именно эти особенности личности приводят к «закручиванию спирали» употребления: компенсация собственной неуверенности, приобретение раскованности и внутренней свободы, подавление стыда за собственное «несоответствие», гордость за свою внутреннюю силу и исключительность положения в группе, подавление чувства вины за ту боль, которую их употребление приносит близким, свобода от кого бы то ни было и ответственности за свои поступки, бегство от одиночества и бессмысленности своей жизни, страха смерти, презрения и ненависти к себе — полное искажение картины мира и своего истинного места в нем. Его истинное Я, накапливающее все негативные чувства и представления о самом себе, отделено целой стеной прочных защит от ложного Я, воплощенного во «внутреннем наркомане» и реализующего представления о себе «идеальном». Со временем этот разрыв между собой настоящим и ложными представлениями о себе углубляется, страх себя настоящего усиливается. Наркоман становится таким, каким он хочет, чтобы его видели, таким, каким он сам хотел бы быть, наркотик становится универсальной защитой от реальности, способом принять и полюбить себя, утвердить свою силу и власть в мире, оправдать свою позицию крайнего эгоцентризма. (Из этого видно, что образ самого себя у химически зависимого человека искажен до неузнаваемости).

Сегодня я хочу назвать употребление химических веществ механизмом психологической защиты, направленном не на избегание определенных переживаний, возникающих по мере развития контакта с окружающей средой, а на трансформацию своего восприятия и переживания самой этой среды так, чтобы контакт с ней не вызывал проблем. Проще сказать, наркоман вообще не вступает в контакт с тем, что вокруг него (кроме вещества, конечно), заранее как бы зная, что оно ему не подходит. И просто уничтожает реальность, заменяя ее другой по своему выбору. (Чем поддерживает представление о всемогуществе самого себя, а другие и их мнение его абсолютно не беспокоят). Постепенно эта защита превращается в саморазрушительную, причиняя вред, не соизмеримый с выгодой от нее. (Отношение к веществу всегда амбивалентно, даже у искренне желающих выздоравливать людей. С одной стороны – это способ защитить от опасного мира свою хрупкую, ранимую часть, возможность быть таким, каким хочется быть, успешным, уверенным, принятым другими людьми, и с этим способом жить расставаться совсем не хочется. С другой стороны – это верный путь к гибели, духовной и физической, все большее отдаление от самого себя и других людей. И самая сильная боль связана с обнаружением иллюзорности созданного мира, с необходимостью отказа от этой саморазрушительной фантазии о себе и других, если человек просто собирается жить дальше).

Надо отметить, что по мере употребления наркоман теряет связь со своими собственными чувствами и желаниями, теряет инструмент ориентировки в мире – эмоции, которые подавляются или искажаются веществом, возникают уже часто в форме агрессии и отчаяния в периоды физических «ломок».

Болезнь прогрессирует и наркоман теряет контроль над всей своей жизнью, его поведение становится не управляемым, он утрачивает способность планировать, ставить цели и следовать им, его собственная жизнь и окружающий мир обесцениваются, все в нем подчиняется веществу, без которого невозможно само его физическое существование.

Еще одной особенностью химически зависимого человека является слабость границ личности. Наркоман плохо различает где, грубо говоря, заканчивается он (в психологическом смысле) и начинается другой человек, у которого есть свои интересы и правила взаимодействия с миром. Не умея поддерживать свои границы, наркоман постоянно нарушает чужие. И это тоже одна из особенностей болезни.

Вот те чувства и ситуация, с которой мы имеем дело в терапевтической работе с наркоманами.

 

Опыт показывает, что наилучшие результаты дает групповая работа с химически зависимыми людьми, позволяющая обнаружить ресурсы для выздоровления и обучающая «способам обращения» с болезнью.

Каждый человек, решивший бросить употреблять химические вещества, прежде всего сталкивается с фактами существования себя, окружающего мира и каких-то взаимоотношений, которые оказываются совсем другими, чем он их себе представлял. Оказывается, что наркоман не знает ни себя, ни мира, и это познание начинается с обнаружения себя, как живого человека с чувствами, переживаниями, опасениями и узнавания других людей, таких же как он наркоманов, с теми же проблемами, что и у него. Первая радость от собственной «чистоты», просто от того, что эта «чистота» возможна, довольно быстро проходит, когда начинается работа с болезнью и оказывается, что мир состоит из боли, отчаяния, страха и надежды.

Работа с химически зависимыми начинается с признания реальности, понимания того, в какой точке своего существования находится человек сегодня, принятия себя как наркомана, жизнь которого разрушена, неуправляема и погружена в хаос употреблением вещества, перед которым он бессилен, с осознавания того факта, что в долгой борьбе, состоящей из попыток бросить употреблять или контролировать употребление, наркоман потерпел поражение, что дальнейшая конкуренция с наркотиком, кто сильнее, кто кого, бессмысленна, наркотик сильнее, и никакая человеческая сила не спасет наркомана, если он снова прикоснется к веществу, изменяющему сознание. Если этот шаг сделан, то решивший выздоравливать наркоман получает внутреннюю возможность обращения за помощью к кому-то, кто есть большее, чем он сам и кому он может доверять, будь то другой человек, группа и Бог, как его понимает выздоравливающий. В любом случае он больше не одинок в своих страхах и отчаянии. В любом случае ему уже нет необходимости выстаивать с миром один на один и поддерживать иллюзию того, что он все может сам. И это начало освобождения, возвращения к людям, поиска себя и своего места в мире. (В противоположность поиску подходящего иллюзорного мира для себя).

Сегодня я вижу две основные линии дальнейшей психотерапевтической работы с наркотически зависимыми пациентами. (Я не касаюсь сейчас рекомендаций по выздоровлению, связанных только с Программой 12 шагов, скорее хочу поговорить о психотерапевтической помощи, необходимой для успешного продвижения в той же Программе).

Первая связана с изменением образа себя наркомана, самопринятием, избавлением непереносимых чувств вины и стыда, мешающим установлению здоровых, то есть взаимоподдерживающих отношений с окружающими людьми и с самим собой, возможностью безопасного самораскрытия, предъявлением своих истинных переживаний. (Хочу оговориться, что речь идет о возвращении чувствам вины и стыда их здоровой функции регулятора поведения человека, а не о том, чтобы работать над исключением их из переживаний химически зависимого человека. Здоровые чувства вины и стыда это сигналы нарушения границ своих собственных или других людей, переживание того, что я делаю нечто, не согласующееся с моими внутренними нормами и правилами, что приводит к потере самоуважения и собственной целостности. Болезненные, мешающие жизни и выздоровлению чувства вины и стыда связаны с устойчивыми, хроническими переживаниями собственной «плохости», никчемности, «конченности», уверенностью химически зависимого, что с ним что-то в корне не так, что его личность ущербна, недостойна человеческого отношения, что все его поступки глубоко отвратительны, им нет оправдания, он заслуживает самого сурового наказания). Здесь необходима терапевтическая группа, которая даст обратную связь о своем восприятии человека, чувствах к нему, ответит на вопрос наркомана, «какой я?», даст возможность получить реалистический взгляд на себя со стороны, который при желании и в результате собственной внутренней работы и поддержки терапевта наркоман сможет «сделать своим», что естественным образом приведет к постепенному изменению прежнего образа себя.

Для восстановления самопринятия так же необходима проработка чувства вины перед другими, пересмотр своих ценностей, принятие того, что является действительно значимым и отвержение навязанных извне интроектов, проработка отношений с авторитетными фигурами из прошлого и настоящего, чьи «съеденные, не жуя» взгляды и требования мешают чувствовать себя свободным от обязательств жить так, каким хочешь, принятие ответственности за поступки, нарушающие собственные нравственные запреты и нормы, приведшие к потерям для близких, и возмещение ущерба там, где это возможно в любой форме, будь то материальные ценности или искреннее раскаяние, что позволит восстановить собственное душевное равновесие и ценность. Возмещая ущерб за причиненные лишения в соответствии с собственным нравственным законом, человек естественным образом освобождается от чувства вины, которое в данном случае является внутренним регулятором поведения, инструментом сохранением целостности переживания себя как личности, способом установления собственных границ и проявлением уважения к границам других людей. Здесь так же необходима группа, так как для наркомана особенно проблематичным являются угроза собственного унижения и переживания вины как свидетельства собственной «плохости».

Чувство вины может быть очень сильным и непереносимым, вплоть до переживания себя как недостойного любого человеческого участия, самоуничижения и беспомощности. И здесь чрезвычайно важна обратная связь от группы, в которой неожиданно для себя человек обнаруживает заботу, уважение, восхищение его мужеством, сожаления о совершенных поступках, а главное прощение от тех членов группы, по отношению к которым, те действия, о которых наркоман рассказывал, могли выглядеть как аналог агрессии, пережитой ими в жизни от своих реальных партнеров, и более того, у рассказчика появляется возможность прямо сейчас, когда это происходит, что-то сделать для этих членов группы, как-то помочь им пережить боль, вызванную его рассказом и собственными переживаниями. Наркоман получает опыт того, что слабость, которую он ранее считал достойной презрения и отделяющей его от других, на самом деле является силой, проявлением достоинства, вызывает тепло, принятие, чувство близости к людям, в чем он всегда так нуждался, и отсутствие которого компенсировал наркотиком, дающим чувство ложного превосходства.

Ну, и, разумеется, каждый раз, когда наркоман говорит о какой-то своей проблеме, он убеждается, во-первых, что он не одинок, другие переживали такие же трудности, и, во-вторых, что он не исключителен, он просто один из многих и имеет права ровно на столько же любви и ненависти, как и другие, не меньше, но и не больше.

Проработке токсичной, то есть парализующей, лишающей сил и мотивации на выздоровление, вины помогает и «разделение» человека и болезни, действий, за которые человек сейчас может отвечать и тех, за которые он не может нести ответственность, так как они были совершены в измененном состоянии сознания, а, значит, «не совсем его». Это разделение очень условно и является скорее приемом в работе, поскольку дальнейшее возмещение вреда, нанесенного употреблением другим людям имеет отношение именно к поведению в период употребления и, безусловно, те поступки совершал тот же самый человек, который сейчас выздоравливает и глубоко сожалеет о них. Тем не менее, это дает возможность помочь в освобождении от токсичной вины пониманием того, что наркоман не ответственен за проявления своей болезни, имеющей свои законы, не подвластные контролю наркомана, перед которой он бессилен, но ответственен за свое выздоровление, которое предполагает осознавание разрушительного влияния болезни и естественным образом возникающее желание сделать что-то реальное для тех, кому наркоман причинил боль.

Самопринятию мешают и чувства неуверенности в себе, недоверия к людям, опыт бессилия и беспомощности перед наркотиком, отсутствия действенной помощи и сама внутренняя неспособность о ней просить и ее принимать. Группа дает уникальный опыт поддержки таких же, как и он, людей, прошедших через то же отчаяние и одиночество в своей болезни, признавших себя неспособными справиться с ней в одиночку и объединяющимися для того, чтобы быть «чистыми». Признав свое поражение перед наркотиком, бессилие перед чем-то внешним, что оказывается сильнее самого наркомана, сделав первый шаг в сторону самораскрытия и незащищенности перед другими, человек оказывается способным принять помощь от членов группы, таких же, как и он, приобретает опыт поддержки и заботы о себе со стороны других и сам учится выходить из своей «скорлупы», неожиданно группа дает осознание того, что одиночество или близость на самом деле вопрос личного выбора.

Второе направление работы — социальная адаптация в самом широком смысле. Она включает следующие моменты.

Овладение принципом «жить сегодняшним днем, здесь-и-теперь», который учит получать удовольствие от настоящего момента, не мучить себя сожалениями о прошлом или тревогами о будущем, просто в данный момент сделать все от себя зависящее для более полного и содержательного проживания текущего дня, оставаясь «чистым».

Понимание сути собственного конфликта с миром, его обусловленности обстоятельствами и личностными особенностями. В чем мир так сильно фрустрирует, какие потребности остаются неудовлетворенными. Сознавание своих реальных возможностей и положения в группе, выход из конфликта хочу — могу, хочу — имею.

Обучение новым, более продуктивным способам взаимодействия с самим собой, своими чувствами, желаниями и с окружающими людьми, развитие способности к эмпатии и благодарности, удерживанию своей позиции и проявлению уважения к обоснованным требованиям партнера.

Приобретение опыта жизни и взаимодействия в группе на условиях равенства ее членов, способности отсрочивать удовлетворение своих потребностей, когда это необходимо.

Понимание своих потребностей, чего ты сам хочешь от мира и что ты готов для этого сделать, каков будет твой вклад, труд за обретение желаемого.

Сознавание собственного одиночества и схожести этих переживаний у разных людей. Способность быть одному, не обобщая свое положение в данный момент до глобальных масштабов с погружением в жалость к себе и беспомощность. Выработка собственных способов выхода из состояния, когда оно становится тягостным и грозит срывом: обращение за помощью и поддержкой, просто обращение к друзьям, в самом широком смысле — поддержание и использование теплых отношений с людьми для самоподдержки, сознавание своих способов отвергать помощь, когда ее предлагают, и чувствовать себя несчастным, личные выгоды такого поведения и опасность его для сохранения трезвости. Необходимо научиться переживать потери и расставания, не заглушая в себе боль искусственными способами, а принять их как часть этой жизни, нечто, с чем можно справиться, если не замыкаться в себе и быть готовым попросить о помощи. Опыт таких отношений, начавшийся в группе, постепенно учит доверяться людям, искать опору сначала в них, а потом и в себе самом.

Важнейшим моментом психотерапии наркотической зависимости является построение плана будущего, сознавание того, зачем наркоману нужна трезвость, что он станет делать, когда перестанет принимать наркотики, к чему приложит свои силы, в чем будет черпать удовлетворение, что поможет ему сделать свою жизнь осмысленной, что станет для него результатами, которые он сможет ощутить как продукт своей деятельности, свой вклад в жизнь.

Я не слышала, чтобы наркоман переставал употреблять ради своих близких или вообще ради кого-то еще. Психологическая работа в группе направлена на то, чтобы человек понял: больше, чем ему самому, его жизнь никому не может быть нужна. И второе. Его жизнь нужна тем, кто сейчас находится рядом с ним, и именно поэтому он сейчас среди них и трезв. Вся та боль, которую переживали его близкие не заставила его отказаться от употребления, всю свою вину, порожденную их страданиями, он заглушал наркотиками. Его собственные желания и потребности всегда оказывались на первом месте, подпитанные ложным превосходством и умелыми самооправданиями вместе с обвинениями других, а облегчение и радость, которые испытывали близкие, когда он пытался не употреблять, не воодушевляли наркомана на окончательное прекращение приема наркотиков, скорее вызывали раздражение и гнев из-за ущемления его интересов.

Я думаю, что можно говорить о возможности положительного прогноза и устойчивости результата лечения, когда в результате работы наркоману станет достаточной наградой за его неупотребление радость тех, кто больше не мучается рядом с ним, когда наркоман сможет эмпатически воспринять эту радость и пережить как свою собственную, как нечто приятно, явившееся результатом его собственных действий, как восстановление «теплообмена» между ним и жизнью вокруг. Поэтому особенно важна работа в группе, где наркоман учится сопереживать, обнаруживает, что чужая боль отзывается в нем болью, а чужая радость — радостью, учится принимать тепло и помощь от других, узнает, что многое может дать сам.

Еще хочется сказать об основе программы о необходимости признания, что есть сила, более могущественная, чем наркоман, способная привести его к выздоровлению. Обоснование существования этой силы не нуждается в привлечении фигуры Бога. Когда наркоман признает, что он болен и наркотик сильнее его, он тем самым признает, что есть в мире нечто, способное овладеть им и погубить. Нечто, над, чем он не властен. По мере продолжения периода трезвости на каждый следующий день, наркоман оказывается перед тем, чего он от себя не ожидал, перед чудом собственной «чистоты», и это дает основание предположить, что помимо наркотика, который сильнее его и убивает, может быть что-то, тоже более сильное, чем сам наркоман, но «оно» помогает выздоравливать.

На самом деле, это чудо — группа выздоравливающих наркоманов, в которой постепенно меняется сама личность больного человека и болезнь перестает владеть им безраздельно. На психологическом уровне, я думаю, речь идет о потребности любого зависимого человека быть с кем-то, кто спасет и утешит, кто больше его самого и сильнее, кто не покинет, и будет любить вечно. Любить и прощать, помогать и верить в него. Это потребность найти нечто большее, чем ты сам. Именно эту базовую потребность удовлетворяет идея о Боге, как мы его понимаем. Это основа и сердце программы выздоровления, обретение своеобразной опоры в своей слабости и одиночестве, обращение к той части личности наркомана и любого зависимого, которая прячется под слоем защит, под ложным чувством превосходства и независимости, под стремлением получать все и сразу независимо ни от чего и ни от кого. Этот шаг возможен после признания себя больным и беспомощным перед болезнью, то есть готовым смириться и отдаться на волю того, кто сильнее и готов сейчас помочь.

Все вышесказанное ни в коем случае не избавляет от собственной ответственности за свое выздоровление, поэтому в терапевтической работе постоянно делается акцент на то, что Программа помогает и Сила спасает только тогда, когда ты сам прикладываешь огромные усилия и делаешь то, что необходимо. Обещая свое покровительство, выбор поступать так или иначе, Сила оставляет за самим наркоманом, отныне он сам отвечает за свою жизнь, она лишь поддерживает его в стремлении к жизни, помогая делать то, что необходимо, но ничего не делает вместо него, не награждает и не наказывает, а указывает направление движения, ставя перед человеком жизненные задачи, решая которые наркоман выздоравливает. Как я уже говорила, выздоровление требует больших усилий и мужества, так как впервые человек вместо того, чтобы отворачиваться от своих проблем, должен искать пути их решения, действуя постоянно и целенаправленно. А именно этого опыта у наркомана было очень мало или не было вовсе.

Наркомания — это болезнь общества, а не только его отдельных членов, болезнь семьи и вообще – болезнь отношений. Не даром наркоманы причинами своего употребления (даже не находясь в «ломках») называют, прежде всего, чувства одиночества, неуверенности и страха. Поэтому очень важна работа с семьей наркомана и с его близкими, перестройка всех его социальных связей.

Сколько бы лет не было наркоману, пришедшему лечиться, его психологическим возрастом считается возраст начала употребления наркотиков. Обычно это подростковый возраст, когда происходит формирование личности человека, происходит процесс личностной идентификации и вопрос «Кто я?» звучит напряженнее вопроса «Какой я?», пробуются новые способы взаимодействия с окружающими, идет перестройка всего внутреннего мира подростка. Трудно переоценить значение чуткости и поддержки от взрослого в этот период. Можно предположить, что будущий наркоман не справился с внутренними и внешними изменениями в своей жизни, не нашел для себя «экологическую нишу» необходимой ему помощи и поддержки, и вынужден был искать любые пути, чтобы справиться с собственной растерянностью и болью. Кстати, именно поэтому наркоманы требуют так много поддержки от группы и терапевта, им надо «добрать» любви и заботы, решиться снова вступить в контакт с миром и просить оттуда помощи, несмотря на все предыдущие разочарования и обиды.

Помимо всего, что уже было сказано о необходимости и влияния группы, хочется сказать еще несколько слов о роли сообщества анонимных наркоманов в выздоровлении. Химической зависимости как проявлению пограничной личностной организации свойственна диффузная идентичность, нечеткость понимания того, кто же я на самом деле, где моя группа людей, с кем бы я мог идентифицироваться. Тем более, что наркоман остается навсегда расщепленным на себя-патологически зависимого и себя-нормального. В каком-то смысле он действительно не такой, как все, в чем-то исключительный, и для сохранения трезвости нельзя забывать, что ты по-прежнему наркоман, что именно с тобой происходили все эти ужасные вещи, хотя и не употребляешь уже давно и ведешь полноценную жизнь, как многие другие люди. То есть необходимо сохранять идентификацию и с наркоманом, а со временем это может оказаться сложно, так как начинают работать социальные стереотипы уничижительного, пренебрежительного отношения к химически зависимым людям, особенно к наркоманам, что, естественно, неприятно. Кроме того, идентификация с наркоманом – это соотнесение себя с человеком, употребляющим вещества и испытывающим к ним непреодолимое влечение, а это просто опасно. Анонимное сообщество дает возможность формированию новой идентичности, не противоречивой по своей сути – выздоравливающего наркомана, среди таких же выздоравливающих, чья жизнь принципиально отличается от того, что происходило раньше, наполнена надеждой и смыслом.

Для психотерапевта существует большая опасность поддаться жалости к наркоманам, отношению к ним как к брошенным детям и переоценка собственных возможностей, перекладывание ответственности за их выздоровление на качество своей работы, а конечном счете на себя. В этом случае терапевт попадает в ловушку «спасательства» или созависимости, которое уже безуспешно пробовали близкие наркомана, и которое, мало того, разрушило их собственную жизнь, подчиняя все контролю за употребляющим членом семьи, но и просто не давало самому наркоману «озаботиться» своими проблемами, прежде всего употреблением веществ. Поступая так же, терапевт «начинает выздоравливать вместо» наркомана, постоянно «кормя» его своими идеями и своей инициативой, что разрушает собственную мотивацию зависимого и повторяет ту систему отношений, которая уже и так была у него всегда. Психотерапевт так же, как и близкие наркомана, не может контролировать его жизнь, чувства, поведение и выздоровление. Для психотерапевта такая позиция чревата разочарованием, шантажом, самообесцениванием, непомерной ответственностью и проигрышем: наркоман, только почувствовав, что кто-то готов отвечать за его жизнь или выход из срыва, не замедлит этим воспользоваться, снова сыграть жертву, используя это как повод для возобновления употребления.

Со стороны наркомана возможна манипуляция своей болезнью как избегание включенности в социальную среду, уход с работы, бросание учебы, самоизоляция. Это путь обратно в одиночество, бессмысленность своего существования, а значит в болезнь. В таких случаях речь может идти о неуверенности, страхе перед самой трезвой жизнью, которые обязательно должны прорабатываться.

Как я уже говорила, в работе наркоманы, как и все зависимые, нуждаются в большом количестве поддержки, принятия, тепла. Это требует очень большого напряжения от терапевта, особенно если идет работа с группой, может истощать и опустошать самого терапевта. Ресурсом здесь прежде всего является сама группа. На самом деле фигура терапевта далеко не самая важная в группе химически зависимых. Каждому члену группы важнее поддержка того, кто его понимает, с кем он может поделиться своими переживаниями, кто может ему помочь, дать просто конкретный совет, рассказать как это было с ним, с кем он может обнаружить свою схожесть в противовес изоляции, которую наркоман обычно ощущает среди здоровых, снова пережить свое «неодиночество». Все это лучше обеспечивают не психолог-ведущий, а участники группы. Здесь нет смысла «тянуть одеяло на себя». Если, тем не менее, основная работа ведется психологом, который потом чувствует себя совершенно «высосанным», для меня это больше о личных проблемах психолога с его зависимостями. Сама ситуация не предполагает такой включенности и самоистощения ведущего. Разумеется, это легче сказать, чем сделать, особенно, если предположить, что большинство событий происходит не просто так, и что сам факт работы именно с этой группой клиентов, страдающих тяжелой и разрушительной формой зависимости, чрезвычайно трудно поддающейся лечению, требующей много душевных сил и любви, поддержания собственной устойчивости и способности находить и использовать ресурсы своей жизни, сам факт работы именно с этими людьми, не случаен. Я желаю себе и всем, работающим с химически зависимыми пациентами, терпения и любви.

Сидорова Татьяна | Болезнь одиночества

Существует множество подходов к лечению химической зависимости, от бихевиоральных до использования разнообразных гипнотических воздействий. Все они оказываются эффективными в той или иной степени и с теми или иными пациентами, при этом многие пациенты так и не прекращают употреблять химические вещества, что приводит к их гибели. Такой явный неуспех лечения заставляет задуматься над тем, что же все-таки помогает выздоравливающим, и, как это ни печально, над ограниченностью возможностей психотерапии в помощи таким людям.

Любопытно, что среди специалистов существует много противоречий и непримиримости в отстаивании своих взглядов на проблему как единственно верных, что немало затрудняет сотрудничество между ними и возможный обмен информацией, которые были бы полезны тем же пациентам, о благе которых они пекутся. Можно предположить, что напряженность отношений внутри врачей, психологов, социальных работников, связанных с реабилитацией зависимых пациентов, отражает напряженность самой проблемы, трудности ее решения и те сильные, часто амбивалентные, чувства, которые возникают в контакте с самими зависимыми людьми.

Разнообразие подходов к лечению химической зависимости отражает так же многофакторность ее происхождения, невозможность надежного прогноза возникновения именно химической зависимости у одного человека и отсутствие ее в таких же условиях у другого, (особенно, если обе личности похожи по своей структуре), а так же попытки выстраивать теории лечения в зависимости от предполагаемых причин возникновения болезни, стремясь прежде всего к устранению этих причин.

В чем более или менее сходятся все специалисты, связанные с лечением зависимости, так это в том, что она, зависимость, с трудом поддается лечению, что пациенты обладают определенными специфическими личностными чертами (им трудно выдерживать любое напряжение и контролировать свои эмоциональные реакции, у них отсутствуют значимые, надежные, поддерживающие социальные контакты, их самооценка крайне неустойчива или занижена, они слабо владеют навыками заботы о себе), и что длительные стратегии лечения включают установление отношений доверия и сотрудничества с пациентом, усиление мотивации на лечение, работу с ресурсами пациента, определение препятствий для достижения целей, работу с самооценкой, обучение контролю за внутренним состоянием и достижению внутреннего комфорта, работу с семьей пациента, развитие новых привычек и поведения, способствующих психологическому взрослению пациента.

В настоящее время продолжаются обсуждаться, особенно в психоаналитическом подходе, вопросы происхождения зависимости и возможности изменения личности зависимого человека (существует ли специфическая личностная организация способствующая развитию именно химической зависимости, являются ли личностные особенности наркоманов и алкоголиков причиной или следствием злоупотребления химическими веществами, является ли прекращение употребления веществ обязательным для начала терапии, какие формы терапии, групповые или индивидуальные, наиболее эффективны, какие факторы являются определяющими для успешного лечения, является ли ранняя психологическая травматизация личности причиной развития зависимости. Последний вопрос вызывает особенно бурные обсуждения, поскольку многие пациенты, пристрастившиеся к химическим веществам, никак не «тянут» на посттравматические расстройства).

На сегодняшний день наиболее эффективными в лечении химической зависимости оказывается реабилитационный подход, основанный на 12-ти шаговой  Программе выздоровления Анонимных Алкоголиков и Наркоманов (АА и АН).

Этот подход дает надежные ресурсы для устойчивой трезвости и полноценной социальной жизни, считает химическую зависимость самостоятельны, первичным заболеванием, основан на групповой терапии и носит феноменологический характер: в связи с тем, что мы не можем проследить и учесть все факторы, приводящие пациента к употреблению, мы воздействуем не на причины болезни, а на ее последствия, которые проявляются в настоящее время.

У начинающих реабилитацию химически зависимых пациентов приблизительно похожий «старт»: низкая мотивация на лечение, отрицание своей ответственности за происходящее с ним, отрицание наличия у него заболевания, лживость, манипулирование собой и окружением с целью продолжения употребления, подавленность или неуправляемость эмоций, невыносимость любого напряжения, неспособность к целенаправленной деятельности, то есть отчетливо сниженные самоконтроль и саморегуляция, неразличимость или несформированность потребностей, кроме влечения к веществу. Все эти «прелести» сильно затрудняют терапевтическую работу с пациентом, поэтому первое, на что обращают свои усилия специалисты феноменологического подхода — это прекращение пациентом употребления любых веществ, изменяющих сознание,  воздействие на специфические защитные механизмы, сформированные болезнью с целью их частичного осознавания, принятие на себя хотя бы минимальной ответственности за свое состояние, обучение элементарным навыкам заботы о себе, то есть получение для себя эмоциональной поддержки, «используя» для этого лечебный персонал и других пациентов, ознакомление и овладение простыми приемами самоконтроля над своим состояниям и способам обращения с тягой. Все эти групповые мероприятия, проходящие в реабилитационном центре, называются «работа с болезнью» и являются первой необходимостью для пациента. Только усилив сознавание происходящего с ним, присвоение себе своих неудач и успехов, возможно «подогреть» мотивацию пациента на лечение, то есть мотивацию к полному отказу от химических веществ, контролирующих, разрушающих жизнь и личность человека. Таким образом, основная идея лечения — принятие на себя ответственности за происходящее, за необходимые изменения в жизни, за свою трезвость, психологическое взросление, а это возможно только тогда, когда пациент находится в ясном сознании и уже обретает способность различать и удерживать свои внутренние импульсы к употреблению.

Именно поэтому химическую зависимость полезно рассматривать как единое заболевание, для которого не столь важно, какими веществами злоупотреблял пациент. Только по достижении устойчивой полной трезвости значимыми для реабилитации становятся личностные различия между наркоманами и алкоголиками, до этого времени наиболее важна работа с защитными механизмами болезни, прежде всего с отрицанием, а эти механизмы практически одинаковые у всех химически зависимых людей.

В дальнейшем различия между наркоманами и алкоголиками становятся более заметны. Прежде всего, отличаются степень личностной зрелости, социального статуса, сформированности устойчивой ценностной системы. Алкоголик попадает на лечение в достаточно зрелом возрасте, у него уже были «наработаны» и разрушены болезнью и социальный статус, и личностные ценности, и способность сотрудничать, и значимые отношения. Восстановление всего, а так же угроза смерти от алкоголя, может являться основой для мотивации лечиться. У наркомана, просто в силу его, как правило,  более молодого возраста и меньшего жизненного опыта, надо еще только сформировать ценности более значимые, чем ценность удовольствия и избегания напряжения, на которые он мог бы в дальнейшем опираться. Часто можно услышать, что наркоманы не боятся смерти. Это не совсем верно. В большинстве случаев они просто не очень понимают, зачем им жить и какова ценность этой жизни.

Алкоголик чаще всего «невротик» (или пациент с пограничной личностной организацией, оральной или симбиотической), боящийся одиночества, обиженный и непонятый, при этом мучающийся от чувства вины перед близкими, избегающий переживания и выражения агрессии в любых формах,  для которого группа, общность с другими людьми имеет значительную ценность. Он готов воспринимать ведущего как авторитетную фигуру, знающую, «что надо делать», реагирующий страхом и виной, когда его внимание привлекают к его собственным переживаниям, или когда ситуация требует предъявления и отстаивания себя. Найт (1937) подразделил алкоголиков на две группы с различным прогнозом. У одних преобладает пассивно-зависимое поведение, употребление алкоголя как проявление слияния и выражение в этом потребности в детско-родительском контакте, в безопасности, любви, безграничной заботе, проявление беспомощности и неспособности позаботься о себе. У других преобладают упорство и склонность к доминированию, компульсивность, готовность отстаивать свою точку зрения, навыки заботы о себе менее нарушены. Однако, и тех, и других объединяет блокирование выражения своих чувств, особенно негативных, и алкоголь помогает высвободить именно эти подавляемые чувства, более уверенно заявлять о себе и отстаивать себя, помогает как-то восстановить личностные границы и обрести некоторую уверенность в себе.

Наркоман гораздо более «нарциссичен» по свое личностной организации, не выносит контроля над собой, постоянно находится в отношениях конкуренции с окружающим миром, что приводит его к изоляции, страху и неуверенности, постоянному ожиданию нападения и унижения, формированию агрессивных защит, для него наркотик – это скорее путь к другим, таким же, как и он, и одновременно избегание контакта с ними, бегство в самодостаточность, счастливое всемогущее отчуждение, «ненуждаемость» ни в ком, ни в чьей помощи.

Между наркоманами и алкоголиками существуют различия и в тех основных  психологических фрустрированных потребностях, которые удовлетворяются с помощью химических веществ. Поскольку большинство химически зависимых пациентов имеют пограничную личностную организацию, основная фрустрированная потребность у них сходная – безопасность, выживание во враждебном мире. Однако, «решают» наркоманы и алкоголики ее по разному. Алкоголику вещество помогает обеспечить себе безопасность через близость, присоединение к другим людям, наркоману – через фактическое принуждение окружающих  принять его индивидуальность, подтвердить его ценность и значимость для других как отдельной самостоятельной личности. Беда в том, что эта индивидуальность утверждается путем демонстрации и искусственном поддержании своей наиболее патологической и разрушительной части, действующей с помощью всемогущего контроля, который дает власть не только над окружающими людьми, втянутыми в манипуляции наркомана с целью поддержания употребления и собственной безответственности за его разрушительные последствия, но, что еще важнее, контроль дает власть и свободу манипулирования собственными чувствами и состояниями, не вступая при этом в контакт с окружающим миром, ничего не меняя ни в нем, ни в себе.

На первых этапах употребления алкоголь сближает, наркотик – помогает погрузиться в себя и обесценить происходящее вокруг, сделать его «ненужным», «незначимым», таким способом удовлетворяются основные потребности алкоголика и наркомана, обеспечивая существование иллюзии близости для алкоголика и иллюзии контроля и самодостаточности у наркомана. Однако, оба полюса описывают состояние несвободы человека, употребляющего ПАВ, и приводят к одному и тому же результату – одиночеству, отчужденности от людей и мира вокруг, от самого себя, замену контакта с другим человеком контактом с ПАВ.

Поэтому и ту, и другую зависимость называют болезнью одиночества. Со временем личностные особенности стираются, на первый план выходят особенности болезни, которая  постепенно «съедает» личность, делая употребляющих людей похожими друг на друга. С алкоголиками это происходит чуть медленнее в силу особенностей самого вещества — алкоголя, наркотик на человека действует более разрушительно.

Личность и болезнь переплетаются очень тесно. Сначала личность «использует» вещество, то есть болезнь, для удовлетворения своих потребностей суррогатным, зато безопасным, «бесконтактным» с человеком, способом, потом болезнь использует личность для своего развития и существования. Кроме того, болезнь вырабатывает свои защитные механизмы, обслуживающие прежде всего употребление, которые личность начинает использовать вместо существовавших у него ранее, более разнообразных, гибких, и часто более зрелых защит, способствующих хорошей адаптации в жизни, поскольку основной потребностью становится не развитие и деятельность, а употребление.

Таким образом, алкоголик пьет, чтобы, наконец, стать как все, облегчить себе присоединение к другим людям, наркоман употребляет, чтобы подчеркнуть свою независимость, а для этого ему надо научиться игнорировать других людей, их потребности и свою потребность в близости с ними, потому что именно близость, интимность представляет для наркомана главную проблему. Игнорирование других людей спасает от страха перед ними, обеспечивая себе безопасность через отчуждение.

Если для выздоравливающего алкоголика первой личностной задачей становится поддержание своих границ и своей индивидуальности в группе и использование ее для поддержки, то для наркомана как раз наоборот – обретение ценности совместности, смягчение своих границ, осознавание и принятие своей нуждаемости в помощи, и  ее принятие  от другого человека.

Вообще, вопрос о том, что можно считать результатом лечения, является одним из наиболее сложным и несогласованным среди врачей, психологов, психотерапевтов. Могу сказать, что для меня первым результатом становится способность оставаться трезвым и выдерживать напряжение, связанное с осознаванием потерь от употребления и принятием на себя ответственности за поддержание и укрепление своей трезвости. Более отдаленным результатом для меня является  способность пациента самому отвечать за происходящее в своей жизни, устанавливать поддерживающие межличностные контакты и продуктивно трудиться, а конечном итоге – просто получать удовольствие от жизни, как она есть.

После всего сказанного понятно, почему групповая терапия оказывается более эффективной в лечении химически зависимых пациентов. Именно группа предоставляет необходимую поддержку таких же, как и сам выздоравливающий, позволяет обмениваться опытом трезвости, позволяет обрести новую идентичность выздоравливающего, взамен утерянной «алкогольной» и «наркоманской», становится той средой, которая обучает новым навыкам общения, соотнесения своих потребностей и желаний с потребностями и желаниями других людей, восстановление ценностей отношений с другими людьми и сознавание собственной значимости в контакте с ними.

Работая с химически зависимыми пациентами я, как и многие другие, не избежала соблазна как-то «классифицировать» их, в частности в зависимости от мотива начала употребления. Скорее всего, эти попытки есть проявление моего собственного бессилия перед болезнью, которая не поддается ничьему контролю и вынуждает снова и снова переживать ограниченность своих возможностей помочь людям, которым угрожает гибель. И все-таки мне хочется поделиться своими наблюдениями.

Почему они начинают употреблять химические вещества.

«С жиру», у них «все есть».

  1. Пассивные, скучающие, они сами не проявляют инициативы в поиске себе занятий, наркотик попадается им случайно и оказывается средством от скуки и безделья. Самый плохой прогноз для выздоровления. Нет собственной энергии, интереса, пассивно-оральный тип.

  2. Активно ищущие возбуждающих факторов, инициативные, деятельные, наркотик – новое острое ощущение. Прогноз хороший, если удалось найти себе увлекательное занятие в трезвости и человек научился управляться со своим возбуждением, отсрочивая удовлетворение потребности. В жизни ищут другого стимулятора. «Идут до конца» и в выздоровлении, и в употреблении. Хуже всего «возвращаются» после срыва.

«С недостатка», обделенные тем, что есть у других.

  1. Наркотик – средство справиться с завистью, стыдом, чувством неполноценности, стать таким, же, как другие, даже лучше, одержать победу над теми, на кого проецировалось чувство  превосходства. Выздоравливают трудно, так как, прежде всего, сталкиваются с чувством неполноценности и старыми механизмами его компенсации, которые уже один раз оказались неэффективны, а новых еще нет. Приходится долго выдерживать напряжение низкой самооценки, страха, стыда.

  2. «Реактивные». Наркотик – средство справиться с непереносимыми отрицательными эмоциями, которые возникают в ситуации беспомощности, неспособности изменить ситуацию  так, чтобы она улучшилась, и в ней стало бы возможно жить. Успех этих в выздоровлении зависит от преморбида, времени употребления, а так прогноз хороший, если удалось выйти из психотравмирующей ситуации.

Далеко не последнее значение имеют преморбид, время употребления, употребляемое вещество, дозы.

В заключение этой небольшой статьи я хочу поделиться некоторыми соображениями о том, почему вреди специалистов, имеющих дело с химически зависимыми людьми, так много несогласованности, противоречий и конкуренции (не побоюсь этого слова).

Реабилитационные программы, в основе которых лежит 12 шаговый подход, основываются на добровольном, сознательном решении пациента прекратить употребление химических веществ и принятии им на себя ответственности за свое выздоровление и за всю свою дальнейшую жизнь. Пациента не «лечат» в медицинском смысле этого слова, то есть он не является объектом воздействия компетентного эксперта, который точно знает, что ему, пациенту, надо, как этого достичь и осуществляет это воздействие, гарантируя результат в случае подчинения пациента инструкциям и действиям этого эксперта. Эта позиция характерна для любого медицинского вмешательства, предполагает дистанцирование от пациента, его пассивность, выполнение рекомендаций компетентного специалиста, который знает про пациента гораздо больше, чем сам пациент, по крайней мере, в области его «болезни», берет на себя ответственность за само лечение и его результат. И эта позиция доверия врачу, его знаниям, опыту, рекомендациям, требованиям, его «всемогуществу» в своей области по сравнению с ограниченностью знаний и возможностями пациента помочь себе самому в своей болезни, совершенно оправдана, но только не в области лечения химической зависимости, именно потому, что эта болезнь касается не только физического тела пациента, но и его личности, а изменения личности невозможно четко спланировать, «прописать» как лекарство, они предполагают духовное развитие самого пациента, которое может состояться только в условиях свободы и ответственности. И в этом важнейшее расхождение врачебной установки на лечение и психологической на изменение и развитие личности пациента. Все, кто работает в этой области, так, или иначе, сталкиваются с невозможностью помочь, с провалом всех лечебных мероприятий, с обесцениванием своей работы, с гневом и разочарованием, с болью и расставанием, часто с гибелью своих пациентов, со всем тем, что называется словом бессилие. Врачи принимают свое бессилие с большим трудом, и чем более всемогущим, то есть компетентным, уверенным чувствует себя врач, тем более жестко он пытается отстоять свой, медицинский взгляд на проблему зависимости. Сегодня  я думаю, что именно это бессилие в сочетании с медицинским мышлением толкает на поиски и разработку все новых препаратов для лечения химически зависимых пациентов. Дело хорошее и нужное, но не решающее проблемы…

Чувство бессилия  — обычное переживание в контакте с зависимым человеком, оно рождается из невозможности контролировать употребление веществ и совместить их с нормальной жизнью, из бесполезных попыток «спасти» пациента помимо его желания, из столкновения с  ограниченностью своих возможностей помочь. Оно свойственно как самому пациенту, так и тем, кто участвует в его реабилитации, более того, пациент старается всячески избежать этого переживания (сама реабилитация предполагает столкновение со своим бессилием перед химическим веществом, то есть невозможность контроля над употреблением, «социально приемлимого» употребления) вынуждая своим поведением чувствовать бессилие терапевта. Таким образом, пациент избавляется от неприятных переживаний, фрустрируя терапевта, или врача, в попытках его «спасти». И в этой точке взаимодействия с пациентом есть большая опасность вступить с ним в конкуренцию за его собственную жизнь, то есть развить деятельность, демонстрирующую способности терапевта или врача помогать, чтобы самому избежать переживания этого самого бессилия. Провокация конкуренции – это еще один характерный способ взаимодействия пациентов друг с другом и с теми, кто их «лечит». Точно так же, как пациенты «сплавляют» свое бессилие терапевтам, они сопротивляются лечению, провоцируя конкуренцию между специалистами за то, кто является лучшим терапевтом, и кто умеет «лучше лечить». Соответственно те врачи, психологи, консультанты, которые белее склонны к конкуренции и  менее готовы признавать свою человеческую ограниченность, будут испытывать большие трудности в работе с химически зависимыми людьми, больше конфликтовать и меньше сотрудничать друг с другом, отстаивая незыблемость своего частного взгляда на лечение, что является отражением происходящего с самими пациентами, и тем самым пересечением наших собственных проблем с проблемами клиента, которое становится наиболее частым препятствием  к  успешной терапии вообще.

Статья была закончена вчера, а сегодня позвонил бывший пациент сказать, что у него все хорошо и его ежемесячный звонок мне – необходимая «составляющая выздоровления». Нечастый, согревающий и укрепляющий надежду знак благодарности от выздоравливающего наркомана. То, что я пишу об этом – проявление «всемогущества» или простой человеческой радости от удачи?

Сидорова Татьяна | Зависимость – проявление личностной структуры

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Кого мы называем зависимым?

Человек не может чувствовать себя хорошо без объекта зависимости, постоянно нуждается в нем. Любая угроза стабильности зависимым отношениям им переживается как катастрофа, сопровождается сильнейшей тревогой, вплоть до разрушения нормального функционирования. Чувства, возникающие при угрозе отделения от зависимого поведения, прекращения его, так интенсивны, что грозят разрушить социальную деятельность, значимые устойчивые контакты с окружением, вызвать соматизацию, спровоцировать необдуманное, неконтролируемое поведение, часто опасное для жизни самого человека или его близких. Эти сильные чувства могут привести к полному внутреннему хаосу, который переживается как угроза неминуемой гибели личности и полному бессилию что-либо с этим сделать, как-то себе помочь.

Человек использует разные стратегии избегания противоречий с объектом зависимости, как угрозы этим отношениям. Таких стратегий две: зависимость и контрзависимость. Естественно, что психика всячески сопротивляется таким переживаниям и стремится «держать их под контролем» с помощью зависимого поведения. Таким образом, само зависимое поведение становится привычным, автоматическим, неосознаваемым защитным механизмом личности от мощных аффектов гнева, ужаса, одиночества. Часто это поведение принимает такие формы, которые сами по себе достаточно «вредны» для личности, способны нанести не меньший ущерб, чем даже само повторение травмы отделения. Таковы химические зависимости, зависимость от азартных игр, продолжительные отношения с унижающими, жестокими партнерами.

Зависимость формируется в ответ на фрустрацию отвержением или его угрозой в тот период, когда у ребенка еще недостаточно собственных ресурсов для самостоятельности и угроза разрыва со значимым взрослым несет витальную угрозу. В дальнейшем ребенок развивает и закрепляет такие формы поведения, которые помогают ему избегать того ужаса, гнева, страха, которые он пережил в момент травмы. Это либо «прилипающее, угодливое» поведение, которое мы собственно и называем зависимым, направленное на сохранение лояльности партнера любой ценой, либо отчужденное, настороженное с оттенком враждебности поведение, которое называют контрзависимым, и направлено оно на удерживание партнера на расстоянии от себя, «непривязанность» к людям. И то и другой – проявление несвободы: в первом случае невозможно «отойти», во втором «подойти» к людям. Существуют зависимости, проявляющиеся не только в отношениях с людьми, но и зависимости от химических веществ, игр, и т.д. По своей сути они выражают высшую степень свободы и одновременно несвободы в отношениях человека и мира. С одной стороны, человек, имеющий патологическую склонность, полностью погружен именно в нее, другие люди его не интересуют, с другой стороны, у такого человека просто нет выбора, осуществлять зависимое поведение, или нет, он не может не играть, не употреблять. Однако, и то, и другой поведение лишь две стороны одной проблемы – неспособности пережить опыт отделения, проститься, простить, отпустить кого-то.

Психологический смысл и формирование устойчивого зависимого поведения как защитной функции.

Такая защита, как зависимое поведение, сначала возникает как попытка превратить пассивное эмоциональное переживание какой-то травмирующей ситуации (ассоциативно напоминающей детский травматический опыт) в активное действие, что избавляет от переживаний беспомощности, гнева, отчаяния, возвращая чувство контроля над собой и миром. Однако, со временем организм обучается тому, что такой неприятный опыт можно не переживать, а избегать с помощью достаточно простых и понятных действий, это знание закрепляется положительным подтверждением эффекта избегания (то есть отсутствием негативных чувств и появлением позитивных – удовольствие связанное с быстрым облегчением тревоги и подавленности).

Феномен зависимости с точки зрения гештальт подхода, экзистенциального и клинического.

Постепенно организм утрачивает набор разнообразных приспособительных реакций, свои ранее наработанные способы реагирования на разные изменения в себе и окружающей среде, и остается только одна привычная стереотипная реакция – зависимое поведение. Можно сказать, что любую тревогу организм не сознает и не переводит дальше в возбуждение, указывает направление потребности в данный момент, а замещает физическим или психологическим заученным действием, лишая себя возможности сознавания источника возбуждения, то есть, теряя способность к различению своих потребностей.

Контакт с внешним миром для поиска объектов удовлетворения своих разных потребностей заменяется контактом с веществом или одним человеком для удовлетворения одной потребности – снижения тревоги и напряжения.

С экзистенциальной точки зрения можно говорить о потери возможности выбора в своей жизни, потери своей свободной воли, а, значит, сведению своей жизни к автоматическим реакциям, недоступным осмыслению. Большинство зависимых людей жалуется на бессмысленность жизни без объекта зависимости, то есть без удовольствия, «автоматически понижающего напряжение» в зависимой системе. Очень важно, что, переживая невозможность выбора, зависимый человек начинает ощущать себя беспомощной и слабой «жертвой» обстоятельств или другого человека, а причиной своих несчастий начинает считать не себя, свое поведение, свои чувства, а внешний мир. Это позволяет переложить ответственность за свою жизнь и благополучие на других, самому оставаться пассивным, ожидая от одних «других» агрессии, а от следующих «других» — «спасения» для себя.

С клинической точки зрения зависимость похожа на компульсию. Однако, есть важное отличие: компульсивное поведение переживается как эгодистонное, вынужденное, а зависимое – как собственный выбор, более того, как единственное ценное удовольствие. В этом есть самая главная сложность лечения: возвращение человеку сознавание вынужденности своего зависимого поведения, ущерба, наносимого его жизни и личности, а, значит, необходимость его изменения, когда оно начинает мешать нормальной жизни. А мешать оно начинает.

Зависимое поведение соответствует критериям невротического процесса:

  • Оно компульсивно повторяется, автоматично и неосознанно.
  • Ему свойственна полярность переживаний, отсутствие континуума чувств и суждений.
  • Катастрофичность и невыносимость переживаний.
  • Чувство абсолютности и глобальности всех переживаний, требование тотальности в когнитивном и эмоциональном переживании себя и мира.
  • Неспособность удерживать сильные чувства внутри себя и перерабатывать их, неуправляемое выплескивание их наружу в виде эмоциональных вспышек, или в виде неуправляемого необдуманного поведения.

Психологические и социальные последствия зависимого поведения.

  1. Общим для этих зависимостей является то, что все они ведут к постепенному разрушению уверенности в себе, краху самоуважения, сужению социальной активности, интересов личности, потере контакта с собственными потребностями, блокировке развития и контактов. Перестав быть субъектом своей жизни, то есть занимать активную творческую позицию в ней, человек превращается в пассивный объект воздействия других, начинает осуществлять смысл чужой жизни и терять смысл своей. Отсюда характерное переживание пустоты, скуки, подавленности, на которые жалуются зависимые люди, особенно в отсутствие объекта зависимости.

По своей сути любая зависимость это бегство от себя в «слияние» с кем-то или с чем-то во вне самого человека, что приводит к изменению своего состояния, которое по каким-то причинам переживается как невыносимое, и нет другого способа вернуть себя в равновесие кроме как воспроизвести компульсивное действие. Соответственно, контакт с миром и с самим собой прерывается на фазе преконтакта, зависимое поведение блокирует выход из «слияния», оставляя человека «вместе» с объектом зависимости, в состоянии размытых границ, неразличения себя как отдельного организма со своими потребностями, своим движением, своими способностями, возможностями, своим уникальным местом в мире и социуме. «Сливаясь» с объектом зависимости, человек теряет контакт с самим собой и окружающим миром. «Контакт» начинает осуществляться на основе собственных проекций, а не собственного опыта. Естественно, следующим шагом становится ретрофлексивное сдерживание негативных чувств, возникающее в ответ на собственные проекции, соматизация, депрессия.

  1. Зависимый человек живет в плену неконтролируемого им поведения или таких же неуправляемых эмоциональных реакций. Само зависимое поведение или эмоциональные реакции чаще всего не одобряются социумом и он вынужден их скрывать, искать им оправдания, чтобы оставаться в этом социуме. Зависимые люди живут в постоянном страхе разоблачения своей «истинной природы» другими, перед которыми они продолжают «сохранять лицо» большего или меньшего благополучия, поскольку никому невозможно открыть всю глубину своего подчинения зависимому поведению.

Зависимость мешает и самому человеку и окружающим, в связи с чем постепенно формируются устойчивые негативные чувства, связанные с самим фактом наличия у человека этого поведения или эмоций. Одновременно существуют стыд, вина за свое зависимое поведение и страх от него отказаться, потому что за ним, за этим страхом стоит ужас одиночества или унижения, связанный с базовой травмой. В этом проявляется амбивалентность зависимого человека: и желание избавиться от зависимости, и страх ее «потревожить».

Ретрофлексия не всегда способна сдержать напор отрицательных эмоций, которые вырываются в виде диффузно направленной слепой агрессии, способной быть очень разрушительной как для самого человека, так и для окружения. Так получает подтверждение прежний травматический опыт: проявление своего недовольства разрушает отношения и опасно для выживания. При этом ответственность за сдерживание не принимается: человека «вынуждают» терпеть «до последнего». На самом деле он сдерживается и терпит сам, пугаясь своих проекций.

  1. Расщепление. По мере формирования зависимого поведения личность становится все более разделенной на две части: одна социально приемлемая, удобная, внешне благополучная, достаточно уверенная в себе, выполняющая свои социальные роли, и другая, постоянно напряженная, испуганная, неуверенная в себе, одновременно и жалкая, и агрессивная, завистливая или покорная, бессильная, живущая в ожидании катастрофы разоблачения. Первая часть остается относительно благополучной или даже чувствует себя всесильной, пока сохраняются отношения зависимости, то есть пока она надежно защищена от травматических переживаний. Если отношениям зависимости возникает угроза, то сразу же оживают травматические переживания, а с ними актуализируется другая часть. Сначала оживает стыд и вина за свое зависимое поведение, а потом и это перестает быть особенно важным и остается только невыносимость и ужас гибели, которые совершенно невыносимы и личность начинает искать пути возращения к зависимости, которая дает хотя бы видимость стабильности и безопасности. Личность оказывается расщепленной на всемогущую и ничтожную, а зависимость оказывается единственной возможностью «интеграции», причем не за счет принятия и освобождения обеих сторон, а за счет подавления одной из сторон. Естественно, что периодически под напором сдержанных чувств «прорывается» то одна часть, то другая, и эти «прорывы» носят неконтролируемый характер.

  2. Психосоматические заболевания как результат сдерживания чувств и способ привлечения внимания через демонстрацию беспомощности и слабости, обращение к жалости партнера.

У химически зависимых расщепление является одним из проявлений болезни, оно формируется независимо от того, какой по структуре была личность вначале. Здесь почвой для расщепления становятся последствия употребления, вызывающие стыд и вину. Вместо того, что бы отрегулировать свое поведение по его результатам химически зависимый предпочитает избежать этих чувств, «отключить» их вообще с помощью вещества и вернуть себе переживание благополучия, ничего не меняя в реальной жизни. «Употребившая» часть накапливает переживания своего могущества и независимости, в то время как «абстинентная часть» накапливает чувства своей ничтожности, слабости, вины, стыда. Когда зависимый оказывается перед необходимостью отказаться от химических веществ его «всемогущая» часть очень пугается и «тянет» его обратно в употребление вместо того, чтобы позволить проявиться переживаниям «ничтожной» части и отрегулировать свою жизнь с их учетом.

Зависимость наполняет наиболее фрустрированную потребность. Оно помогает осуществить то личностное социальное действие, которое по каким-то причинам проблематично, но жизненно необходимо для личности. Для алкоголика это присоединение к другим, привлечение внимание, утверждение себя в группе с сохранением своей автономии. Это чаще фрустрированный долженствованиями и подавлениями себя ради других невротик. Алкоголь дает и необходимую свободу, и возможность сотрудничества в контакте, интегрирует агрессию и теплые чувства, делая границу между ними чуть мягче, соответственно личности становятся доступны и те, и другие переживания. Восполняет дефекты фазы инициативы – вины.

Наркотик помогает утвердить свою волю, авторитет, власть в группе, дает чувство независимости от окружающих и возможность не считаться ни с кем, кроме себя, не страдая от изоляции и одиночества, стыда за свои авторитарные действия. Наркотик же наоборот укрепляет границы личности, дает возможность использовать свою агрессию для отделения себя от других. Восполняет «пробел» на фазе автономия – стыд, сомнение.  Азартные игры позволяют «разряжаться» целому ряду чувств, прежде всего напряжению, вызванному хронической тревогой, агрессии, жадности.

Зависимое поведение в личных отношениях «предохраняет» от переживания одиночества, потери, расставания, делая человека нечувствительным и к «плохому обращению», и к своим потребностям и чувствам. Контакт двух отдельных организмов каждого со своими потребностями, а значит и необходимость выборов, прояснения границ друг друга, поиск компромиссов, переживание всех чувств с этим связанных, в том числе обид, злости, привязанности, заменяется «слиянием» с другим организмом, принятие чужих потребностей как своих собственных ради избегания возможных конфликтов и противоречий, как бы растворение в другом организме, жизнь «как будто мы одинаковые».

Зависимый – пограничная личность, особенностями которой являются диффузная идентичность, примитивные механизмы защиты, нарушения тестирования реальности, кроме того у них присутствуют неспецифические признаки слабости Эго — низкая способность к сублимации, низкая толерантность к тревоге, быстрый регресс поведения на более раннюю стадию развития в стрессовой ситуации. Психотерапия – это процесс «подращивания» пациента с того момента, когда сформировавшееся зависимое поведение практически остановило его эмоциональное развитие. «Не могу сделать что-то…» – страх своих чувств в ответ на действия партнера. «Не умею пережить некоторые чувства».

Развитие зависимого поведения.

В случае «нечеловеческих» зависимостей, по мере их развития, другие люди перестают быть значимыми, контакт с человеком подменяется контактом с веществом, ведет к стиранию различий и изоляции личности, одиночеству.

Со временем в случае «нечеловеческих зависимостей» зависимый обнаруживает невозможность остановиться в употреблении химических веществ, в игре, невозможность прогнозировать место, количество, качество употребляемого и последствий употребления или игры, обнаруживает, что без объекта зависимости он не в состоянии справляться со своими чувствами и напряжением.

Зависимый перестает сам управлять своей жизнью, которая начинает строиться в зависимости от объекта, причем сам зависимый не имеет дела с последствиями своего употребления, все проблемы с ним связанные приходится решать родственникам, зависимый даже не дает себе труд что-либо чувствовать по этому поводу, чувства, вызванные столкновением со своими поступками так неприятны, что зависимый употребляет вещество, чтобы ничего не чувствовать. Таким образом, он и физически, и морально перестает отвечать за себя и свои действия. В случае зависимости от партнера ему отдается вся власть над зависимым, от его действий зависит психическое благополучие зависимого, сам же зависимый чувствует себя совершенно беспомощным что-либо изменить, «жертвой» плохого обращения.

В определенный момент зависимое поведение и его последствия начали угрожать физической и психической сохранности самого зависимого и его близких. Человек обнаруживает невозможность продолжать жить так, как раньше, употреблять и игнорировать последствия своего употребления, или терпеть унижение и подавление себя и своих потребностей, то есть находится в «слиянии» дальше — это ведет к разрушению и гибели психологической и физической. С другой стороны, жизнь без вещества кажется абсолютно невозможной. Отказ от зависимости означает столкновение с тем ужасом отделения и угрожающего смертью одиночества, от переживания которого зависимость и защищала.

Состояние бессилия.

У человека нет сил жить в зависимости и нет способов жизни без вещества. Это переживается как тупик, ловушка. Острое чувство бессилия. Это очень важный момент. Чувство бессилия мучительно и фрустрирующе, в нем трудно оставаться, естественная реакция на переживание бессилия – гнев и отчаяние, страх, стыд, чувство несправедливости происходящего, стремление найти выход там, где его уже нет.

Это тупик, о котором писал и Перлз и Франкл: личность не может выживать дальше используя старые способы, для выживания необходимы новые способы адаптации, пересмотр представления и себе и о мире, поиск новых путей взаимодействия с ним, в противном случае – неминуема физическая и психическая смерть личности.

С точки зрения гештальтподхода бессилие — это состояние тупика, предельно напряженное, взрыв во внутрь, то есть острое переживание отчаяния, ужаса, исчерпанности сил, отсутствия возможности жить так, как человек умеет.

С экзистенциальной точки зрения это переживание отчаяния, потери смысла текущего существования, его безнадежности, столкновение со своим одиночеством в мире, где каждый может отвечать только за свои чувства и только свою жизнь.

Сопротивление.

Предлагая отказаться от зависимости, мы предлагаем вновь пережить детскую травму, сознательно решиться на это. В состоянии бессилия каждый человек начинает остро сознавать, что дальше зависимые отношения продолжаться не могут, с объектом зависимости придется расстаться, это переживается как тяжелая потеря. И это сознавание запускает реакцию острого горя. Сначала отрицание, потом гнев, которые порождены чувством собственного бессилия, а дальше самый главный, поворотный момент: либо человек в отчаянии обращается за помощью, доверяется кому-то и начинает вместе с ним искать новые способы выживания, либо он находит еще одно компромиссное решение, возможно, старое, но позволяющее продолжить прежнюю жизнь еще какое-то время, хотя бы самое короткое, неважно.

Мы говорим, что сработали механизмы защиты, вернувшие человека в слияние, выведшие его из состояния бессилия. Человек снова знает, что надо делать, он не бессилен, у него нет риска пережить снова ужас отделения.

Очень не хочется переживать физическую и психологическую ломку – синдром отмены вещества, искать способы примириться с отказом от самого главного, что регулировало его жизнь и было основным источником удовольствия в ней, учиться жить в новом мире, а самое главное – самому принимать решения, отвечать за свои поступки. Ответственность за себя – это то, что наиболее трудно реализовать, особенно в острых жизненных ситуациях, когда от собственного поступка и решения зависят значимые отношения и благополучие. У зависимого человека всегда был универсальный способ избегания ответственности – предъявление своей беспомощности перед мощной разрушительной силой, против которой он ничего не может поделать, перед объектом зависимости.

За время употребления болезнь тесно переплелась с личностью. Причем сначала болезнь использовала защитные механизмы личности для оправдания своего употребления, а потом, когда личность достаточно ослабла под влиянием веществ, которые парализовали ее саморегуляцию, болезнь сформировала свои защитные механизмы, которыми стала поддерживать личность опять-таки для продолжения употребления. Употребление к этому времени заменило естественную саморегуляцию, сведя ее к химической, саму способность прогнозировать, ставить цели и добиваться их осуществления.

Этот способ личность просто так не отдаст, она будет защищать зависимость, ставшую для нее «костылем». Избегается осознавание тупика, того, во что превратилась жизнь. Эти круги отрицания тупика могут повторяться очень долго, и каждый раз весь сценарий оказывается тем же самым. «Проскочив» точку тупика, человек продолжает повторять только то, что он уже умеет, что его разрушает, но что избавляет его от переживания своего бессилия.

Только «задержавшись» в тупике, то есть в переживании бессилия, есть шанс для изменения зависимого поведения. Потому что только в тупике человек ясно понимает, что у него нет больше шанса выжить по-старому и сам инстинкт самосохранения заставляет его искать другой путь. Если невозможность невозвращения неочевидна, зависимое поведение будет продолжаться.

Защитные механизмы и манипуляции зависимых. Защиты второго уровня.

Для возобновления болезни личность формирует особые механизмы защиты. Отрицание реальности. Зависимый формирует «вторую реальность» на основе искажения контакта, замыкания его на себе самом, не взаимодействии с миром. Эта другая реальность формируется на основе собственных страхов, интроектов и проекций, в которой «все не так уж плохо». В этой реальности его беды преуменьшаются (у меня не все так уж и плохо), им находятся разумные объяснения («Я сам виноват» или «Это естественно в таких условиях»), они проецируются («Вот у Васи действительно все плохо»).

Подавление чувствительности, депрессия, отказ от попыток позаботиться о себе.

Когда становится совсем плохо, зависимый идет лечиться. Однако, целью этого лечения является не прекращение зависимых отношений, а поиск еще какого-то компромисса. Поэтому зависимые реагируют очень негативно, когда им предлагают совсем отказаться от объекта зависимости.

Начинаются манипуляции терапевтом.

Целью этого манипулирования становится демонстрация невозможности прервать употребление и нахождение для этого веских оснований для себя самого, для терапевта, для близких. Кроме того, важно, чтобы кто-то взял на себя ответственность за лечение, то есть признался бы, что у него есть предложения для зависимого, и он хочет ему помочь. Все контакты с окружающими строятся так, чтобы добиться этих целей.

  1. Зависимый жалуется на отсутствие выхода, бессилие, говорит о желании справиться с зависимостью. При этом он представляет ситуацию так, чтобы невозможность этого для самого зависимого стала очевидным для терапевта. На самом деле просто ни один их выходов зависимому не нравится. Но своим аффектом беспомощности и отчаяния зависимый легко может убедить в невозможности что-либо поделать. Зависимый представляет себя «жертвой» ужасной болезни. Здесь он аппелирует к мощным социальным интроектам запрещающим обижать слабого и предписывающим спасать слабых, особенно, если они просят о помощи.

Это можно легко сделать, если переводить отношения зависимый – объект зависимости в отношения терапевт – объект зависимости, избегая отношений терапевт – зависимый. В этом случае бессилие будет чувствовать не зависимый, а терапевт, который вынужден «побеждать» вещество или искать способ его контролировать, чтобы помочь зависимому, то есть зависимый вовлекает терапевта в конкуренцию с веществом вместо себя, а зависимый останется в стороне от борьбы и конкуренции, в которой он сам давно уже проиграл и знает об этом. Теперь он получит дополнительные доказательства невозможности прекращения зависимого поведения, а лишь возможность «снижения его вреда». Зависимый становится типичной «жертвой», которая стравливает своего «тирана» и терапевта, а сама остается в стороне. Зависимый находится в слиянии со своим объектом и не выделяет себя в тех отношениях. В отношениях с терапевтом зависимый точно знает, чего он хочет: возобновить зависимое поведение, убедить терапевта в невозможности его прекращения.

  1. Манипуляция в том, что их беспомощность предполагает их пассивность и всю работу предлагают сделать терапевту.

  2. При этом зависимый предлагает терапевту воздействовать не на него самого, сам-то он ничего не может, он слаб, а на объект зависимости, которого просто нет в кабинете, он вынуждает терапевта перестать сознавать себя, включившись в чужую борьбу, забыв, а есть ли его личный интерес в ней, и в чем он.

В результате терапевт будет переживать тупик в отношениях с пациентом, потеряв возможность хоть как-то продуктивно действовать, а пациент теперь точно знает, что ему делать: возобновить зависимое поведение, терапевт подтвердил своим бессилием, что ничего другого делать невозможно. Каждый раз, обращаясь за помощью и сочувствием к окружающим, зависимый фактически умножает для себя доказательства невозможности вырваться из зависимых отношений. Здесь терапевта подстерегает слияние с социальным интроектом, импульс к спасению, идущий от чувства вины выжившего, от чувства вины за невозможность помочь и зря взятые деньги, сознавание своей некомпетентности и непонимание, в чем эта некомпетентность, провокация конкуренции с веществом.

  1. Помимо перекладывания ответственности и попыток убедить терапевта в невозможности прекращения употребления, попыток заставить терапевта конкурировать с веществом, зависимые могут предъявлять тяжелые абстинентные симптомы, чтобы испугать терапевта и вынудить его прекратить работу на отделение пациента от объекта зависимости. Возможно использование позиции больного, чтобы избежать дальнейшей ответственности и социальных действий.

  2. Прямое выражение агрессии, запугивание терапевта. Оно начинается, когда терапевт привлекает внимание зависимого к его собственным действиям, безответственности, то есть фрустрирует планы зависимого. Такие действия терапевта вызывают обиду «и так достаточно несчастной жертвы», позволяя «с горя» обвинять терапевта в провокации употребления или сразу возвращаться к старому способу «самоподдержки». Если говорить языком гештальттерапии, то зависимый прерывает контакт с собой и окружающими с помощью проекции агрессии или отвержения, будучи неспособным выдержать напряжение, связанное с развитием цикла контакта, в психоанализе это взаимодействие может быть описано как проективная идентификация.

  3. Само переживание бессилие становится инструментом манипулирования. Оно легко признается уставшим от борьбы пациентом, который рассчитывает спихнуть работу на терапевта. Оно же перестает признаваться, когда это не удается, потому что его искреннее признание предполагает отказ от зависимости, а это не входит в планы пациента. И начинается прямое агрессивное стравливание вещества и терапевта в попытках доказать, что терапевт ничего не может сделать. Теперь терапевта можно обесценить и употреблять дальше. Нет «управы» на вещество ни у кого, а значит, придется жить так дальше.

Так внешняя конкуренция с объектом зависимости становится внутренней, по сути своей не меняясь – основные идеи о собственной исключительности, возможности когда-нибудь контролируемого, безопасного возвращения к прежним стереотипам отношений остаются те же. Теперь принятие своего бессилия перед объектом становится психологически не выгодным, то есть мешающим контакту с ним. Теперь принятие бессилия означает сознавание того факта, что любой такой «контакт» заканчивается его «победой» и ставит пациента перед необходимостью сознательного и ответственного выбора: жить в зависимых отношениях или без них, иметь дело с последствием своих поступков, самому управлять своей жизнью. Признание своего поражения в этой «борьбе» с объектом зависимости открывает путь к спасению.

Если же человек действительно «созрел» для сознательного изменения своих отношений с миром и самим собой и готов прикладывать усилия для своего освобождения, можно обнаружить на первый взгляд парадоксальную ситуацию: то самое бессилие, которое легко принималось в период активной зависимости, теперь отвергается. Зависимый человек всячески избегает сталкивать со своими чувствами и поступками, связанными с проявлением его бессилия, вспоминает о «хороших денечках», игнорирует помощь, уверяет себя и других, что он может справиться со своими проблемами сам, что он не такой уж больной и беспомощный как о нем думают.

Прекращение употребления означает совсем другой способ жизни, забытый или почти незнакомый, напряжение, систематическую деятельность, разумные и необходимые самоограничения, обнаружение рядом с собой огромного мира, наполненного чужими желаниями, такими же настойчивыми, как и свои собственные. Это трудно, если жизнь остается пустой и переживается с позиции беспомощности, «жертвы обстоятельств». Это возможно, если человек «вкладывает» все свои силы в поиск новых путей существования и не теряет надежду. Поэтому восстановление личности от последствий употребления начинается с восстановления главных человеческих ценностей – безопасности, собственной жизни, отношений, своего труда.

Задачей терапевта является возвращение пациента к отношениям между самим пациентом и объектом зависимости. Пациент учится осознавать свои чувств в этих отношениях, различать свои собственные желания, восстанавливает сознавание точки жизни, в которой он оказался, последствия своей зависимости. Постепенно пациент начинает сознавать, что происходящее с ним творит он сам, это его выборы, его действия, его ответственность. В результате этой работы пациент оказывается перед своим бессилием жить так, как он жил до этого и сохранять физическое и психическое здоровье.

Терапевт удерживает пациента в контакте со своими чувствами, ощущениями и в контакте. Терапевт удерживает пациента в контакте с собой и обращает внимание пациента, что его чувства возникают сейчас в реальном взаимодействии. Так терапевт помогает выйти из слияния. Сначала пациент и терапевт сталкиваются с бессилием. Причем именно терапевт сначала сообщает о своем бессилии продолжать искать выходы для клиента, который остается в своей ситуации. Это оставляет клиента наедине со своими чувствами, и именно в этом момент начинается бессилие клиента, вынужденность выбора осознается как неизбежность. Терапевт имеет ограниченные возможности: он не может анестезировать, свою боль клиент переживет сам, терапевт будет рядом и это немного смягчит удар. Это момент экзистенциальной истины и переживание своей отдаленности от любого человека в мире. Только переживание бессилия дает возможность осознать, куда привела человека зависимость, в какой степени разрушены его жизнь, личность, отношения с миром, осознать то отсутствие перспективы, тупик, из которого есть только два выхода (два – потому что долго оставаться в тупике, на самом пике амбивалентности, просто энергетически невозможно): полная гибель личности, полное подчинение зависимости или решительное изменение жизни, прекращение, прерывание зависимого поведения. Без добровольного согласия пережить этот тупик и необходимость выбора освобождение от зависимости невозможно. Только оказавшись в тупике, пережив психологическую смерть, пережив весь ужас и отчаяние с этим связанные, свою беспомощность и бессилие жить по – старому, простившись и приняв свое прошлое, включив его в свое Я, возможно возродиться для другого способа жизни, «взорваться» не внутрь себя (уйдя в депрессию, в ступор), а во вне – всей силой своих чувств, направляющих и дающих мощный ресурс для движения вперед.

Человек оказывается перед необходимостью, просто вынужденностью, выхода из «слияния», восстановление контакта с реальностью, со своими чувствами и потребностями, так как дальнейшее пребывание в «слиянии» вместо облегчения стало источником разрушения личности. С экзистенциальной точки зрения это момент осознавания необходимости и неизбежности принятия собственного решения и совершения собственного выбора относительно направления своей жизни, сознавание степени своей готовности следовать выбранному пути и самому отвечать за последствия своих дальнейших поступков.

Клиент «предлагает» терапевту вместо себя проявить агрессию к этому интроекту, бороться с ним, превращая свои отношения с терапевтом в отношения терапевта со своим мучителем, в этих отношениях терапевт непременно проиграет, потому что клиент «провалит» все предложения терапевта своим бездействием. В этом проявляется амбивалентность клиента: он хочет улучшить свою жизнь, но очень боится изменений. Терапевт ничего не может сделать с мучителем вместо клиента, то есть никак не может реально улучшить жизнь клиента. Клиент демонстрирует свои страдания и может обоснованно получать сочувствие от терапевта, сочувствие и подтверждение его мучений – все, что может сделать терапевт, бессильный помочь в реальных изменениях, а потому и виноватый. (У терапевта бывает ощущение, что он чего-то не может и чувствует себя виноватым за то, что деньги берет, но чего-то не умеет. На самом деле и правда не умеет: выражать свою агрессию и заботиться о себе). На самом деле, именно этого клиенту и надо: он ничего не меняет в своей жизни, однако, у него появляется возможность куда-то сплавлять свою агрессию и недовольство. Если терапевт тоже не умеет выражать агрессию, попадает в слияние с клиентом и перестает чувствовать свою усталость, разочарование таким контактом, если у него тоже есть интроект, запрещающий агрессию, то в какой-то момент клиент, «напитавшись» от терапевта, уйдет, обесценив его помощь – по сути, в жизни клиента ничего не изменилось, а жалеть его могут и бесплатно. Через некоторое время зависимый опять начнет нуждаться в помощи, его жизнь опять ухудшиться, он захочет ее изменить и пойдет искать другого терапевта, потому что предыдущий не смог помочь, а может быть другой скажет, что же ему надо делать.

Что такое выход из бессилия.

Если эта работа проходит успешно и пациенту не удается вовлекать терапевта в свои манипуляции, то у пациента появляется шанс выйти из тупика. С гештальтпозиции выход из бессилия – это уровень внешнего взрыва, освобождение долго подавляемых чувств и использование их энергии для спонтанного поиска возможностей для изменения жизни. То есть вместо сдерживания своих чувств и действий, человек восстанавливает способность действовать в соответствие со своими собственными чувствами, а не подчиняться чужим чувствам и желаниям. С экзистенциальной точки зрения выход из тупика означает переживание предыдущего зависимого опыта, каким бы мучительным он не был, включение его в собственное Я, осмысление того, что это было для личности, чему этот опыт, это страдание научили его, осознавание ценности своей жизни, своих отношений и своего труда. Обнаружив смысл в своей предыдущей жизни через полученные уроки, которые стали новым опытом, человек вновь обретает надежду. Его существование восстанавливает свою непрерывность, приобретает утерянную перспективу через сознавание необходимости изменений, готовности их совершать и отвечать за свою дальнейшую жизнь. В этой жизни человек сознает, что он делает и к чему это может привести, будет ли зависимый опыт повторен или нет, достаточно ли человек ценен для самого себя, чтобы жить счастливо или страдать.

Что надо сделать для устойчивых изменений, пути выхода из зависимости.

Для того, чтобы изменения оказались устойчивыми, чтобы после острого аффективного переживания тупика человек смог продолжать двигаться в сторону свободы от зависимости необходима большая работа. Начинается эта работа с принятия своего бессилия, которое только что было обнаружено и остро осознанно, и это осознавание вызвало много сильных негативных чувств. Только после принятия бессилия начинается работа над восстановлением личности. Бессилие интегрируется в образ Я. Принятие своего бессилия – необходимый первый этап выздоровления.

Принять бессилие — это значит признать, что любой контакт с объектом зависимости приведет к поражению человека и к возобновлению зависимого поведения, единственный путь – совсем не вступать с ним в контакт. Принять ответственность за свою жизнь означает делать то, что необходимо для выздоровления, даже если «не хочется», или «лень». Это так же означает признать и принять необходимость пережить переживаний, от которых «спасала» зависимость и рискнуть довериться кому-то в этих чувствах, попросить и принять помощь другого человека. Принятие своего бессилия, а значит полный отказ от контакта с объектом зависимости, процесс часто длительный и трудный. Это предполагает изменение всей жизни человека, его социальных связей, перестройку личности, которая учится опираться на свои собственные ресурсы и помощь других людей в разрешении своих проблем, выработку новых защитных механизмов и незащищенность от всех тех эмоциональных переживаний и кризисов, потерь, расставаний, успехов и радостей, которыми наполнена жизнь каждого человека. Принятие бессилия означает и отказ от идеи существования «конечного спасителя», который всегда сделает и решит за человека его «неразрешимые, невыносимые» проблемы и сможет сделать его счастливым раз и навсегда, щедро одарит тем теплом и безопасностью, которых так мучительно не хватает. Сознавание и переживание своего бессилия перед объектом зависимости, которое разрушает жизнь и самоуважение становится и основой для дальнейшего роста личности еще и потому, (помимо социальной реабилитации и восстановлению человеческих связей), что пациент впервые сталкивается с ограниченностью любых человеческих сил, с необходимостью принятию того, что его окружает, каким бы болезненным и нежелательным оно ни было, проходит через переживания гнева, разочарования, отчаяния и выживает, становясь увереннее, сильнее, постепенно развивая то, что в психотерапии называют опорой на себя. Это чувство опоры становится ресурсом для выживания в последующих кризисах личностного развития.

Дальше начинается работа над восстановлением личности от последствий употребления. Прежде всего, наша задача удерживать клиента в состоянии тупика, пока он не «взорвется». Дальше мы говорим о необходимости восстановлении контакта с миром и собой, осознавании своих телесных и эмоциональных реакций, которые сигнализируют нам о наших потребностях, обнаружении себя как отдельного человека, сознавании и построении собственных границ, различении того, чем Я являюсь, а что находится вне меня, попытках различения того, что я могу менять в себе и в мире, а что не поддается моему контролю – таким образом «впуская» в свою жизнь случайность, непредсказуемость, риск, новизну, любопытство.

Дальше терапевт учит сознавать происходящее в контакте между ними и обращает внимание клиента на то, что его чувства возникают в ответ на действия терапевта. Когда эта работа проходит успешно, терапевт сталкивается с агрессией пациента в ответ на попытки терапевта «отнять» объект зависимости. Это сепарационная агрессия клиента, задача терапевта направить ее в конструктивное русло, то есть часть принять на себя, как на силу, мешающую продолжать старую жизнь, часть направить на возможные изменения, на сознавание необходимости изменений. Терапевт признает, что он отнимает что-то, напоминает, что это условие контракта, напоминает, во что превратилась жизнь клиента в зависимости. Тогда возможно перенаправление гнева клиента с терапевта на объект зависимости. Важно, чтобы не на себя самого. За этим тоже следит терапевт: учит самообвинения, ведущие к жалости к себе и пассивно-жертвенной позиции, отличать от ответственности, предполагающей изменения в жизни, возмещение ущерба и принятие на себя новых посильных обязательств. Понятно, что терапевт должен различать себя и клиента, его боль и свои чувства, уметь позаботиться о своих чувствах, не терпеть невыносимость, уметь проявить агрессию. Терапевт должен уметь делать то, чего не умеет клиент и показывать это клиенту.

Интериоризация.

С экзистенциальной точки зрения человек оказывается перед необходимостью выбора дальнейшего пути, который может сделать только он сам, перед невозможностью дальше избегать ответственности за свою жизнь, перед необходимостью восстановления разрушенных ценностей – своей жизни, отношений с миром, деятельности в мире. Перед личностью встает задача обнаружения ценности и смысла в повседневности, прогнозирование, планирование своей жизни, необходимость постановки целей и поиск пути их достижения, обретения будущего и связанной с этим будущим надежды. Все перечисленное является тем, чем бессилие чревато, его скрытыми ресурсами. Одновременно, не пережив бессилия человек лишает себя возможности этих изменений в своей жизни и рискует продолжать саморазрушительный зависимый способ жизни.

Бессилие и трудности терапевтов.

Особенности химически зависимых людей бывает трудно понять, еще труднее принять, это порождает то самое бессилие, уже самого терапевта, работающего с этими пациентами, которое вынуждает «работать на износ», переживать острое разочарование, уставать, крадет личное время, душевные силы, надежду, если не бывает во время распознано и принято как выражение реальной ограниченности своих возможностей в помощи наркоманам.  Так же, как самим пациентам трудно бывает признать свое бессилие перед веществом и принять его, так же и терапевту бывает трудно смириться с невозможностью «спасти», «вытащить» всех, кого он хочет. Для терапевта это может означать его некомпетентность, слабость, а так же страх и унижение, «проигрыш». И здесь очень важно замечать, как пациенты втягивают терапевта в «свою игру», где идет счет побед и поражений, где существует жесткая конкуренция и за вещество, и с веществом, что означает выживание или гибель. Из всего сказанного логично вытекают определенные требования к терапевту, работающему с зависимыми. Чувство бессилия — обычное переживание в контакте «нормальных» людей с зависимым человеком. Это чувство рождается из невозможности контролировать употребление веществ и совместить их с нормальной жизнью, из невозможности «спасти» пациента помимо его желания, просто из невозможности кого-либо «спасти» от его собственных чувств, из столкновения с ограниченностью своих возможностей помочь. Это бессилие перед болезнью, которая разрушает их здоровье, отношения, жизни, перед страхом, который сопровождает их ежедневно, перед напряжением, которое в любую минуту может погнать их обратно в употребление, перед болью, с которой справиться могут только они сами и которую не облегчит никто.  Это и свои гнев, разочарование, своя печаль и надежда.

Психологически трудной работа с зависимыми становится еще и от того, что результаты обычно довольно низки, а сами пациенты мало способны к благодарности. Получается, что личностный вклад терапевта огромен, без его личной включенности работа вообще может остановиться, а обратная отдача низка. Это истощает. Поэтому так важна командная работа, когда создаются условия для глубокой поддержки работников друг друга и восстановление энергетического баланса.

Врачи – наркологи, фрустрированные в своей врачебно – авторитарной позиции по отношению к пациенту. Врач ничего не может поделать, кроме как искать новые вещества, которые быстро и не так разрушительно будут действовать на пациента, конкурировать друг с другом, кто какие препараты знает. Авторитета врача, его угроз и посулов не хватает для того, чтобы пациент приостановил свое употребление. Это «спасатели» или «тираны», которые либо борются за жизнь каждого зависимого, либо выражают им свою ненависть и разочарование, проявляют свою власть тем, что хорошо их «глушат».

Психологи с нерешенными личностными проблемами. «Спасатели», работающие на чувстве вины выжившего, сами страдающие от внутренней пустоты и пытающие у наркоманов узнать, ради чего они бросают наркотик, что же такого они надеются найти в жизни, чего, возможно, сами психологи не видят, это такие симбиотики с нарциссическим защитами, реже нарциссы. «Тираны», стремящиеся к власти там, где эта позиция власти заранее им принадлежит, ею безопасно пользоваться в отличие от жизни, где они не чувствуют себя так уверенно. Это чаще нарциссы, отыгрывающие на пациентах свои прошлые унижения, либо наконец-то нашедшие место, где они могут быть безопасно для себя великодушными, нужными, компетентным заботящимися. Отношения пациент – терапевт предполагает точно дозированную заботу и любовь, проявления которых так болезненны и опасны для такого человека в жизни. Здесь его «любовь» к пациентам не делает его таким уязвимым, как в жизни, терапевт сам контролирует свою степень вовлеченности в пациента и регламент отношений этому способствует. Это жертвы, симбиотики или оральные, типичные созависимые. Работа предоставляет им несколько возможностей: овладеть патологическим партнером, победить его, стать нужным наконец-то хоть кому-то в этой жизни, полной отвержения, осчастливить такой заботой пациента, о которой всегда мечтал сам, спастись от одиночества рядом с тем, кто еще слабее, чем ты сам, укрепить свои границы, «потренироваться» на пациентах говорить «нет» и удерживать эту позицию, потренироваться в сепарации, прожить заново собственную травму отвержения и брошенности, идентифицируясь с пациентом и немножко поучиться расставанию, расставаясь с пациентом после центра.

Терапевт для хорошего самочувствия нуждается в большой и адекватной поддержке, так как зависимые здорово разрушают самоуважение. Терапевт должен решить свои проблемы: иметь устойчивую профессиональную и личностную идентичность, знать кто он, чего он может, а чего не может, иметь реальные достижения, на которые мог бы опираться, быть осведомлен о своих сильных и слабых сторонах, принимать их как свои особенности, а не как недостатки. Иметь опыт переживания кризисных ситуаций, разочарований, собственных неуспехов в атмосфере поддержки и принятия, быть уверенным в своей выживаемости самостоятельно, свободным от иллюзии спасения. Иметь ассимилированный опыт расставаний, разрывов, потерь, быть способным переносить одиночество, уметь, в отсутствии заинтересованности в нем окружающих, заинтересоваться самим собой, то есть иметь систему интересов и ценностей, владеть социальными навыками заключения соглашений и поддержания своих границ. Терапевт попадает в полярность клиента бессилие – всемогущество. Либо он начинает спасать клиента и становится всемогущим, предлагая разные способы и заботясь о клиенте уже игнорируя свою усталость и злость, либо клиент уходит от него в результате неудачных попыток спасения, или сразу отвергает его помощь, и тогда терапевт переживает свое ничтожество, бессилие, потерю этого клиента. Всемогущество здесь играет защитную роль для избегания ничтожества, потому что за негативными чувствами терапевта в случае неудачи стоит его собственная травма брошенности, спасая клиента, терапевт спасает себя от повторного отделения (клиент ее воспроизводит, бросая терапевта), либо травма унижения и обесценивания значимой фигурой, спасая клиента, терапевт подтверждает свою значимость (клиент ее воспроизводит, когда обесценивает и отвергает помощь). Чем глубже травмы самого терапевта, тем более настойчиво он будет спасать клиента. Отсюда понятно, что терапевт должен обладать устойчивой самоценностью и пережить свои собственные расставания. Главный дефицит в жизни выздоравливающего наркомана связан с отсутствием доверия к миру и, как следствие, к самому себе. Причем в данном случае доверие означает самые простые «вещи»: предсказуемость и адекватность реакций окружающих на его поведение и чувства, ясность и устойчивость позиций людей в отношениях с пациентом, способность их к эмпатии и внимательная заинтересованность в том, что происходит в жизни пациента. Именно этого выздоравливающий пациент ждет от врачей и психологов. «Особым успехом» в другом человеке пользуется способность владеть своими чувствами, оставаться чувствительным, заинтересованным, вовлеченным в происходящее вокруг, переживать и радость, и печаль – весь диапазон чувств и при этом не быть поглощенным эмоциями, не становиться их рабом настолько, чтобы подвергать риску разрушения и неуправляемости свою жизнь.

Огромное значение имеет умение другого переживать такие сильные и потенциально разрушительные чувства как гнев, страх, обида, печаль, поэтому каждый раз, когда терапевт позволяет себе жить, то есть чувствовать, в присутствии пациента, он дает ему возможность надежды и оказывает огромную поддержку, показывая, как это можно переживать, не нанося излишнего ущерба ни себе, ни окружающим. Не редко можно встретить жестокого отношения к зависимым, их постоянная фрустрация и обесценивание. Это нарциссическая месть за собственное унижение и переживание своего ничтожества, идентификация с садистическим частичным объектом. Для такого терапевта, чем злее и упорнее клиент, тем более жестоким он к нему будет, чтобы одержать победу над своим внутренним мучителем.

Спасают обычно невротики или симбиотики, которые защищают ценности близости, мстят нарциссы, которые защищают ценности борьбы. Для успешной работы, тем не менее, необходима изрядная доля нарциссизма, иначе терапевт просто не сможет оставить зависимого в покое и не предоставит ему шанса пережить свое бессилие, то есть выбрать выздоровление. Соответственно, те врачи, психологи, консультанты, которые белее склонны к конкуренции и менее готовы признавать ограниченность своих человеческих возможностей, будут испытывать большие трудности в работе с химически зависимыми людьми, больше конфликтовать и меньше сотрудничать друг с другом. Это, в свою очередь, не более, чем воспроизведение того, что происходит между самими пациентами и химическим веществом, отражение борьбы, в которой пациенту так трудно признать свое поражение и которую он стремится «бесконечно тиражировать», «надеясь», что кто-то сможет победить ту силу, которую не может победить он, и тогда пациент сможет «научиться» этой победе, овладеть этим способом действия и наконец-то контролировать свое употребление, жить с наркотиком так, чтобы «не было столько проблем».

Момент принятия или не принятия своего бессилия терапевтами и врачами есть точка пересечения их собственных проблем с проблемами клиентов. Если терапевт научился обращаться со своими чувствами, то он сможет показать, как это происходит клиенту, не попадется в ловушки зависимости, если не научился – будет втянут в бесконечную борьбу за чужую жизнь, в которой неизбежно проиграет свою свободу и самоуважение.

И теперь я могу сказать еще несколько слов о позиции терапевта в отношениях с зависимыми пациентами. Из состояния бессилия возможно два разрушительных для себя самого выхода: спасательство или самоуничижение. В случае «спасательства», я выбираю позицию всемогущества, когда я продолжаю делать то, что мне не по силам, игнорирую свои возможности и теряю энергию, обманываю себя и пациента, попадаю в «порочный круг» усталости и напряжения. В последнем случае я становлюсь либо «жертвой», либо «тираном» в отношении себя (и это повторяет то, что делают с собой сами пациенты). Игнорирование ограниченности своих сил и возможностей приводит к переживанию злости, желанию отомстить «неблагодарным», усталости. Бессилие перед веществом превращается в насилие над собой.

Конструктивный выход связан с переживанием своей усталости от повторяющихся, бесполезных действий, это позволяет принять решение о необходимости изменении своего поведения и расставания с пациентом (в данном случае – объектом зависимости самого терапевта), со всеми «вытекающими» отсюда чувствами. Выбирая второй путь, я выбираю позицию ответственности за себя, за свои чувства, за свои возможности, за свою честность (бывает, что именно эта позиция вызывает взрыв агрессии пациента, который считает, что его предают). В лучшем случае развития терапевтических отношений пациент принимает правду о себе и о терапевте, переживает потерю своих иллюзий в поддерживающей атмосфере, учится искать другие выходы для себя в трудных ситуациях, уже без наркотиков. Все самые тягостные чувства, связанные с переживанием бессилия, относятся к провалу попыток «всемогущего контроля», как со стороны пациента, так и со стороны терапевта.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

В заключении, хочу поделиться тем, что приносило пользу в отношениях с пациентами. Прежде всего, терапевт проявляет те качества, которые «в дефиците» у самого пациента: уверенность, сочувствие, искренность, открытость, уважение к другим людям, самоуважение, способность заботиться о себе, устойчивость к проявлениям агрессии и обесценивания. Терапевт в отношениях с пациентом устанавливает свои границы, помогая пациенту учиться жить вместе с другими и простраивать свои собственные.

Правила совместного пребывания обсуждаются заранее, за их нарушение следует «неотвратимая ответственность»: терапевт отстаивает свои условия работы, несмотря на агрессию пациента, принимает адекватные меры, восстанавливая свою власть, не унижая пациента. При этом терапевт сообщает, на каких условиях он готов вернуться к обсуждению взаимных претензий и построению отношений сотрудничества. Любое действие терапевта в отношении пациента должно быть ясным и обоснованным, чтобы у пациента не создалось впечатление, что его наказывают «как маленького», причем самым болезненным для него способом – отвержением и унижением. Просто пациент должен знать, как его действия влияют на других людей, какие они имеют последствия и постепенно учился соразмерять свои требования с возможностями отвечать за их последствия. Терапевту важно соблюдать баланс между авторитарностью и поддержкой: поддерживается все, в чем есть личная инициатива пациента, ведущая его к развитию и изменению своего поведения, требования относительно «обращения с проявлениями болезни» должны быть предельно жесткими, от этого зависит жизнь пациента. Последнее относится в большей степени к пациентам, уже сделавшим свой сознательный выбор в пользу выздоровления, и готовых «перепоручить» решения относительно поведения, опасного для выздоровления, тем, кто больше знает об этом (это могут быть другие пациенты, консультанты, терапевты).

Выздоровление от зависимости процесс долгий, в него входят несколько важных этапов, ступеней:

  • Переживание и принятие своего бессилия перед объектом зависимости.
  • Планирование своего собственного, отдельного от объекта будущего, основанного на своих способностях, интересах.
  • Восстановление функции самоподдержки, заботы о себе.
  • Восстановление ценностей своей жизни, обнаружение зоны своего телесного комфорта, отношений с людьми, теплых устойчивых социальных контактов, своей деятельности.
  • Постепенное принятие ответственности за свою жизнь.
  • Признание и принятие существования в мире других ценностей, помимо себя самого, принятие ограниченности своих возможностей и необходимости сотрудничества.

Зависимые разыгрывают классические позиции «жертвы», «спасителя» и «тирана»:

  • Жертва. Избегание агрессии прежде всего в свой адрес, страх агрессии, переживание ее как жестокое отвержение, проекция своего страха отвержение и собственная неспособность проявлять агрессию, манипулирование с помощью беспомощности, которая сама провоцирует других делать то, что надо «жертве» без риска получить отказ на прямую просьбу. Здесь тоже проекция. «Жертва» сама очень не любит, когда ее о чем-то просят и вынуждают тратить свои силы и время. Заслуживание любви, стремление быть очень хорошей, чтобы получить награду в виде уважения и заботы, о которых опять-таки не смеет попросить. Здесь тоже проекция своего презрения к другим и манипулятивного отношения к ним как к вещам, а не людям. Основная выгода – все могут сделать за нее, а значит и ответственность за последствия будут не на ней. Она всегда хорошая и не виновная. Для «жертвы» ответственность означает вину. И здесь проекция своей склонности обвинять других в том, что они ей не додают, а должны дать, она же всем своим видом показывает, что нуждается. И быть вместе, и пользоваться другим, и ничего в это не вкладывать.
  • Тиран. Пугать, обесценивать других, утверждая именно этим свою власть, а не личными достижениями, которых нет. Требовать от других, запугивая их. Выгода: не сталкиваться со своими страхами и некомпетентностью, которые могли бы проявиться в реальной деятельности, а конкурировать, запугивая других своей агрессией.
  • Спасатель. Чувство вины выжившего. Избегание переживаний слабости, зависимости, нуждаемости, а так же агрессии, ненависти. Манипулирование всемогуществом, трудности истинной эмпатии и подавление своего страха перед агрессором и стыда за свой проигрыш в собственной борьбе со своим «тираном». Теперь он борется с чужим «тираном», помогает «жертве», что помогает ему не встречаться со своим «тираном».

Каждый из них избегает определенного переживания, бессилен перед ним, то есть не обладает способами совладания с этим аффектом, здесь провал в самоподдержке. Для выхода из своего тупиков необходимо подойти к ним, к бессилию перед этими чувствами и обратиться за помощью, позволить себе зависимость, опору на партнера. С помощью этой опоры вернуть себе избегаемое переживание, научиться с ним справляться и использовать как регулятор в контакте, как сигнал о фрустрированных потребностях, которые необходимо удовлетворить, а не сигнал опасности и бегства.

Для манипулирования отношениями с терапевтом и «сталкивания» его с веществом, наркоман использует следующие манипуляции. Основная манипуляция зависимого – это перекладывание ответственности за свое употребление с себя на окружающие обстоятельства, то есть предъявление убедительных фактов, подтверждающих вынужденность употребления веществ, в результате чего человек занимает совершенно пассивную и беспомощную позицию, позицию жертвы, не владеющей ни ситуацией, ни своей жизнью.

Состояние неуспеха в лечении и связанные с ним негативные чувства терапевтов провоцируются стремлением пациента избежать этих переживаний, заставить терапевта «чувствовать то, чего сам пациент избегает чувствовать». И это одна из самых распространенных манипуляций клиента. Пусть терапевт мучается бессилием из того, что никак не может «повлиять» на клиента, а клиент будет оставаться слабым, «жертвой», уже не только своей зависимости, но и неуспешности терапевта. Это поможет вынудить терапевта «спасать», сочувствовать, одновременно пребывая в состоянии смутной вины перед клиентом за свой неуспех, и не чувствовать своего бессилия перед веществом, а вместо этого переживать свое торжество над терапевтом. Кроме того, это значит, что клиент может продолжать употреблять, так как никто и ничто его не может «спасти», он просто «обречен» на свою зависимость. Неудачные, но настойчивые попытки терапевта, приводящие его к истощению и бессилию, «что-то сделать для клиента» становится разрешением и оправданием дальнейшего употребления. Таким образом, клиент из «жертвы» превращается в «тирана» для «спасающего» терапевта, сам избавляется от негативных чувств, связанных с переживанием своей беспомощности, своего бессилия, одновременно фрустрируя терапевта или врача в попытках его «спасти».

Теперь, когда его попытки «спасти» наркомана не удались, терапевт бессилен. В этой игре за то, кто же будет чувствовать бессилие, терапевт проиграл потому, что между ним и клиентом существует негласный уговор – запрет на проявление агрессивных чувств к клиенту – «жертве», потому что «ему и так плохо». Если терапевт решает проявить агрессию и отказать в дальнейшем «спасательстве», тогда ситуация манипулирования может измениться. Клиент из пассивно-агрессивного может превратиться в явно агрессивного и начать прямую нарциссическую атаку на терапевта, действия которого угрожают стабильности жизни наркомана. Здесь у наркомана существуют стереотипные ожидания, что он может испугать терапевта, унизить его и таким образом «вернуть в удобные рамки». Для терапевта, чтобы справиться с этой агрессией, важно обладать устойчивым самоуважением и четкими границами, быть способным прекратить контакт, когда он станет невыносим для терапевта, причем не бегством, а ясным сообщением, что такое общение невозможно для него и что он готов вернуться, когда клиент прекратит свои оскорбления и будет готов обсудить происходящее, а пока клиент сам приостанавливает свое лечение.

Еще один способ манипулирования – провокация конкуренции. Клиент демонстрирует готовность лечиться, только у него все плохо получается и он очень просит помочь ему. И в этой точке взаимодействия с пациентом есть большая опасность вступить с ним в конкуренцию за его собственную жизнь, то есть развить деятельность, демонстрирующую способности терапевта или врача помогать, чтобы самому избежать переживания этого самого бессилия. Провокация конкуренции – это еще один характерный способ взаимодействия пациентов друг с другом и с теми, кто их «лечит». Точно так же, как пациенты «сплавляют» свое бессилие терапевтам, они сопротивляются лечению, провоцируя конкуренцию между специалистами за то, кто является лучшим терапевтом, и кто умеет «лучше лечить». Наркоманы провоцируют конкуренцию и между родственниками, и между своими близкими и терапевтами, и между друзьями и родственниками, и между участниками группы – везде, где смогут. Смысл таких действий – столкнуть людей, заинтересованных в их жизни, чтобы они боролись друг с другом, а сам зависимый избежал бы столкновения со своим бессилием перед веществом. Пока внимание отвлечено от него самого, наркоман может передохнуть. Еще одна манипуляция – самоизоляция из общества, позиция больного.

Отдельно стоят манипуляции, используемые зависимыми в отношениях с коллегами в реабилитационной работе. Чаще всего это смешение профессиональной позиции и личных отношений. Зависимый коллега будет стараться рабочие отношения с независимым партнером, в которых он изначально чувствует себя «снизу», перевести в личные отношения, особенно с женщинами, где он мог бы доминировать. Если независимый партнер позволяет «выбить» себя в личные, особенно сексуальные, отношения, становится совершенно невозможно поддерживать рабочее сотрудничество, зависимый любые профессиональные требования начинает воспринимать как личные «наезды» и реагировать саботажем этих законных требований. Поэтому в работе с зависимыми коллегами просто необходимо воздерживаться от флирта и сдерживать свои реакции на них как на противоположный пол. Как только зависимый увидит, что на него не реагируют как на сексуальный объект, он прекратит свои действия, сочтя такое игнорирование унизительным для себя. И будет искать другие способы манипулирования.

Основной вопрос, решаемый зависимым человеком – это вопрос о власти, кто кого будет контролировать в существующих отношениях. Это тот вопрос, который зависимый постоянно решал в отношениях с веществом. Он проиграл веществу, чувство проигрыша и унижения осталось, свое бессилие осталось не принятым по сути, и тогда этот вопрос оживает в отношениях с другими людьми. Зависимый стремится отыграться, контролируя других так, как его самого контролировало вещество. Это единственный способ вернуть себе самоуважение, разрушенное в борьбе с веществом и «подпорченное» самой позицией пациента. Собственно, выздоравливающему человеку совершенно нечем гордиться в своей жизни, кроме того, что он «завязал». Он стремится игнорировать тот факт, что независимые люди за то время, что он употреблял, многого успели достигнуть, и вообще не прибегали к такому способу бегства от своих проблем. Уже одним этим они «лучше» зависимого. И эти достижения, и сохраненное время и здоровье, и вообще отсутствие опыта такого обесценивания себя и своей жизни у независимых людей часто остается предметом более или менее осознаваемой зависти к ним. С этими переживаниями зависимый поступает так, как умеет: проецирует свою зависть и обиду на независимых и превращает свои недостатки в свои достоинства, начиная гордиться тем опытом, которого, вообще-то, стоит больше стыдиться. Зависимый гордится тем, что он «завязал», но игнорирует то, что раньше начал употреблять. Когда зависимый перестает употреблять, он теряет единственный механизм защиты от своих негативных чувств и переживания ничтожества – анестезирование себя веществом, и остается один на один с правдой о себе. Не работая с этой правдой, так и не приняв ее как часть своей жизни, зависимый оставляет ее себе как предмет тайного самоуничижения и самообесценивания и остро нуждается в каком-то мостике во всемогущество вместо вещества. Этим «мостиком» и становится гордость за то, что он «завязал», с которой он носится как с писаной торбой. Как это не цинично, но в ответ на гордость зависимого «Я ТАКОЕ пережил, что вам и не снилось» всегда можно сказать, что за то время, что он ПЕРЕЖИВАЛ, вы успели выучиться, начать работать, стать профессионалом, завести друзей, семью и т. д.

 

Резюме.

  • Зависимость – это подавление своей агрессии и своих потребностей, чтобы избежать переживания страха, стыда, вины, одиночества. Это так же отсутствие адекватной заботы о себе плюс неумение просить о помощи и принимать ее. Это потеря контроля, похмелье, сужение интересов.
  • Необходимость сознавание своей фрустрированной потребности «Хочу» и запрета на ее реализацию «Не могу…», как звучит запрет, каково наказание за его нарушение (то есть сознавание и проработка интроекта).
  • Необходимость сознавания своего прерванного движения к поддержке «Я бы попросил тебя о помощи, но не могу, потому что …».
  • Работа в двух направлениях: расширение возможностей в существующем контакте (восстановление чувствительности и агрессии), способность прерывать нежелательный контакт (проработка страха потери).
  • Основная психологическая задача – восстановление постоянства объекта привязанности, то есть способности сохранять отношения в конфликтах и разочарованиях с объектом, интеграция амбивалентных чувств сначала по отношению к другому, а потом по отношению к себе.

Сидорова Татьяна | Бессилие: сдаться, чтобы выжить

Лене Волковой, Лене Бурцевой, Тиграну и Ане – огромная благодарность.

 

Внутренняя пустота. Эти слова часто используют, когда говорят об особенностях душевного мира химически зависимых пациентов, в частности наркоманов. Что это означает? В чем проявление этого феномена? Хочу сразу оговориться, что я буду говорить о моем собственном эмоциональном и профессиональном опыте работе, так что эти соображения совершенно не претендуют на абсолютную точность или научность. Подтолкнуло меня к написанию этой статьи желание поделиться своим опытом и чувствами, и тот факт, что оно часто возникает после работы с этими пациентами. Желание сказать кому-то, что со мной сейчас, когда встреча с пациентом закончилась, желание быть услышанной, побыть вместе…

Начну с того, что остается после работы (особенно это характерно для работы с наркоманами): усталость, удивление, а еще довольно часто смесь из раздражения, отчаяния, страха, иногда — надежды — все то, что называется словом бессилие. Бессилие перед болезнью, которая разрушает их здоровье, отношения, жизни, перед страхом, который сопровождает их ежедневно, перед напряжением, которое в любую минуту может погнать их обратно в употребление, перед болью, с которой справиться могут только они сами и которую не облегчит никто.

И, конечно, свое собственное бессилие. Свой гнев, разочарование, своя печаль и надежда. И каждый раз это начинается заново: помочь прожить только сегодняшний день, увидеть в себе разрушительное действие болезни и обрести смелость признать это, чтобы остаться «чистым», обратить к ценностям, которые есть уже сейчас, самой принять слабость и ограниченность своих сил перед их зависимостью, отпустить, попрощаться и уйти в свою жизнь, удивляясь своей свободе.

Эта работа требует много сил при очень небольшой отдаче. Процент выздоравливающих мал, а сами пациенты, в силу их личностных особенностей, склонны обесценивать помощь других людей, способность к благодарности у них развивается медленно, по мере постепенного «взросления» пациента.

Кстати, по поводу благодарности. Мне кажется, что в реальной терапии ни один терапевт не может быть «свободен» от собственной чувствительности к такому проявлению клиента, как чувство благодарности, так же, как и к его отсутствию. Это такой «контрперенос», от которого как раз здорово «не быть свободным», если конечно, мы относимся к своей деятельности как к нечто большему, чем к простому манипулированию чувствами клиента (то есть и своими тоже). Я не буду сейчас вдаваться в обсуждение тонкостей трансферентных отношений, хочу только сказать, что никакие деньги (опять же, на мой вкус) не оплатят того душевного труда, вложенного в работу с химически зависимыми пациентами, без которого ваш контакт с пациентом либо вообще не состоится, либо не станет для него настолько новым, чтобы пациент хотя бы заметил, что рядом с ним есть кто-то еще, кроме таких же, как он, химически зависимых. Именно в силу того, что даже самые высокие ставки не служат полной компенсации разочарованиям и терпению, терапевт оказывается более чувствительным к проявлениям благодарности пациентов, она как-то «уравновешивает», или наоборот, «раскачивает», межличностный «обмен энергией» между пациентом и терапевтом.

В работе с наркоманами я отметила еще одну особенность: для установления терапевтического контакта, для сотрудничества пациента необходима честность и открытость терапевта. Мысль вроде бы не новая, однако, в этой работе честность терапевта имеет особое значение. О терапевтической позиции я скажу подробнее чуть позднее, сейчас я хочу обратить внимание на то, что терапевт добивается успеха только оставаясь живым и заинтересованным, пациенты моментально улавливают фальшь, скуку и безразличие в свой адрес и реагируют агрессией в той или иной форме: обесценивание, хамство, игнорирование, саботирование заданий, эмоциональная недоступность. И в этом они очень похожи на «трудных» подростков, с их непосредственностью, трудностями контроля за своим поведением и эмоциями, с особой чувствительностью, ранимостью, требовательностью, связанными с хронической неудовлетворенностью базовых потребностей каждого человека – в безопасности и близости.

Так что работать с химически зависимыми пациентами «не вовлекаясь» и трудно, и малоэффективно, к тому же может просто «провалить» терапевтический процесс.

И это понятно. Главный дефицит в жизни выздоравливающего наркомана связан с отсутствием доверия к миру и, как следствие, к самому себе. Причем в данном случае доверие означает самые простые «вещи»: предсказуемость и адекватность реакций окружающих на его поведение и чувства, ясность и устойчивость позиций людей в отношениях с пациентом, способность их к эмпатии и внимательная заинтересованность в том, что происходит в жизни пациента. Кроме того, «особым успехом» в другом человеке пользуется способность владеть своими чувствами, оставаться чувствительным, заинтересованным, вовлеченным в происходящее вокруг, переживать и радость, и печаль – весь диапазон чувств и при этом не быть поглощенным эмоциями, не становиться их рабом настолько, чтобы подвергать риску разрушения и неуправляемости свою жизнь. Особое значение имеет умение другого переживать такие сильные и потенциально разрушительные чувства как гнев, страх, обида, печаль, поэтому каждый раз, когда терапевт позволяет себе жить, то есть чувствовать, в присутствии пациента, он дает ему возможность надежды и оказывает огромную поддержку, показывая, как это можно переживать, не нанося излишнего ущерба ни себе, ни окружающим.

И сейчас есть смысл задуматься, что можно называть успехом в работе с химически зависимыми пациентами, что вообще в наших силах, на что мы можем повлиять и чему научить.

Наркоман – пограничная личность, особенностями которой являются диффузная идентичность, примитивные механизмы защиты, нарушения тестирования реальности, кроме того у них присутствуют неспецифические признаки слабости Эго: низкая способность к сублимации, низкая толерантность к тревоге, быстрый регресс поведения на более раннюю стадию развития в стрессовой ситуации. Психотерапия – это процесс «подращивания» пациента с того момента, когда употребление веществ практически остановило его эмоциональное развитие. Останавливаясь в употреблении веществ, изменяющих сознание, человек как бы оказывается в той точке своего психологического развития, с которой началось употребление, и здесь мы видим неустойчивость самооценки, недостаток самоуважения, неспособность переносить напряжение, тревогу, то есть неспособность позаботиться о себе, прежде всего о своем психологическом благополучии, недоверие к миру, переживание его как опасного и часто враждебного, а себя как беспомощного, уязвимого, никому не нужного и не интересного. Переживание опасности внешнего мира связано и с тем, что пациент не очень хорошо понимает, где начинаются и заканчиваются его возможности влияния на окружение, что он вообще может сделать и что могут сделать по отношению к нему, то есть выздоравливающий наркоман слабо различает свои границы и границы других и часто испытывает затруднения в их простраивании и обозначении. Обозначение же другими своих границ может восприниматься им как агрессия в его адрес просто потому, что это как-то ограничивает его сиюминутные, импульсивные желания.

Употребление химического вещества всегда выполняет защитную функцию, предохраняет психику от «перегрузок», с которыми сталкивается человек в своей жизни, однако цена такой защиты оказывается чрезвычайно высока — утеря самой этой реальности и самого себя, причем как в прямом, так и в переносном смысле. Наркомания болезнь смертельная, наркоманы умирают, калечатся, попадают в тюрьмы, сходят с ума. При этом от самих наркоманов часто можно услышать, что им «все равно, что с ними будет», «наркоман смерти не боится». Это одновременно и правда, и неправда. Правда в том, что эти люди действительно плохо сознают происходящее с ними, не способны планировать свои поступки и предвидеть их последствия, задумываться о своем будущем, вовремя почувствовать сигналы опасности, обращаться за помощью, то есть испытывают большие трудности в осуществлении заботы о себе. Неправда заключается в том, что речь идет не об отсутствии страха смерти, а об отсутствии ценности собственной жизни, непонимании того, зачем им жить, кто они, что они могут, как избежать непереносимой боли, страха, одиночества и сделать собственную жизнь приятной. Каждый наркоман – один во всем мире, и если он что-то и знает наверняка, так это то, что от этого одиночества нет другого спасения, кроме вещества, которое просто уничтожит все, что причиняет беспокойство. И когда я говорю о «внутренней пустоте» наркомана, я имею ввиду эту совокупность черт: обесценивающее отношение к себе и к жизни вообще, отсутствие надежных опор, будь то значимые связи с другими людьми, интересы или деятельность, хаотичность самой жизни, одиночество, страх, неспособность позаботиться о себе, постоянная нуждаемость в ком-то или чем-то, заполняющим его снаружи и организующим его жизнь. Я вовсе не имею ввиду, что любой наркоман, особенно начавший выздоравливать и уже прекративший постоянную наркотизацию, это «опустившийся тип», без социальных связей, родственников или работы. Поражает то, как легко и неотвратимо все это обменивается на возможность моментального облегчения, которое дает наркотик, как мало значим смертельный риск возвращения «обратно», как мало «внутренних зацепок», не разменянных ценностей остается за время употребления.

Болезнь тесно переплетена с личностью. Это проявляется, прежде всего, в том, что психологические личностные защитные механизмы используются человеком для оправдания и поддержания своего употребления, то есть ввода в организм чуждого ему химического вещества, которое изменяет биологическое функционирование самого организма.

Основная манипуляция зависимого – это перекладывание ответственности за свое употребление с себя на окружающие обстоятельства, то есть предъявление убедительных фактов, подтверждающих вынужденность употребления веществ, в результате чего человек занимает совершенно пассивную и беспомощную позицию, позицию жертвы, не владеющей ни ситуацией, ни своей жизнью.

Любая эффективная программа реабилитации начинается с принятия человеком ответственности за свою жизнь и выздоровление, то есть с признания того факта, что только он сам принимает решение употреблять ему дальше вещества или не употреблять.

Реабилитационные программы, в основе которых лежит 12 шаговая модель, предполагают признание и принятие зависимым человеком своего бессилия перед веществом, то есть свою полную невозможность контролировать процесс употребления, сам его факт, а так же количество употребляемого вещества, прогнозировать последствия своего употребления, которые постепенно разрушают его жизнь и личность. Принятие своего бессилия означает, что любой контакт с веществом приведет к возобновлению систематического употребления, дальнейшему разрушению жизни, то есть полному проигрышу в конкуренции с веществом, и единственный способ сохранить себя и свою жизнь — отказаться от заведомо проигрышной борьбы, то есть полностью исключить вещество из своей жизни.

Принятие своего бессилия, а значит полный отказ от вещества, процесс часто длительный и трудный. Отказ о вещества предполагает изменение всей жизни человека, его социальных связей, перестройку личности, которая учится опираться на свои собственные ресурсы и помощь других людей в разрешении своих проблем, выработку новых защитных механизмов и незащищенность от всех тех эмоциональных переживаний и кризисов, потерь, расставаний, успехов и радостей, которыми наполнена жизнь каждого человека. Принятие бессилия означает и отказ от идеи существования «конечного спасителя», который всегда сделает и решит за человека его «неразрешимые, невыносимые» проблемы и сможет сделать его счастливым раз и навсегда, щедро одарит тем теплом и безопасностью, которых так мучительно не хватает. Сознавание и переживание своего бессилия перед веществом, которое разрушает жизнь и меняет сознание становится и основой для дальнейшего роста личности еще и потому, (помимо социальной реабилитации и восстановления человеческих связей), что пациент впервые сталкивается с ограниченностью любых человеческих сил, с необходимостью принятия того, что его окружает, каким бы болезненным и нежелательным оно ни было, проходит через переживания гнева, разочарования, отчаяния и выживает, становясь увереннее, сильнее, постепенно развивая то, что в психотерапии называют опорой на себя. Это чувство опоры становится ресурсом для выживания в последующих кризисах укрепления трезвости и личностного развития.

Ответственность за себя – это то, о чем можно долго и красиво говорить, чем можно гордиться, приводя примеры собственных выборов, но что наиболее трудно реализовать, особенно в острых жизненных ситуациях, когда от собственного поступка и решения зависят значимые отношения и благополучие. У зависимого человека есть универсальный способ избегания ответственности – употребление вещества, которое меняет состояние, а не ситуацию – и он его просто так не отдаст, личность будет защищать болезнь, ставшую для нее «костылем».

Основной «прием» сопротивления болезни на раннем этапе реабилитации – это манипулирование самим переживанием бессилия. Человек, желающий прекратить употребление, но постоянно «срывающийся», объясняет это невозможностью справиться с тягой, то есть своим бессилием, и каждый раз, обращаясь за помощью и сочувствием к окружающим, фактически умножает для себя доказательства невозможности прекращения употребления, отсутствия эффективной помощи. При этом сам зависимый не делает ничего или почти ничего для избегания контакта с веществом, то есть продолжает оставаться с ним в «конкурентных» отношениях. Всякое же привлечение его внимания к собственным действиям воспринимается как агрессия, вызывает обиду «и так достаточно несчастной жертвы», позволяя «с горя», что больше свойственно алкоголикам, или «из мести», что чаще делают наркоманы, продолжить употребление, что вызывает очередной всплеск отчаяния или гнева близких зависимого. (Если говорить языком гештальттерапии, то зависимый прерывает контакт с собой и окружающими с помощью проекции агрессии или отвержения, будучи неспособным выдержать напряжение, связанное с развитием цикла контакта, в психоанализе это взаимодействие может быть описано как проективная идентификация). Таким образом, формально и легко признанное бессилие становится инструментом манипулирования. (Понятно, что истинное принятие бессилия в случае продолжения употребления означало бы отказ от дальнейшей помощи и ответственный выбор своей дальнейшей гибели от наркотиков. Ну, раз уж ничего нельзя поделать…).

Если же человек действительно «созрел» для сознательного отказа от употребления и готов прикладывать усилия для поддержания трезвости, можно обнаружить на первый взгляд парадоксальную ситуацию: то самое бессилие, которое легко принималось в употреблении теперь отвергается. Зависимый человек всячески избегает сталкиваться со своими чувствами и поступками, связанными с проявлением его бессилия, вспоминает о «хороших денечках», игнорирует помощь, уверяет себя и других, что он может справиться со своими проблемами сам, что он не такой наркоман, как все, которым нужно «копание» в себе. Так внешняя конкуренция с веществом (употребление), становится внутренней, по сути своей не меняясь – основные идеи о собственной исключительности, возможности когда-нибудь контролируемого, безопасного употребления остаются те же. Теперь принятие своего бессилия перед веществом становится психологически не выгодным, то есть мешающим употреблению. Теперь принятие бессилия означает сознавание того факта, что любой «контакт» с веществом заканчивается его «победой» и ставит пациента перед необходимостью сознательного и ответственного выбора: жить с наркотиком или без него, иметь дело с последствием своих поступков, самому управлять своей жизнью. Признание своего поражения в этой «борьбе» с веществом открывает путь к спасению.

Прекращение употребления означает совсем другой способ жизни, забытый или почти незнакомый: напряжение, систематическую деятельность, разумные и необходимые самоограничения, обнаружение рядом с собой огромного мира, наполненного чужими желаниями, такими же настойчивыми, как и свои собственные. Это трудно, если жизнь остается пустой и переживается с позиции беспомощности, «жертвы обстоятельств». Это возможно, если человек «вкладывает» все свои силы в поиск новых путей существования и не теряет надежду.

Поэтому восстановление личности от последствий употребления начинается с восстановления главных человеческих ценностей – безопасности, собственной жизни, отношений, своего труда.

Особенности химически зависимых людей бывает трудно понять, еще труднее принять, это порождает то самое бессилие, уже самого терапевта, работающего с этими пациентами, которое вынуждает «работать на износ», переживать острое разочарование, уставать, крадет личное время, душевные силы, надежду, если не бывает во время распознано и принято как выражение реальной ограниченности своих возможностей в помощи наркоманам.

Так же, как самим пациентам трудно бывает признать свое бессилие перед веществом и принять его, так же и терапевту бывает трудно смириться с невозможностью «спасти», «вытащить» всех, кого он хочет. Для терапевта это может означать его некомпетентность, слабость, а так же страх и унижение, «проигрыш». И здесь очень важно замечать, как пациенты втягивают терапевта в «свою игру», где идет счет побед и поражений, где существует жесткая конкуренция и за вещество, и с веществом, что означает выживание или гибель. Одна из типичных «ловушек», в которую попадает терапевт, это переживание собственного всемогущества перед «жертвой» наркотика. И пациенты прекрасно умеют пользоваться этим «приемом», занимая позицию «жертвы», провоцируя терапевта «спасать» их и тем самым перекладывая ответственность за свое выздоровление на терапевта, который может «справиться», а может и «не справиться». При этом они «высаживают» терапевта на «всемогущество» самым простым и действенным способом – предоставляя огромный «кредит доверия» своему «спасителю». Такое «доверие» конечно же хочется оправдать. И терапевт оказывается в безвыходной для себя ситуации: он, будучи таким же бессильным перед веществом, как и его пациенты, начинает вести себя так, как будто он может справиться с зависимостью пациента, то есть фактически, проконтролировать его жизнь, победить наркотик. Конкуренция между веществом и пациентом становится конкуренцией между веществом и терапевтом. Нередко сам пациент вступает в конкуренцию с терапевтом на стороне наркотика, стараясь своим поведением поставить терапевта в ситуацию бессилия. В этом случае пациент заставляет терапевта переживать то, что он сам чувствует в отношении своей зависимости. И тут очень важно показать другой способ переживания бессилия, «сдаться» в этой конкуренции, признать ограниченность своих возможностей влиять на жизнь и употребление другого человека. Со всем гневом, разочарованием, сожалением, болью, печалью, но отойти в сторону, предоставив пациенту одному «наслаждаться» своей «победой» и тем сомнительным выигрышем, который он получает. Часто бывает, что этот выигрыш – именно то, чего пациент и добивался – употребление, отчужденность, псевдонезависимость, иллюзорный мир вместо реального. И в этом реальность терапевта, работающего с химически зависимыми людьми.

И теперь я могу сказать еще несколько слов о позиции терапевта в отношениях с зависимыми пациентами. Из состояния бессилия возможно два разрушительных для себя самого выхода: спасательство или самоуничижение. В случае «спасательства», я выбираю позицию всемогущества, когда я продолжаю делать то, что мне не по силам, игнорирую свои возможности и теряю энергию, обманываю себя и пациента, попадаю в «порочный круг» усталости и напряжения. В последнем случае я становлюсь либо «жертвой», либо «тираном» в отношении себя (и это повторяет то, что делают с собой сами пациенты). Игнорирование ограниченности своих сил и возможностей приводит к переживанию злости, желанию отомстить «неблагодарным», усталости. Бессилие перед веществом превращается в насилие над собой.

Конструктивный выход связан с переживанием своей усталости от повторяющихся, бесполезных действий, это позволяет принять решение о необходимости изменении своего поведения и расставания с пациентом (в данном случае – объектом зависимости самого терапевта), со всеми «вытекающими» отсюда чувствами. Выбирая второй путь, я выбираю позицию ответственности за себя, за свои чувства, за свои возможности, за свою честность (бывает, что именно эта позиция вызывает взрыв агрессии пациента, который считает, что его предают). В лучшем случае развития терапевтических отношений пациент принимает правду о себе и о терапевте, переживает потерю своих иллюзий в поддерживающей атмосфере, учится искать другие выходы для себя в трудных ситуациях, уже без наркотиков. Все самые тягостные чувства, связанные с переживанием бессилия, относятся к провалу попыток «всемогущего контроля», как со стороны пациента, так и со стороны терапевта.

В этой статье я не буду касаться психоаналитического взгляда на зависимость и обсуждать защитные механизмы пограничных личностей – все это можно найти в специальной литературе. В заключение хочу поделиться тем, что приносило пользу в отношениях с пациентами. Прежде всего, терапевт проявляет те качества, которые «в дефиците» у самого пациента: уверенность, сочувствие, искренность, открытость, уважение к другим людям, самоуважение, способность заботиться о себе, устойчивость к проявлениям агрессии и обесценивания. Терапевт в отношениях с пациентом устанавливает свои границы, помогая пациенту учиться жить вместе с другими и простраивать свои собственные. Правила совместного пребывания обсуждаются заранее, за их нарушение следует «неотвратимая ответственность»: терапевт отстаивает свои условия работы, несмотря на агрессию пациента, принимает адекватные меры, восстанавливая свою власть, не унижая пациента. При этом терапевт сообщает, на каких условиях он готов вернуться к обсуждению взаимных претензий и построению отношений сотрудничества. Любое действие терапевта в отношении пациента должно быть ясным и обоснованным, чтобы у пациента не создалось впечатление, что его наказывают «как маленького», причем самым болезненным для него способом – отвержением и унижением. Просто пациент должен знать, как его действия влияют на других людей, какие они имеют последствия и постепенно учился сораизмерять свои требования с возможностями отвечать за их последствия. Терапевту важно соблюдать баланс между авторитарностью и поддержкой: поддерживается все, в чем есть личная инициатива пациента, ведущая его к развитию и изменению своего поведения, требования относительно «обращения с проявлениями болезни» должны быть предельно жесткими, от этого зависит жизнь пациента. Последнее относится в большей степени к пациентам уже сделавшим свой сознательный выбор в пользу выздоровления и готовых «перепоручить» решения относительно поведения, опасного для выздоровления тем, кто больше знает об этом (это могут быть другие пациенты, консультанты, терапевты).

Я заканчиваю писать, а в голове продолжают крутиться мысли, о том, что уже сказано и что еще только пытается стать сформулированным, остались и чувства, которыми хочется делиться, в том числе и радость, и надежда и смешанное с удивлением восхищение при встречах с бывшими пациентами, успешными, красивыми, молодыми…Я благодарю всех тех, кто помогал и помогает мне узнавать себя, пациентов, без чьей дружбы и теплого отношения и эта статья, и многое из того, что я знаю и умею сегодня, могли бы и не состояться.

Сидорова Татьяна | «Спасательство»: внутренний мир снаружи

В этой статье я буду говорить об отношениях зависимости, в которых один просит о помощи, но не использует ее, а другой продолжает оказывать эту помощь, несмотря на то, что она оказывается бесполезной. Того, кто просит, я буду называть «жертвой» (обстоятельств, другого человека-«тирана», собственных ошибок – всего того, что причиняет мучения и с чем невозможно справиться…), а того, кто готов оказывать помощь – «спасателем».

Само движение по полюсам «тиран» — «жертва» — «спасатель» давно описано в литературе, как и феномен «жертвы». Я в двух словах напомню их суть, а в данной статье меня интересует происходящее именно со «спасателем».

Феномен «жертвы» начинает существовать в тот момент, когда человек сохраняет контакт с партнером ценой нарушения своих границ, подавления своих чувств и потребностей в угоду потребностям партнера, накапливает обиды и разочарования, переживает полную беспомощность что-либо изменить в этой ситуации. Вместо того, чтобы  прямо сообщить партнеру о своем недовольстве, «жертва» молчит и  терпит, однако, со временем негативных чувств накапливается столько, что их трудно удерживать внутри себя, и тогда «жертва» ищет кого-то третьего, кому можно пожаловаться на свою несчастную жизнь. Этим «третьим» и оказывается «спасатель», от которого ожидается сочувствие и понимание такое же бесконечное, как и муки «жертвы». Партнер, на которого «жертва» жалуется, предстает настоящим злым «тираном», в отношениях с которым она совершенно беспомощна, а значит вся ответственность за улучшение ее состояния ложится на кого-то третьего, который просто не сможет жить спокойно и бездействовать, видя чужие страдания.

И этот третий принимает на себя функции избавителя и защитника, «спасателя» одним словом.

«Спасательство» отличается от обычной помощи тем, что «спасатель» не может сказать «нет», отказаться, защитить себя от чужих требований, он продолжает помогать, когда уже  болен или истощен, то есть ценой разрушения собственных границ и потери чувствительности к своим сигналам утомления. Это неминуемо приводит его к страданиям, ощущению себя «жертвами» того, кому он так самозабвенно стремился помочь. К своему удивлению «спасатель» постепенно становится «жертвой» предъявляемых к нему невыполнимых просьб и требований, а недавняя «жертва» приобретает черты «тирана» в своем неумолимом стремлении получить – таки помощь.  Приходя к психотерапевту, такие «спасатели» жалуются на хроническую усталость, подавленность, беспомощность, раздражение или злость, требуют к себе повышенного внимания, обижаются на «непонимание» их терапевтом, но почти никогда не говорят о своих негативных чувствах к терапевту, предпочитая страдать. Точно так же они практически никогда не говорят о своем недовольстве тем людям, кого они «спасают», и от которых устают. Их поведения в терапии повторяет поведение тех, кого они «спасают»: избегание всего, что может быть воспринято как агрессия.

По сути, между «жертвой» и «спасателем» происходит  длительное круговое взаимодействие: один жалуется, другой пытается помочь, первый одно за другим отвергает возможные решения своей проблемы, второй предлагает следующие способы ее решить, оба устают, оба недовольны друг другом, но молчат об этом.

Обычная ситуация: женщина жалуется, что мужчина невнимателен к ней, перегружает ее обязанностями, оскорбляет ее и в перспективе вообще планирует расстаться. Однако, она продолжает жить с ним, заботиться о нем и хочет найти в себе силы продолжать все это. Терапевт выслушивает поток жалоб, которые заканчиваются одним и тем же «Он без меня не сможет», «Я чувствую себя хоть кому-то нужной» и так далее, с небольшими вариациями. Терапевт предлагает несколько вариантов разрешения этой ситуации, ни один из которых клиенту не подходит, и оба оказываются в тупике: терапевт уже истощил свой запас вариантов растерян и раздражен, а женщина отвергает все предложения и продолжает просить о помощи.

Каковы движущие силы этого вращения?

Каждому, кто не вовлечен в это противостояние, легко заметить, что ни «жертва», ни «спасатель» не выражают прямо недовольство друг другом (именно это мешает остановиться одному в жалобах, а другому в оказании помощи), вся их злость обращена к «внешнему врагу», на которого жалуется клиент. Такая позиция помогает обоим исключить агрессию из контакта между ними и «сместить» ее на «тирана». Очевидно, и для «жертвы», и для «спасателя» агрессия – запретное чувство.

Всем известно, что если в каком-то деле нет своего личного интереса, никто не станет в него ввязываться. Легко предположить, что в заботе о «жертве» «спасатель» делает что-то и для себя тоже.

Если поинтересоваться чувствами «спасателя», то выяснится, что ему очень жалко «жертву»: она беспомощна, унижена, одинока, просит о помощи, явно нуждается в любви и заботе. «Спасатель» же напротив чувствует себя сильным, уверенным, значимым. По мере развития отношений чувство уверенности «спасателя» тает, зато нарастает тревога и отчаянная решимость «довести дело до конца». «Спасатель» перестает замечать свои чувства: усталость, раздражение, одиночество, беспомощность, переживание своей малоценности, порожденные бесплодными попытками помочь «жертве».

С одной стороны, эти  чувства не могут исчезнуть в никуда. С другой стороны, «спасатель» предпочитает их не переживать. Как можно избавиться от того, с чем в себе не хочется сталкиваться? Куда его «деть»? Конечно, спроецировать на партнера по общению, в данном случае, на «жертву». Таким образом, чтобы «спасать» и дальше, то есть продолжать лишать себя чувствительности в области этих переживаний, человек начинает приписывать свои реальные и вполне обоснованные переживания «жертве», совершенно «забывая» проверять: а каково «жертве» в данный момент на самом деле.

А на самом деле, чем больше «спасатель» вовлекается в удовлетворение потребностей «жертвы», тем спокойнее и лучше она себя чувствует, однако, предусмотрительно не стремится демонстрировать это «спасателю».

Помимо  этого, вполне естественно, что обиженное существо оживляет собственные обиды и гнев «спасателя» на всех тех, кто в прошлом заставил его самого страдать от одиночества или унижения. Либо силы обиды и гнева «спасателя» оказалось тогда недостаточно для самозащиты, либо его попытки защитить себя оказались жестко осужденными, того хуже, наказанными отвержением, а слабость не вызвала сочувствия и поддержки, только чувство унижения. В этих обстоятельствах гнев и самозащита «запомнились» как бесплодные и бессильные, опасные, угрожающие самым значимым отношениям, без которых невозможно выживание. Почему так вышло – секрет жизненной истории каждого отдельного «спасателя»,  результатом же этого стал страх проявлять агрессию в значимых отношениях и нечувствительность к своей слабости.

Если своя слабая и беспомощная часть «помещается» в «жертву», то своя обиженная, агрессивная, часть оказывается спроецированной на чужого «тирана». Теперь с ней можно иметь дело, то есть самому проявлять агрессию и пробовать завершить контакт с «тираном» по-другому, в свою пользу.

Ловушка в том, что победа над чужим «тираном» и своим – не одно и то же. Чужой «тиран» угрожает не «спасателю», как раньше его собственный злыдень, а «жертве». Сам же «спасатель» остается в безопасности, то есть реальный контакт с «обидчиком из прошлого» избегается. Как «спасатель» не завершил своих отношений с ним, так и остался. Однако, потребность в завершении осталась и оживает всякий раз, когда появляется «жертва», а с ней и «тиран», снова и снова вынуждая включаться в борьбу за чужую свободу.

Вот и получается, что как «жертва» не может противостоять «тирану», так и «спасатель» не может отказать уже порядком надоевшей и вымотавшей его «жертве» в продолжении отношений. Эти отношения дают ему надежду на удовлетворение потребностей в любви, признании, и шанс восстановить свою агрессию, что поможет защищать и отстаивать себя.

«Спасатель» оказывается просто обездвижен и зажат между избегаемыми полюсами: тоской, унижением и обидой, разочарованием, агрессией. Удерживание этих сильных чувств от сознавания и выражения, естественно, приводит к усталости.

Если «спасатель» лишен таких мощных внутренних регуляторов как агрессия, отчаяние, стыд, то что ему остается, на энергии каких чувств он продолжает помогать?

Во-первых, сама тревога, что потребности могут быть не удовлетворены, а этот риск в контакте «спасатель» – «жертва» постоянно возрастает, достаточное «горючее».

Немаловажно, что, по сравнению с «жертвой», «спасатель» чувствует себя более сильным хотя бы потому, что не боится ее «тирана» и в момент появления перед ним «жертвы» ни на что не жалуется. Чаще всего «спасатели» обращаются к терапевту не потому что с чем-то не справляются в жизни, а потому что их «победила», то есть совершенно истощила, какая-то «жертва».

Я предполагаю, что «спасатель» — это «жертва», выжившая самостоятельно, но  не победившая своего «тирана», а то ли перетерпевшая, то ли просто избавившаяся от его влияния в силу обстоятельств. Так или иначе, у «спасателя» есть опыт совладания с собой и ситуацией, опыт выживания (ценой полной мобилизации и перенапряжения своих сил), которого нет у « жертвы». И это главное различие между ними. «Спасатель» в личностном плане чуть выше организован, что дает ему большую устойчивость в жизни, но эта устойчивость не очень надежна и он сам это чувствует. Именно это беспокойство, связанное с угрозой повторения прошлых травм, оживает каждый раз, когда перед ним оказывается очередная «жертва» и его поведение – способ справиться с этим беспокойством.

Возвращаясь к вопросу об «источнике энергии» «спасателя», можно во-вторых назвать  страх, «перекрывающий доступ» к собственным чувствам обиды, покинутости, стыда, беспомощности, которые оживают в контакте с «жертвой», наполненной этими же чувствами.  Третий источник становится ясен, если спросить «спасателя» о его чувствах к «жертве», которой он не смог помочь: ничего нового, вина. Безусловно, это агрессия к «жертве», обращенная на себя. Однако, есть еще два ее источника. Один из них – вполне адекватное сознавание того, что терапевт не может сделать чего-то важного для этого клиента, то есть проявить свою агрессию там, где она уже давно есть. Второй источник – это сходство чувства вины терапевта с «виной выжившего». Она возникает из принятия на себя ответственности за благополучие другого человека и защищает от  переживания печали расставания. (И здесь опять мы вступаем в область глубоко личной истории «спасателя», истории его потерь, безутешной тоски по кому-то любимому и утраченному безвозвратно).

Это чувство вины перед беспомощной и просящей «жертвой», такой же несчастной, как и сам «спасатель» или кто-то, кто был ему дорог, заставляет его снова и снова прилагать усилия по «спасению» и только в этот момент «спасатель» себя действительно хорошо чувствует – нужным и сильным. В этот момент ему становится доступным чувство всемогущества и власти, которую наконец-то можно использовать во благо кому-то и «восстановить справедливость» в мире.

Существует еще один источник «спасательства».

«Спасатель» может находиться под влиянием мощного интроекта типа «Нельзя обижать слабых» или «Слабым надо помогать». Этот интроект был получен от сильной и значимой фигуры, которая давным – давно обеспечивала выживание «спасателя». Устойчивость этого интроекта прямо зависит от степени разрушенности теплых отношений с этой фигурой. Чем сильнее «Спасатель» отвергает или обесценивает «источник интроекта» в реальности, чем меньше поддержки может от него принять или добиться, тем более настойчиво он будет следовать этому интроекту как бессознательное удерживание связи с ним через выполнение его требований. Весьма распространенный способ избежать переживания расставания с родительской фигурой, разочарования в ее могуществе, а значит и беспомощности, страха одиночества.

«Спасатель» сознает свои обиды и частично разочарование в значимой фигуре, но не сознает свою потребность в ее любви, защите и тот способ, которым он поддерживает для себя иллюзию близости с фигурой – носителем интроекта.

В конце концов, в самом действии «спасения» происходит превращение эмоции, которую терапевт чувствует к клиенту, в действие по оказанию помощи, в частности, придумывание за клиентом вариантов, как ему лучше поступить. «Спасательство» – неспособность переживать терапевтом определенной эмоции. Например, жалости. Возможны варианты: терапевт не выносит жалости как унижающего чувства, старается «никого не жалеть», терапевт сам очень нуждается в том, чтобы его пожалели, но не получает этого от других людей и сливается с «жертвой» в клиенте, наконец-то получает возможность жалея клиента, пожалеть себя.

«Спасательство», рождающее по сути защитное чувство всемогущества и контроля над окружающим, оказывается универсальным способом справиться со всеми избегаемыми чувствами – страхом, стыдом, агрессией, виной.

Прежде чем дальше говорить об их взаимодействии, скажу пару слов о «внутреннем устройстве» «жертвы».

Внутри каждой «жертвы» по отношению к ее «тирану» живут собственные полярности беспомощность – всемогущество, представленные  внутриличностной  «ложной альтернативой»: быть покорным и любимым или свободным и одиноким. Разделяет эти полюса подавляемая агрессия, она же способна восстановить реальность жизни, в которой чаще всего любимым оказывается тот, кто обладает достаточной свободой, покорный же оказывается  в одиночестве или в зависимости от другого. Попытки (или только намерение) преодоления «ложной альтернативы» через обозначение своих границ и отстаивание своих интересов одновременно «обещают» и желательный результат (свободу, самоуважение и любовь) и «грозят» риском повторения травматического опыта (отвержение за проявления самостоятельности и самозащиты, одиночество). Это пугает и возвращает обратно в неудобное, но стабильное состояние.

Возможно, «жертве» удается продвинуться вперед, сквозь страх, и она уже начинает переживать «прелесть освобождения», но тут оказывается в плену чувства вины перед тем, кого она «бросила», особенно, если «брошенный» демонстрирует страдания, что опять отбрасывает «жертву» назад в покорность. «Хитрость» в том, что «жертва», будучи внутренне поляризована, находится на одном полюсе, а эмпатически переживает другой, тот, до которого еще не добралась. Причем, это может быть и в самом деле эмпатическое переживание (если «тиран» очевидно злобный, садистический, а «жертва» покорная, зависимая или мазохистическая), а может быть проекция своих чувств на партнера. Это надо проверять в каждом случае.

Оставаясь покорной, вместо своих беспомощности, униженности, стыда, «жертва» переживает предполагаемое «торжество» «тирана» (или проецирует на него свою агрессию). Это  помогает ей оставаться в ситуации и терпеть, чувствуя себя жалкой и ничтожной, а потом  вызывает в ней возмущение, дающее энергию для защиты себя.

Отделившись от «мучителя», вместо радости освобождения, гордости за себя, переживания своей силы, успеха, «жертва» начинает переживать предполагаемые тоску, обиду, разочарование партнера (или проецирует на него свой страх расставания и ужас одиночества), что сводит на нет все ее завоевания.

В процессе этого движения становится явным внутреннее расщепление «жертвы» на ничтожную и могущественную части.

Таким образом, «жертва» начинает что-то делать для себя, и у нее возникают чувства стыда, вины или страха. Эти чувства тормозят возможные изменения, избавляют от переживания расставания и принятия ответственности за свою дальнейшую жизнь. Агрессия, способная восстановить границы личности «жертвы», защитить ее от чужого давления, опять блокируется,

В результате «жертва» возвращается в прежнюю ситуацию, где ее ждут разочарование, самообвинения, бессилие: ей опять не удалось что-то изменить и улучшить свое положение. Полюса ничтожности – могущества заняли свое прежнее положение.

Взаимодействие со «спасателем» позволяет «жертве» вынести свою внутреннюю борьбу во вне, разыграть роли мучителя и страдальца между собой и третьим человеком, наконец-то дать выход своим подавляемым чувствам обиды, злости, отчаянной привязанности, сожаления, разочарования.

Как мы уже выяснили, внутри каждого «спасателя» живет собственная «жертва» «плохого обращения» «тирана». И в нем точно так же происходит смена полюсов: ничтожного, переполненного стыдом, страхом, виной, и всемогущего, активного, злого, гордого за себя.

А дальше в этой парочке начинают одновременно происходить два процесса: поляризация между «жертвой» и «спасателем» на беспомощность и всемогущество, и смена этих полюсов между ними: «жертвой» и «спасателем» они становятся поочередно.

Это происходит так. Сначала «жертва» глубоко несчастна, бессильна что-либо изменить,  переживает страх и, возможно, уже некоторую злость к «тирану», стыд за свою беспомощность, то есть находится на полюсе ничтожества. Внутри системы «жертва» – «тиран» энергия жертвы оказывается совершенно подавленной (естественная агрессия со стороны «жертвы» подавлена и «жертва» последовательно проходит стадии гнева, попыток подстроиться под «тирана», отчаяния, депрессии), «выжить» и восстановить свои силы жертва может только «напитавшись» энергией извне. И такой системой, в которой она может быть поддержанной и услышанной, оказываются отношения  «жертва»  – «спасатель».

«Жертва» хочет чувствовать себя лучше, оставаясь в прежних невыносимых условиях, не проявляя агрессию там, где она возникает,  ничего не меняя в своей реальной жизни.

Как можно защитить себя от страха и унижения, ничего не меняя в отношениях, в которых эти чувства возникают? Очень просто, за счет переживания своей силы и превосходства в каких-нибудь других отношениях, где роли распределились бы с точностью до наоборот. Необходимо найти кого-то, кто будет готов ей помочь, а в результате так же не справится с ее ситуацией, подтверждая, таким образом, естественность ее чувств страха и беспомощности, отсутствие  повода стыдится (никто не может в этой ситуации ничего сделать, даже терапевт, в ее представлении профессиональный «спасатель»). И жертва начинает саботировать, обесценивать все действия и предложения терапевта, выбранного на роль «спасателя», ссылаясь на их трудоемкость и невыполнимость, при этом продолжает жаловаться и просить помощи. Сначала любой «спасатель» чувствует вдохновение и силу, оказывается на полюсе всемогущества.  Постепенно он устает, чувствует свое бессилие, стыд за него и вынужден признать, что ничего не может сделать. «Жертва» добилась цели: теперь стыдно не ей, а терапевту, который зря берет деньги и ничего не может реально сделать, «жертва» заставила терапевта чувствовать то же, что чувствует сама со своим «тираном». В этой точке они «меняются» полюсами: «жертва» полна сил, при этом требует от помощи, выглядит вполне благополучной, а терапевт тихо ненавидит «жертву», боится ее действий, задыхается от невыраженного гнева, беспомощен.

Быть «жертвой» оказывается выгодно: это способ не переживать агрессию, получить заботу и поддержать чувство собственной значимости за счет обесценивания другого, ничего не меняя в своей жизни.

Если контакт со «спасателем» жизненно необходим, то «жертва» сама начинает жалеть и утешать его, особенно, если видит, что «спасатель» «совсем плох» и, того гляди, все бросит.

По сути, «жертва» выражает свою агрессию к «тирану», но косвенно, в жалобах терапевту, и терапевт выражает свою агрессию, и тоже косвенно, в жалобах супервизору. В обоих случаях избегается прямая агрессия к тому, кто ее вызвал.

Ситуация стабильна, пока «жертва» не «наестся» своим «спасением», после чего все равно обесценит «спасателя» — терапевта: он же реально ничего не изменил, а жаловаться можно было и подругам бесплатно.

После ее ухода «спасатель» либо тихо «отлеживается», либо сам идет за помощью, чувствуя себя совершеннейшей «жертвой» и в свою очередь мучает кого-то следующего, кто готов его «спасать», и наконец-то проявляя свою подавленную агрессию все в той же пассивной форме.

Причем, чем более «всемогущим» был терапевт вначале, тем более обесцененным будет себя чувствовать в конце. Очень «вредно» сразу демонстрировать «жертве» свое превосходство и компетентность в ее проблемах – «отомстит».

Что же со всем этим делать?

В самом общем виде можно порекомендовать поработать над принятием ответственности за свои чувства и жизни, причем обеим сторонам. И терапевту, который бросается «спасать», и клиенту, который стремится быть «спасенным».

Частные рекомендации терапевту — «спасателю» могут быть следующие.

Прежде всего, иметь устойчивую профессиональную и личностную идентичность, знать кто он, чего он может, а чего не может, иметь реальные достижения, на которые мог бы опираться, принимать свои слабые и сильные стороны как свои особенности, а не как недостатки. Иметь опыт переживания кризисных ситуаций, расставаний, потерь, одиночества, разочарований, неуспеха, быть уверенным в своей жизнеспособности, свободным от иллюзии существования «спасения» как безболезненного избавления от трудностей кем-то «сильным» со стороны. Интересоваться самим собой, то есть иметь систему интересов и ценностей, владеть социальными навыками заключения соглашений и поддержания своих границ, сохранять чувствительность к своим переживаниям вины, стыда, страха, одним словом, быть «проработанным» в области своих зависимостей, чтобы иметь смелость встретиться с этой проблемой в своем клиенте.

Основная задача терапевта в работе с таким клиентом это легализовать агрессию и вернуть ее в контакт между терапевтом и клиентом.

Для терапевта просто необходимо сохранять чувствительность к своей злости и усталости, чтобы прервать эту «беготню», «сдастся» раньше, чем сам почувствует бессилие. Для «жертвы» это чувствительная фрустрация: терапевт заявляет, что его предложения не подходят, усилия к решению проблемы прилагает он один и это ему не нравится, поэтому он либо отказывается продолжать оказывать помощь, либо предлагает сместить фокус внимания с беспомощности «жертвы» на отношения с ним. Сам терапевт пока сохраняет уверенность в себе и свободу действий, а «жертва» все еще чувствует злость, стыд, страх… В ответ на это «жертва» может обидеться на терапевта и не скрыть этого, то есть допустить некоторую агрессию к «спасателю», который в данный момент плохо выполняет свою функцию. Если терапевт сразу не поддается чувству вины и жалости, то «жертва» начинает злиться смелее, агрессия возвращается в контакт терапевта и клиента. По мере выражения злости и претензий «жертва» приобретает черты  «тирана». Тут-то ее и надо поддержать, принять ее действия с уважением, возможно, извиниться, возможно, установить новые правила и границы, продолжить с ней работу, обратив ее внимание на то, что агрессия не помешала отношениям с терапевтом, а помогла им стать более ясными, простыми, естественными.

В худшем случае «жертва» может на конфронтацию отреагировать еще большей подавленностью и беспомощностью.

Погружаясь в нее, «жертва» запрашивает поддержку в двух формах. Либо согласиться с ней, что все плохо, вместе страдать, либо дать обещание счастья и выполнить его. И то, и другое манипуляция чувством вины терапевта.

Здесь важно обозначить свои границы, сказав, что сам терапевт не считает все безнадежным ни в мире, ни в своей жизни, ни в жизни «жертвы», поэтому поддерживать ее в том, что все плохо, не готов. Точно так же терапевт не готов взять на себя ответственность за благополучие «жертвы» на том лишь основании, что она слабая и просит помощи. Терапевт может помочь совершить некоторые изменения, причем вместе с ней, а не за нее.

Различие в реагировании «жертвы» зависит от уровня патологии личности – невротического или пограничного. В последующей работе необходимо отличать действительное отсутствие у человека в данный момент ресурсов для «схваток» с «тираном» от  манипулятивных требований «спасения» как избегания необходимой агрессии и ответственности в жизни.

Основными нерешенными проблемами пограничной личности являются отделение от оберегающей родительской фигуры, интеграция чувств любви и ненависти в отношениях к одному и тому же человеку, поэтому в терапии такая «жертва» ищет защиты прежде всего от переживаний страха, тоски, одиночества, гнева, которые субъективно кажутся опасными для жизни. Ничего не поделаешь, детские травмы жесткой или преждевременной сепарации. Понятно, что сначала надо как-то завершить эту ситуацию потери, расставания, просто обнаружить себя выживающим отдельно, само проживание всего этого окажется главным ресурсом для завоевания свободы и обретения самоуважения (особенно, если эта родительская фигура была не только мощная и защищающая, но и жестокая), а потом уже можно решать вопросы своих границ и ответственности с  «тираном», от которого «жертва» страдает сегодня.

В этом случае важнее всего «эмпатическое присутствие» терапевта рядом с клиентом в процессе переживания им гнева и печали расставания, это и будет тем эмоциональным опытом, которого клиент был лишен в своей жизни, а дальше начинается собственное бессилие терапевта пережить вместо клиента его горе или избавить его от боли этих чувств. Хорошо, если терапевт научился «быть бессильным», «быть вместе, но не быть вместо» для клиента. В противном случае  – прямой путь к «спасательству» и возобновлению кругового движения.

Во втором случае речь идет о невротическом уровне развития личности, где основным проблемой становится соотношение вины и ответственности в жизни. Клиент уже научился некоторой самостоятельности и в чувствах, и в поступках, осталось научиться браться в жизни за то, что можешь, и самому разбираться с последствиями своих действий, а не только требовать то, что хочешь. Здесь лучше придерживаться жесткой позиции: проявление агрессии это именно то, чему «жертва» должна научиться, а как ее еще научить, как не своим примером? Первый шаг к своему «спасению» «жертва» должна сделать сама, предложив ну хоть какой-нибудь выход из терапевтического тупика (она сама ничего не готова менять, но нуждается в терапевте, терапевт не готов ничего делать за нее, но готов поддерживать ее в реальных шагах).

Можно сначала поработать с полярностями, поддерживая клиента  в том, что все плохо, либо давая невыполнимые обещания, пока «жертва» сама не увидит бессмысленность этого занятия.

«Упорство» «жертвы» зависит от степени ее травмированности и уровня патологии, чем она «более пограничная» или «посттравматическая», тем устойчивее ее зависимая позиция, вплоть до нанесения себе ущерба.

Можно обозначить три основные сферы, откуда клиент может черпать поддержку: собственное тело, восстановление его чувствительности и переживание удовольствия от факта своего телесного существования; окружающая социальная среда, интерес к людям и собственная продуктивная деятельность. Помимо этого, ресурсным может стать само переживание бессилия как возможность наконец-то прекратить заведомо проигрышное противостояние, перестать истощать свои силы, и вместо этого просто остановиться, пережить печаль расставания и грусть от сознавания собственного несовершенства, что, собственно, и ведет к прощанию и завершению ситуации «спасательства» или «жертвенности».

 

Клиническая иллюстрация.

 

Ко мне обратилась молодая женщина по поводу своих отношений с молодым мужчиной – коллегой. Она является директором небольшой частной фирмы, и молодой человек работает у них курьером. Постепенно их отношения из чисто рабочих превратились в дружеские, причем моя клиентка Ольга явно доминировала и покровительствовала в них. Через некоторое время Ольга заметила, что болезненно реагирует, когда молодой человек (Слава) общается с другими женщинами, говорит с ней о себе и своей жизни менее откровенно, чем ей хотелось бы, не звонит вовремя. Все это она переживает как знаки неуважения и пренебрежения ею. Она хотела бы разобраться, что с ней происходит и как ей следует себя вести.

Сначала мы выяснили, что когда Слава «проявляет неуважение» Ольга злится, но еще сильнее бывает чувство одиночества. Тогда она старается «быть ему полезной, показать, что он со мной в безопасности и может мне доверять». Ей было очень важно заслужить его доверие в дополнение к тому, что вообще она много для него сделала.

Я предложила описать Славу так, как он выглядит в ее глазах.

«ОН слабый, брошенный ребенок, о нем никто не заботится и он никому не верит». Тогда я предложила сказать это про себя, обернуть проекцию.

«Я слабая, я никому не верю, обо мне никто не заботится» сказала Ольга с большой грустью. Она продолжила рассказ о себе, и призналась, что ей очень хочется сильной фигуры рядом, которой она могла бы доверять. В настоящее время она разочарована в возможности такой поддержки. Ольга сказала, что хочет сделать для Славы то, чего не хватает ей самой. Не имея возможности позаботится о своей «детской» части, она заботилась о Славе как о ребенке в надежде, что это спасет от одиночества ее саму и ее «внутренний ребенок» снова сможет надеяться и верить.

Следующий шаг был сделан когда мы прояснили, почему она не может показывать другим людям свою слабую и нуждающуюся в заботе «часть». Быть такой для нее означало стать как мама, а хуже этого для Ольги ничего не было. Со временем, Ольга нашла свои, отличные от маминых, способы обнаруживать свою потребность в заботе перед другими людьми. Ее собственная слабость перестала так жестоко отвергаться и обесцениваться, и уже не было такой «необходимости» проецировать ее на Славу.

Образ Славы стал более реалистичным, однако, он оставался зависимым и нуждающимся в поддержке и на этом основании ему нельзя выражать свое недовольство, оно могло бы быть для него травматическим. Я спросила Ольгу, откуда она знает, что такому человеку нельзя предъявлять претензии. Ольга ответила, что мама ей всегда говорила «слабых обижать нельзя». Отношения Ольги с мамой оставались отчужденными, однако, она продолжала следовать маминому интроекту. Это позволяло в неявном виде сохранять и поддерживать связь с мамой, оставаться ее «хорошей дочерью», в то время как в реальности Ольга демонстрировала, да и в самом деле была, совершенно от нее независимой. Нарушение маминого интроекта вызывало чувство вины и одиночества. «Плохую» Ольгу мама «бросала». Проявляя агрессию к тому, кого считала слабым, Ольга снова возвращалась в эту травму отвержения матерью и стремилась избежать этих чувств, подавляя агрессию там, где она вполне адекватна, попадая таким образом в зависимость. Приняв, хотя бы частично, свою слабую часть, Ольга обнаружила, что она не такая уж сильная, а Слава не такой уж слабый, чтобы жестко следовать маминому интроекту.

Однажды, погружаясь в свою тревогу по поводу отсутствия Славы, Ольга осознала, что вообще боится, что с мужчинами что-то может случиться, они могут погибнуть, а ее не окажется рядом. Тут же выяснилось, что ее отец умер от диабета, когда отказался от приема инсулина по настоянию целительницы, а Ольга доверилась его впечатлению о ней и не убедила отца быть осторожнее при отмене лекарства. Следующий этап работы был связан с проработкой чувства вины за смерть отца, принятию своего бессилия перед его гибелью и различению двух важных для нее мужчин — отца и Славы.

После этого Ольга осознала свои обиды и претензии к матери, смогла принять свою агрессию к ней как чувства «брошенного ребенка», вполне адекватные в прошлом, что позволило значительно уменьшить чувство вины перед мамой за эту агрессию.

В связи с финансовыми проблемами Ольга на время прервала наши встречи, но скоро возобновила их, потому что напряжение  со Славой опять возросло. Она сознавала, что зависит от него, ей трудно сдерживать свою агрессию к нему, а его поведение стало более вызывающим, но она боится его спугнуть и потерять его доверие, и самое неприятное — это чувство, что она ему не нужна. Ее сопротивление на этом этапе выражалось в бесконечных попытках интерпретировать ее и его поведение, «понять», что же с ней, построению планов своих действий и избеганию актуальных чувств, связанных с его отсутствием. Ольга пыталась получить от меня доказательства того, что счастливых пар очень мало, что, возможно, ей так и не удастся встретить никого другого, а жить никому не нужной она не может, она просила у меня рекомендаций и моих мнений и тут же обесценивала их как неподходящие или спорные в ее случае. Кроме того, она была склонна в конце сессии отрицать то, с чем была согласна в начале, особенно это касалось ее зависимости и невозможности контролировать другого человека. В конце концов я достаточно резко и ясно ей ответила, что готова поддержать любое ее решение: расстаться со Славой или пытаться его завоевать, но я больше не готова идти в обе стороны одновременно. Я предложила ей заключить договор о том, сколько времени она еще хочет подождать и «посмотреть, что будет», ничего не делая сама, а только реагируя на его действия. Спустя месяц мы либо остановимся в нашей работе, либо начнем действовать более целенаправленно. В заключение этой встречи Ольга сказала, что должен же быть безболезненный путь решения этой проблемы. Мне оставалось только сказать правду: такого пути нет. В любом случае она чем-то заплатит за свое освобождение или за свою зависимость и уже ни одна из этих «плат» не будет для нее удобной.

На следующую встречу Ольга пришла веселая и рассказала, что начала действовать со Славой его же способами, отвергать его и тут же почувствовала облегчение. Кроме того, она убедилась, что Слава вполне успешно может без нее обходиться. Ольга не сразу приняла тот факт, что она проявила к Славе агрессию, когда мы это озвучили, первой ее реакцией было чувство вины. Я предложила ей поработать с «пустым стулом» и рассказать маме, почему она так поступила со Славой. Ольга говорила твердо и уверенно о том, что не хочет больше страдать, что она испробовала все способы, чтобы «спасти» Славу и не получила никакой благодарности, а теперь она хочет покоя и легкости для себя. Сказав это, Ольга ощутила облегчение и готовность принять любой ответ матери.

Говоря о Славе, Ольга почувствовала сильную грусть. Она действительно не так уж нужна ему, и этот факт сразу «поставил все на место»: ее интерес к нему удивительным образом иссяк, а это значит, им придется расстаться. Ольга говорила, что для нее это означает какое-то время  прожитое в одиночестве и это самое грустное.

Это было не первое расставание в ее жизни, и в то же время совершенно другое. Впервые она сама прерывала отношения зависимости, проявив агрессию к «слабому», пережив разочарование и печаль.

Сидорова Татьяна | Адаптация к профессии

Не секрет, что любой студент, закончивший обучение психотерапии, проходит стадии от начинающего терапевта до профессионала. Каждый «терапевтический возраст» (по аналогии с возрастом психологическим и социальным) в свою очередь «отмечен» свойственными именно ему «развитийными» задачами и связанными с их решением, трудностями – «профессиональными деформациями» или «задержками профессионального развития» на любом из возрастных этапов. По большому счету этот путь от начинающего до профессионала близок обычному пути развития личности: от рождения до зрелости, от первых признаков «консолидации эго» и «проблесков» идентичности до формирования «зрелых защит», способности «любить и работать» и целостного, внутренне непротиворечивого представления о себе и о мире, которые и есть признаки сформированной идентичности.

Одним из признаков такой идентичности является принятие как своих сильных, так и своих слабых сторон. Точно так же результатом профессионального развития терапевта становится связное представление о себе как о профессионале, принятие своих успехов и неудач, ответственность за свои профессиональные действия, понимание своих личностных и профессиональных ограничений.

Сейчас я хочу поговорить о том моменте в жизни терапевта, когда он осознает себя прочно укоренившемся в своей профессии, идентифицирует себя именно с этой деятельностью и не намерен ее прекращать. По моим наблюдениям в определенный момент наступает острое осознавание этого факта и вместе с ним кризис, проживаемый более или менее болезненно. Я бы назвала этот кризис процессом адаптации к профессии, когда терапевт перестает чувствовать себя учеником (что не означает, что человек перестал учиться, просто у него появился свой стиль, свой «типичный» клиент, а отношение к прежним авторитетам стало более критичное), но еще испытывает некоторое удивление при мысли, что теперь его жизнь прочно связана с психотерапией и это требует пересмотра формы всего его существования в целом.

Такой момент наступает у каждого в свое время, поэтому невозможно предложить временные сроки для его точного определения, однако можно отметить некоторые феномены ему свойственные.

Рано или поздно перед каждым терапевтом встает вопрос: деньги или профессионализм. Обычно это происходит в тот момент, когда подкрадывается осознавание того, что психотерапия как инструмент изменений и личностного роста продается хуже, чем простое потакание и поддержка клиента в том, что может быть и не внесет изменений в его жизнь, но что он хочет услышать, что принесет ему чувство свободы от личной ответственности за свою жизнь, позволит сохранять иллюзию того, что проблемная ситуация «происходит с ним» по таинственным законам судьбы, а не «творится им самим» по законам его предыдущего опыта и сегодняшней выгоды.

Такой момент терапевт переживает как кризисный. Получается, что он учился, лечился, вкладывая силы и деньги, а теперь выясняется, что его «терапевтическая правда», которую он учился обнаруживать, мало кому нужна, и, соответственно, мало кто за нее готов платить. Кризис усугубляется тем, что терапевт видит кругом многих других терапевтов, которые легко совершают свой выбор в пользу денег и славы, более того, между этими терапевтами как будто существует молчаливое соглашение о сотрудничестве в «сокрытии терапевтической правды». И тогда встает другой вопрос: чем мерить успех? Количеством удовлетворенных терапией клиентов или качественными изменениями контакта клиента с окружающими, даже если клиент заявляет о своей неудовлетворенности терапией в том смысле, что она не оправдала его ожиданий?

Я на собственной практике убедилась: количество клиентов, пришедших по рекомендации от «уже лечившихся» или обратившихся повторно, слабо коррелирует со степенью удовольствия и «поглаживаний», которые «первичный» клиент получил в терапии. Эта клиентская «вторая волна» скорее соотносима со степенью повышения уровня осознавания клиентом происходящего в его жизни. А это, между прочим, только повышает уровень напряжения у клиента, особенно, если речь идет о хронической проблеме, принципиальному решению которой клиент сопротивляется и признает факт своего сопротивления.

Что же делать?

Есть несколько путей решения этого вопроса, которые я наблюдала.

Однозначная ориентация на то, чтобы клиент был доволен происходящим, чтобы ему было хорошо и спокойно от прохождения терапии. Этот выход чаще всего соотносится с выбором славы и денег. Мотив получения любви, привязанности, благодарности от клиента так же приводит к такому решению, кстати, этот мотив самими терапевтами осознается реже и с большей неохотой. Одной из «издержек» профессии становится возрастающая трудность признания собственной зависимости и нуждаемости в других людях по сравнению с большей легкостью признания своих потребностей во власти и контроле, то есть своего отчуждения от других людей.

Другое решение – кристальная честность с клиентом по поводу его затруднений, чего бы эта честность не стоила терапевту, и в какой бы степени она была бы доступна сознаванию клиента в текущий момент его жизни. Эдакое жесткое и настойчивое внедрение своего видения, не допускающее возражений, однако, вознаграждающее клиента за принятие точки зрения терапевта обещанием «светлого будущего». Любопытно, что первый и второй варианты решений только внешне отличаются одно от другого. Потакает ли терапевт желаниям клиента, или лишает его возможности выбора, в обоих случаях терапевт предлагает клиенту вариант «спасения», то есть некую лазейку, чтобы и «вашим и нашим», и приобрести что-то и ничего не потерять. «Спасение» — это решения проблемы без мучений выбора и принятия ответственности. Ответственность в отношениях взрослых равных людей никогда не бывает «за другого», «за все на свете», «ни за что на свете», а чаще всего оказывается ответственностью за свою, личную, жизнь и поступки, совершенные в конкретный момент времени.

Третий путь связан как раз с принятием терапевтом ответственности за себя и свою работу. Это означает работу с теми случаями, с которыми терапевт может справиться, и готовность пережить неудачу, если берется за то, что является для него мало понятным или пересекающимся с его собственными проблемами. И даже в последнем случае терапевт продолжает работать не столько на удовлетворение клиента, сколько на расширения его сознавания тупика в собственной жизни, что, само собой, вовсе не снижает напряжения и не приносит много удовольствия, являясь при этом единственным путем к реальному изменению. В этом случае терапевт соотносит свои конфронтации (по их форме и содержанию) с возможностями сознавания клиента в данный момент, то есть стремится не превышать его «зону ближайшего развития».

Есть и еще один путь, очень любопытный и действенный. Каждый раз, когда клиент требует от терапевта быстрого облегчения эмоционального состояния, но при этом будет уводить от решения проблемы, прямо сообщать об этом клиенту. После этого перезаключать с ним контракт, ясно показывая клиенту, за что именно он сейчас будет платить и как выполнение этого пожелания клиента повлияет на решение его проблемы. То есть возвращать клиенту ответственность за выбор пути работы, а значит и за продолжительность и эффект терапии.

На мой взгляд, именно последний путь наиболее эффективен. Но он же и самый трудный. Для его осуществления терапевту неизбежно придется осознавать свои собственные потребности во власти, контроле, любви, славе и способы, которыми он их удовлетворяет в текущих отношениях с клиентом. По сути, последний путь подразумевает не только конфронтацию с манипуляциями клиента, прояснение его способов прерывания контакта с терапевтом, но и осознанные прерывания терапевтом своих собственных властных или любвиобильных тенденций, оживающих в ответ на соблазнения клиента благами власти и любви. Естественно, сознавание и использование на пользу работе собственных властно – любовных тенденций прямо соотносится со степенью их удовлетворенностью-фрустрированностью в жизни терапевта.

Вопрос «выгорания».

О «выгорании» работников «помогающих профессий» написано много. Здесь я хочу сказать несколько слов не о личностных особенностях этих работников, которые очень способствуют этому «выгоранию», а скорее затронуть эту проблему в плане развития профессиональной идентичности психотерапевта. В нашей стране психотерапия находится в иных, чем на Западе, условиях. И главное, на мой взгляд, отличие заключается в том, что у наших психологов нет формальных контрактных средств продолжения терапии в ситуации сильного сопротивления клиента. Сильное сопротивление клиента ослабляет его и без того очень подвижную мотивацию на изменение и это часто приводит к прерыванию терапии в моменты сильного напряжения, переживание и проработка которых и могли бы значительно ее продвинуть. Но этого не происходит. Психотерапия не входит в медицинское страхование, она не может быть «прописана» как обязательное условие или как форма наказания и «исправления» клиента. В свою очередь клиент ожидает «волшебства» от терапевта и бывает жестоко обижен и разочарован, когда вместо отдыха и решения своих затруднений «руками» «старшего товарища» получает дополнительное напряжение и дополнительную ответственность. Эти факторы делают профессию психотерапевта в нашей стране нестабильной и ненадежной в плане устойчивого заработка и самой возможности заниматься этой деятельностью в условиях необходимости обеспечивать себя, а то и свою семью, материально.

В этих условиях молодой психотерапевт, у которого появились клиенты, и возможность зарабатывать деньги психотерапией, находится то в эйфории и гордости за себя, то в панике и тревоге за будущее. Это приводит к развитию трудоголизма, когда терапевт хватается за всю работу, которая «приходит», игнорируя свои физические и личностные ресурсы. Страх остаться без работы и желание «держаться на плаву» так сильны, что человек начинает жить только сегодняшним днем не соразмеряя свои сегодняшние затраты с тем временем, которое он сможет продержаться в таком режиме жизни. Часто можно видеть терапевта, который имеет достаточную для жизни и поддержания профессиональной идентичности частную практику, а живет при этом как в «последний раз», мучая себя тревогой, постоянно подгоняя себя, что естественно приводит к «выгоранию». Таким образом, одним из направлений профилактики или «лечения» профессионального «выгорания» может стать работа на удерживание терапевта в сознавании текущего момента своей жизни и восстановления перспективы прошлого. Эта перспектива показывает, что «это», то есть работа, длится уже достаточно долго и нет сигналов, что ситуация может быстро и катастрофически изменится, а так же в осознавании перспективы будущего. Осознавание того факта, что терапевт уже стал терапевтом и не собирается менять профессию, осознавание своей усталости от трудоголизма, истощенности своих ресурсов в «здоровом» случае неизбежно приводит к признанию необходимости выделять время на отдых и смену деятельности. И это перестает быть «роскошью», а становится просто условием «хорошей работы». Кстати, одним из симптомов «выгорания» у психотерапевта может быть не только хроническая усталость, но и периодическая, причем довольно частая и внешне немотивированная, смена отношения к клиентам и своей работе: то хочу работать, то не хочу.

Однажды я давала супервизию по поводу выгорания и произнесла фразу в духе «Ты же собираешься проработать терапевтом в течение ближайших пяти лет, а значит это профессия, а не способ «перебиться как-нибудь». Терапевт поймал себя на чувстве тоски и тяжести на слова «ближайшие пять лет». Оказалось, эти чувства связаны с фантазией о том, что ему предстоит еще пять лет каторжного труда, без отпусков и в тревоге, после чего он истощится и станет неспособным обеспечивать себя и семью, да еще и потеряет способность заниматься любимым делом. Это печальное осознавание помогло терапевту организовать свою жизнь более экологично.

Чужой среди своих.

Не новость, что группа объединяется против того своего члена, который либо не похож на остальных, либо нарушает общие правила. Интересно, что от терапевтов часто можно услышать жалобы, что они начинают чувствовать себя чужими, лишними в тех социальных группах, где раньше ничего подобного они не ощущали.

Более того, не редко можно услышать, что и в самом терапевтическом сообществе терапевты чувствуют себя чуть ли не аутсайдерами, что особенно обидно. Этот феномен мне хотелось скорее обозначить, чем комментировать: ничего нового здесь не скажешь, так как законы существования группы всегда едины, будь это группа сотрудников офиса или группа терапевтов. Есть смысл лишь отметить, что любое психотерапевтическое сообщество (как и любое другое) может быть более или менее здоровым, то есть в большей или меньшей степени манипулировать двойными стандартами, стремиться к разделению или смешению ролей и ответственности внутри себя, допускать большее или меньшее «отклонение от желательного поведения» для своих членов до изгнания их из числа своих членов, решать вопросы власти, любви, распределения разных благ опираясь на ясные или скрытые для большинства своих членов критерии. В заключение, не могу не заметить, что «нормальным» в обществе считается то, что принято большинством, и в этом смысле любому аутсайдеру можно сказать «сам дурак» раз не можешь жить в группе. А с другой стороны у него же, у аутсайдера, можно поинтересоваться, а что он делает в группе, если ее правила ему так не подходят? И опять получится, что «сам дурак». И такое положение вещей сохраняется до тех пор, пока аутсайдер продолжает добиваться признания и внимания тех людей, кто у него самого вызывает мало симпатии и уважения, продолжает их ругать и обижаться на них за «нелюбовь» к себе. Свой большой вклад в подобную ситуацию вносит и собственная тревога аутсайдера, мешающая различать за «всеми» отдельных людей, поскольку ни в одной группе не бывает «всех» «плохих» или «хороших».

Ситуация изменится, когда аутсайдер решится не цепляться тревожно за то, что есть, а рискнет сам оторваться от этой группы, сочтя, что «достоин лучшего» и не пойдет это «лучшее» искать, обнаруживая попутно, что его отношения с разными людьми из группы могут быть разными.

И это будет наилучшей адаптацией к профессии: движение к собственному новому и лучшему, рискуя расставаться со старым, малоподходящим, сохраняя тепло и благодарность к тем, у кого учился и рядом с кем вырос.

Сотрудничество, любопытство против конкуренции.

Одним из важнейших признаков успешно проживаемого кризиса адаптации к профессии является изменение ориентации терапевта с ценности предъявления своей непохожести на остальных на ценность нахождения точек соприкосновения, общих у него с другими. В этот момент безоговорочное утверждение своей правоты в каком-либо профессиональном вопросе становится менее важным, чем любопытство к факту иного суждения. В ко-терапии важнее становится понимание позиции партнера, чем оценка ее «правильности», а разногласия становятся поводом и способом получше узнать друг друга, а не утвердить свое преимущество в чем-либо. Это же касается и собственных суждений и позиций. То, что раньше могло восприниматься как критика или осуждение в свой адрес со стороны коллег становится дополнительным источником информации о «себе, любимом» и начинает с интересом использоваться для собственного обучения, а не для накапливания обид и лелеяния сомнений в своей компетентности. Все перечисленные признаки для меня есть свидетельство того, что «нарциссическая конкуренция» (настойчивое утверждение собственной правоты и превосходства в чем-либо, попытки скрыть свою уязвимость, отстранение от коллег и постоянная оценка их компетентности) сменилась «невротической заинтересованностью» друг в друге.

(Любопытно послушать, как психотерапевты сокрушаются по поводу перегруженности работой, утомлением от контакта с многочисленными клиентами… Ничего не скажешь, это правда, работы бывает много, однако в такой компании всегда есть кто-то, у кого этой работы меньше и чужие рассказы вызывают у него сильную зависть, о которой неприлично говорить. Говорить о своей зависти означает чуть ли ни признание своей некомпетентности или ненужности. Кстати сказать, и среди самих «уставших» терапевтов усиливается и тенденция оценивать друг друга, и страх оценки другими просто в силу неизбежного сравнения себя с другими по мере продолжения жалоб на «реалии жизни работающего терапевта». Тем более, что в самих жалобах (на мой вкус) часто присутствует эдакое лицемерие, ставшее чуть ли не «хорошим тоном»: спросите таких «страдальцев», как они себя чувствуют, когда количество пациентов или групп опускается ниже «критического» для этого терапевта уровня. Важно спрашивать не про деньги, а именно про самочувствие и самоотношение. Полагаю, что признание и легализация чувства зависти друг к другу, страха оценки и стремления избежать этой оценки, свидетельствуют об успешной адаптации к профессии).

Последнее, о чем хотелось бы сказать. Эта статья появилась благодаря моим коллегам и терапевтам, которых я супервизирую (не в рамках учебной программы, а по их собственному желанию, что в данном контексте имеет большое значение). Эти контакты помогли мне увидеть, что описанные феномены свойственны не только мне, но и моим коллегам. Более того, их появление совпадает с тем моментом, когда терапевт осознает свой профессионализм, а вместе с ним и принадлежность к этой профессии. Именно это совпадение позволило мне сделать вывод о закономерности постановки обсуждаемого вопроса «адаптации к профессии» при достижении определенного уровня профессионального самосознания и зрелости.

Сидорова Татьяна | История про Артема

Он вошел, сел, улыбнулся и … замолчал. Через несколько секунд раздалось вежливо – вопросительное «Ну?…»

«Хорошее начало – подумала я – именно это я уже почти собралась ему сказать»…

Продолжение нашей «беседы» оказалось достойным ее начала: он представился и сообщил, что проблем у него нет. На мое молчаливое удивление быстро ответил, что пришел по настоянию жены, которая и сама ходит к психотерапевту, потому что у нее с Артемом «проблемы».

Ничего не оставалось, как спросить его, чем же я могу быть ему полезной.

«Понятия не имею», ответил Артем и сел поудобнее, а мое настроение окончательно испортилось. У меня возникло подозрение, что ходить он будет, и нынешняя ситуация повторится неоднократно.

Предчувствия меня не обманули.

Очень медленно удалось выяснить, что его приход – условие жены для продолжения их брака, по ее словам, он стал очень вспыльчивый, и жить с ним стало трудно.

Сам он считает свою вспыльчивость обоснованной, у него такой характер. (Ничего себе характер: кидаться телефонами из окон! При этом – тихий голос, мягкие манеры…)

Развода не столько боится, сколько не хочет: он вложил много сил и времени в эти отношения, его жизнь налажена, в принципе, его все устраивает. Жена полагает, что психолог может повлиять на их отношения, он так не считает, и собирается доказать ей, что она ошибается.

(Всегда приятно услышать от клиента, что он пришел к вам только для того, чтобы доказать вашу бесполезность…)

Я выразила сомнения относительно перспективы наших встреч.

Он улыбнулся. Попросил все-таки поработать с ним по поводу его гневливости. Пообещал не мешать мне «делать свое дело» и договорился сразу на 10 встреч, сославшись на любопытство. Высказал опасения относительно «влияния психологов» и не скрыл своей настороженности относительно меня лично (Женщина — это уже плохо).

Социально успешен, занимает хорошую творческую должность, что раньше было много увлечений и интересов.

Я попробовала объяснить ему, что такое психотерапия и чем она отличается от «влияния». То ли я была невнятна, то ли он не заинтересован, но разговора не получилось. Все закончилось несколькими равнодушными кивками и формальными вопросами по процедуре наших встреч. Мы заключили контракт и расстались.

Честно говоря, никаких далеко идущих выводов я делать не стала: большая вероятность, что он вообще не придет. Так, отметила для себя очевидные банальности: насторожен к женщинам, вопросов про чувства не понимает, упрям (ситуация в семье не вчера обострилась), импульсивен, стремится выглядеть независимым, то есть очень чувствителен к отношению окружающих. Своих потребностей не сознает, ожидает от меня неприятностей, сдерживает себя – все механизмы прерывания контакта на месте. Главный «голод», скорее всего, по заботе и вниманию к своей особе. Обиды, напряжение, месть жене за «непонимание». Если будет «лечиться», то фаза безопасности будет долгой, а чувства ко мне в лучшем случае амбивалентные. Подавляемую агрессию можно ждать в форме обесценивания.

Защитник личностной целостности «всех времен и народов» Эриксон возможно, заинтересовался бы проблемами интеграции амбивалентностей на фазе автономия – стыд, сомнения и нарушениями в функционировании соответствующих модусов задерживания – выпускания (Артем и правда был очень напряжен – само сдерживание, ни одной эмоции выходу не дал, один его контракт без запроса чего стоит!) А вот главный психотерапевтический мэтр З. Фрейд скорее всего диагносцировал бы «фиксацию на анальной стадии», с ее характерологическими особенностями. А моя гештальтисткая позиция была уж совсем простой – «будет день – будет пища», а на нет и суда тоже не будет.

Он пришел на следующую встречу и подтвердил мои предположения. Хотя «подтвердил» – громко сказано, каждое слово приходилось «тащить» из него «клещами».

Он часто бывает чем-то недоволен, но никогда не говорит об этом сразу, предпочитая терпеть, и наказывать жену грубостью и гневом. После ссоры, которую сам же и затеял, долго обижается и никогда не подходит первым. Стремится подчеркнуть свою правоту и превосходство. Считает, что жена сама должна догадываться, чего он хочет, если она его любит. Живет в хронически подавленном, раздраженном настроении, ничего его не радует, от всего устал. Говорит, что старается вообще ничего не чувствовать, «так спокойнее», различает только те ощущения, которые говорят о боли.

Фигурой сразу стало его настороженное сопротивление терапии и недоверие к женщинам вообще. Мне отводилась роль нелюбимого учителя, который будет преподавать неинтересный, ненужный предмет и спрашивать задания. При этом и руководство и контроль, и направление «учебного процесса», естественно, определяю я. (Та еще перспектива: либо он меня измором возьмет и я «сдамся», признаю, что ничем помочь ему не могу, и он может с гордостью отнести мой «скальп» жене, либо я его «изнасилую» и он «расколется», то есть обнаружит свою поруганную нежную душу, требующую немедленного спасения). К тому же, судя по его отстраненно – недовольно – напряженной позиции мне тоже предлагается освоить его любимый способ контактирования – угадывать его желания.

Это, видимо, для того нужно, чтобы он случайно не попросил то, в чем ему могут отказать. А в его модели отказывает только он, причем в зависимости от «дрожания своей левой икры», и от всех сомнений и разочарований он застрахован. Эх, не люблю я начинать с негативного переноса!

Почему женщина – источник напряжения и опасности? Почему так опасно выражать свои желания? Чтобы не переживать отказ? Кто игнорировал его желания или запрещал их высказывать?

Кстати, учитывая его поведение и мои чувства по этому поводу (раздражение, растерянность) стоит ли удивляться, что в конце концов женщины становятся рядом с ним мегерами… Но вторая встреча не самое подходящее время для таких интерпретаций и я смолчала.

Мой план был нехитрым.

Прояснять фон его сегодняшней жизни, стремиться различать свои чувства и осознавать моменты неудовлетворенности. Это поможет ему понять, чего же он хочет и сформировать запрос к терапии. Начинать работу придется фактически без запроса, а это дело неблагодарное, того и гляди, получишь обвинение в трате клиентских времени и денег впустую.

К тому же, такая работа предполагает большую мою инициативу и ответственность, чем его. Однако, я решилась на это по следующим соображениям.

Такая позиция может снизить его тревогу по поводу того, что «женщины вечно чего-то от меня хотят».

Ее нейтральность можно поддерживать до тех пор, пока он как-то не проявит свой «пол». Вот интересно: он проявит себя как мужчина или как мальчик?

Артему останется только выбирать соглашаться или не соглашаться с моими предложениями. Этот «последний оплот» его способности рисковать и проявлять инициативу защитит его и от «тягот излишней ответственности» и от «прелестей регресса». Я надеялась, что такой поддержки будет достаточно для рабочего альянса.

Как ни крути, а придется сразу побыть «в меру хорошей мамой»: и свободу ему предоставить и ответственностью не перегрузить. И как мне это? Да никак. Для любой работы необходим альянс, лучше, если он основан на позитивных чувствах. Я рассчитывала, что моя чувствительность к своей безопасности поможет мне не «утонуть» в материнском контрпереносе.

Несколько последующих встреч прошли в том же духе: «чего хочу – не знаю», «ничего не чувствую», «забываю, о чем говорим», «не думаю об этом и вас не вспоминаю».

Чтобы Артем принял поддержку — надо было постараться. Недоверчивость и обесценивание. Его отношение к поддержке от женщины и стало основной фигурой работы на фазе безопасности. Довольно скоро я стала предъявлять ему свои чувства в его адрес, (удивление, сочувствие, раздражение) а потом мягко, но настойчиво отстаивать факт их существования, конфронтируя с его попытками обесценить мои переживания или проигнорировать их. При этом очень важно было так организовать эту конфронтацию, чтобы Артем мог ясно различить мое негативное отношение к его способу поведения и сочувствие лично к нему как к человеку, который делает только то, что он может, при этом лишая себя возможности получить помощь. В свою личную историю он допускал мало, «пересекать контекст» нашей работы было почти не с чем, так что работали «на границе контакта». Встрече к четвертой у меня остро назрел вопрос: а за что он платит деньги? Большую часть времени мы говорили о том, как он уклоняется от моих попыток что-то узнать и понять про него… Любую мою «находку» (Например: «Когда вы сейчас говорили об этом, я заметила, что вы вздохнули. Что это для вас значит?»), он тут же подвергал сомнению: «Неужели? Я не заметил. Понятия не имею. Исследовать это? А зачем?».

Эти «ходы» меня ставили в тупик. Артем «не отступал»: «Если уж вы не знаете, то я тем более», или, еще лучше: «А что изменится, если я это почувствую? Я ничего не хочу, кроме покоя…». Вопрос про деньги его нисколько не смутил: «Может я потом смогу оценить происходящее, пока сам не знаю, за что плачу».

Тем не менее, мы нащупали несколько проблемных зон: напряжение и неопределенность на работе, отсутствие друзей, прерванные отношения с отцом, к которому сильные амбивалентные чувства (отец – успешный блестящий журналист, бабник и тиран), холодная, замкнутая в своих проблемах и обидах на отца, бесконечно требовательная мать. Родители всегда были заняты своими отношениями, Артема воспитывали в атмосфере жестких требований и наказаний, отцовских насмешек и материнских истерик.

Ни к одной из этих тем невозможно было приблизиться. На все вопросы о его чувствах тогда и сейчас, когда он вспоминает, Артем все время отвечал «не знаю» и «а это действительно нужно?». Рассказывал с улыбкой, неохотно, иногда спрашивал моего мнения и выслушивал его с недоверием.

Я «держалась» довольно долго. «Сгребала фон», «работала со слиянием», подстерегала его чувства, чтобы «выйти на след» потребности, приводящей его ко мне. Но и он не «сдавался»: дальше кратких биографических справок и обсуждения его недоверия ко мне (я никогда никому не доверял, чем вы лучше?) и к терапии (к чему это все может привести?) мы не продвигались. Ретрофлексия цвела пышным цветом: он был напряжен, насторожен, сидел в закрытых позах и смотрел исподлобья.

Стали приходить мысли о собственной некомпетентности… Это меня несколько отрезвило и поубавило усердия.

На седьмой сессии я сказала, что устала «допрашивать» его про жизнь, и не понимаю, что ему от меня надо, если ему от меня «ничего не надо» (заодно проясню и символический пласт отношений…).

Он мне искренне посочувствовал, чуть ли не в первый раз я увидела проявление чувств с его стороны, заверил, что лично против меня ничего не имеет. Тогда я спросила, а имеет ли он что-либо ко мне, надеясь хотя бы здесь встретить нечто живое, но – зря. Я приятный человек, который старается что-то для него сделать, а он не понимает, что. Я спросила, а что он чувствует в такой ситуации. Он ответил, что легкую неловкость, но ничем мне не может помочь. При этом он впервые кокетливо улыбнулся. Для меня это был знак некоторой его «разморозки» и я рискнула.

Я чувствую растерянность, как будто не вы от меня что-то хотите, а я от вас. И мне никак не удается этого добиться. Вы остаетесь холодны ко всем моим попыткам. Я становлюсь все менее уверенной в себе и каждый раз, когда вы уходите, я готова к тому, что эта сессия окажется последней. Это неприятно.

Улыбка. Извините.

Вы выглядите так, как будто вам что-то приятно сейчас.

Удивление. Да?

Да. Это может быть похоже на какие-то другие отношения в вашей жизни?

Наверное.

Какая в этом прелесть?

Я спокоен, уверен, я владею ситуацией.

Где вам это не удавалось?

Ну, вот сейчас не всегда удается с женой, а вообще-то я всегда себя чувствовал так, как сейчас вы, с матерью и отцом.

Сейчас вы действительно владеете ситуацией, но мне не хочется в ней оставаться.

Пауза. А вот мне никогда не удавалось просто уйти, когда мне не нравилось что-то…

Я радостно «схватилась» за «минуту слабости» Артема: «Мы могли бы поработать с этим».

Он тут же насторожился: «А это нужно менять? А возможно?»

Я предложила ему подумать над этим, возможно, его жена не так похожа на его мать, как ему кажется и с ней можно общаться по-другому, не только «загоняя ее в угол» или наказывая, если она туда не идет по доброй воле. Подумать он согласился.

Было бы неплохо, чтобы для начала он просто не забыл этот разговор. Понятно, что ситуация с матерью не завершена, он снова и снова повторяет ее в «надежде», что либо он заставит женщину делать то, что ему надо, либо сможет возмутиться ее «несоответствием» его требованиям. Но возмутиться, не получается, поэтому он продолжает воздействовать обидой, наказывая женщин, повторяя материнский способ воздействия на отца. С отцом шутки были плохи: его собственной агрессии было предостаточно, чтобы подавить любое возмущение, а вот с помощью обиды худо – бедно можно было привлекать его внимание. Потом, правда, он все равно их бросил. Так что теперь мать воспроизводит все это с Артемом, путая мужа и сына и доводя этим Артема до бешенства: каждая ссора с матерью для него — подтверждение ее привязанности к отцу, и пренебрежение им, Артемом.

Поведение Артема с женщинами – это превращение переживания своего бессилия перед материнским безразличием в активное действие – принуждение других женщин добиваться его внимания, чувствовать себя неуверенно, опасаться разрыва отношений с ним. Если они этого не делают, он наказывает их так, как его наказывала мать: обесцениванием, игнорированием. Если же делают – у них есть шанс добиться его расположения. Он впервые проявил лично ко мне сочувствие и даже позволил себе кокетство именно тогда, когда я стала для него «слабой», признала его превосходство. Так в наших отношениях проявились проблемы Артема: неразрешенность конфликта между властью и подчинением, а под ними – потребность в любви и признании, риск потерять и так непрочную связь с матерью.

Он начал со мной ту же игру и пока находится на фазе могущества и контроля. Собственно сейчас он восстанавливает свою власть над женщиной, потерянную с женой. И ходит ради этого. Она терпела, терпела и вдруг сделала то, чего он никогда не мог себе позволить: ушла из неприятной для нее ситуации, прервала контакт с ним, возмутилась… Он еще не убедился, что со мной тоже так действовать не эффективно. Но я уже заронила в него сомнения своим заявлением недовольства.

Постепенно стала понятна его настороженность в отношении поддержки: пока я забочусь о нем, я сильна и опасна, меня трудно «прогнуть под себя», зато у меня есть власть над его чувствами. Он же не уверен в себе, «прячется», старается ничем себя не выдать. Как только я «сдаюсь» и признаю свое бессилие, он заметно расслабляется, ему удается «победить маму», заставить ее быть такой, какой ему надо. Мой план принес свои плоды в том смысле, что позволил установить слабый альянс и немного восстановить его самоуважение и чувство контроля над собственной жизнью.

Что он будет с этим делать?

Конечно, забывать и улыбаться. Про маму не вспоминал, потому что это неприятно. При этом он отметил, что стал менее вспыльчив, а я — что он стал со мной кокетничать.

Понятно, что легче кокетничать с женщиной, которая уже показала свою слабость, чем копаться в отношениях с мамой, которая какой была, такой и осталась. А с другой стороны, фигура поменялась, и по «кривой контакта» мы продвинулись почти до проекции, уж что-что, а свой интерес ко мне он различил (хотя и не очень осознал…). Его кокетство — знак возросшей уверенности в себе, и я решила, что пора ему напомнить про контракт и вернуться к прояснению его запроса к терапии.

Артем явно удовлетворен своей «победой» и в принципе ничто не мешает ему на этом остановиться. В противном случае, если он продолжит «лечиться» в том же духе (на моем энтузиазме и не трогая себя за «больные места»), мне ничего не останется, как снова и снова возвращать его к сознаванию способа взаимодействия со мной – постоянно ставя под сомнение мою компетентность и обесценивая мое участие – и его бесперспективность: я не хочу оставаться «девочкой для битья» и если это единственное, зачем он приходит, то я готова признать свое бессилие помочь ему и приостановить нашу работу до той поры, пока он не решится на более продуктивное взаимодействие. Придется мне сделать то, чего он так боится: прекращаю отношения, когда они меня не устраивают, и переживаю расставание. Грустно, конечно, но удовлетворять его невротические потребности я не стану, тем более, что даже в это удовлетворение он «вкладывается» еле-еле. Посмотрим, как он отреагирует на такую перспективу и сможет ли принять мои резоны.

Так я и поступила. «Пожаловалась» на свои трудности в такой ситуации, усталость, опасность непродуктивной траты его времени и денег и предложила сосредоточиться на этом как на проблеме, либо подумать о завершении работы.

Он согласился с моими словами, похвастался! что ему стало лучше, он начал интересоваться жизнью и даже добился решения давно «висящего» вопроса на работе. И предложил еще три встречи!

Мне от умиления захотелось что-то подарить ему на память. Как вещественный знак его силы и власти. Я же согласилась на эту «пытку апельсинами»!

Следующую встречу, которая должна быть через две недели, я пропустила. А вот забыла! Между прочим, первый раз в жизни… В чем мое сопротивление? А неохота быть снова бесполезной. Я начала на него злиться, при этом он был мне симпатичен своей вежливостью, иронией, и я ему просто сочувствовала. Именно моего сочувствия он никак не принимал, просто удивлялся, чего это я, сам – то он ничего не чувствовал во время своих рассказов. Причем, именно это отвержение моей поддержки и было для него поддержкой, он снова доказывал себе, что ни в ком не нуждается. Видимо, мой пропуск был отыгрыванием, оставаясь во власти интроектов, я сдержала изрядное количество злости и усталости. Пропуская сессию, я хотела ему сказать, что могу расстаться с ним, что я не нуждаюсь в нем настолько, чтобы наступать на свои чувства усталости и злости.

А дальше наступило «время перемен».

На следующей встрече он рассказал о своем отце – деспоте и психопате, который был занят только конкуренцией с матерью и своим профессиональным «величием». Рассказал о появившихся теплых чувствах к матери, жалости к ней, которые сдерживались страхом, что она начнет «садиться на шею», если почувствует его тепло, а он не сможет отказать и будет вынужден делать для нее все больше и больше.

При этом Артем уверен, что его мать на все для него готова и это добавляет ему стыда и вины перед ней, особенно, когда приходится ей в чем-то отказывать. Кстати, Артем ничего от нее не принимает и пока эта готовность только на словах.

Я предложила Артему согласиться на некоторые ее предложения, чтобы проверить ее посулы, это внесет в его образ матери большую ясность и реалистичность. А он взял и согласился!

Его чувства и отношение к матери амбивалентны: он зол на нее и недоволен, но в то же время у него есть тепло к ней, которое важно сохранить. Причем ни тот, ни другой полюс не находят своего выражения в отношениях с ней, что удерживает его в «невротической тенденции» — на полпути и туда, и сюда.

Артем обратил внимание, что эта встреча не такая, как предыдущие. Он более доступен и открыт, мы смогли затронуть важные темы в его жизни. Сказал, что сам себе немного удивлен, но ему приятно… Я была удивлена и растрогана, чего не скрыла. Артем немного смутился и тут же предложил меня подвезти. Я отказалась: не стоит смешивать границы отношений, тем более, что такая «прыть» скорее признак попыток «выбить» меня из терапевтической позиции в «просто женскую», где теперь он чувствует себя увереннее. Это первый сигнал благополучного проживания фазы безопасности в наших отношениях и перехода к следующей фазе, привязанности.

Похоже, мой пропуск «повлиял». Артем «испугался», что я «покину» его раньше, чем он будет готов расстаться. Он «решил» «подкормить» меня тем «кормом», который мне «нравится», чтобы сохранить наши отношения, пока он не будет готов их прервать. Риск прерывания отношений заставил его решиться обнаружить привязанность, хотя бы косвенно, преодолев сомнения и стыд. Для него это действительно рискованный шаг, в его родительской семье подобного рода действия могли быть встречены как угодно – от насмешек до навязчивого «цепляния» за него.

Следующая встреча. Артем сказал, что стал чаще думать о матери, с жалостью и теплом замечать, что она стареет. Пожаловался, что умом понимает необоснованность ее претензий, но каждый раз чувствует себя виноватым и злится на нее за это. С грустью признал, что вина – его основное чувство в отношениях с матерью, и он не видит смысла копаться в этом, потому что так было всегда. Я обратила его внимание на начало нашей сессии, на печаль и жалость, он согласился, что начал он с этого, но как-то привычно перешел на вину и злость. Тогда я спросила, какие чувства для него тяжелее и он с удивлением заметил, что печаль и жалость труднее вины. Через минуту он недоверчиво и несколько ворчливо спросил, не хочу ли я сказать, что он сам может выбирать свои чувства. Именно это я и хотела сказать.

Более подробно рассказывал об отце, о бесконечной борьбе за власть между родителями, к которым Артем никогда не обращался со своими затруднениями или радостями, он привык до всего доходить своим умом, постоянно сомневается, а прав ли он. Это был долгий и печальный рассказ, в конце которого он чувствовал себя гораздо менее напряженным, чем обычно. Пару раз спросил меня, меняется ли мое отношение к нему, он не привык рассказывать женщинам о своей семье из страха, что те сочтут его слабаком. Мое отношение, конечно, менялось, но вовсе не в сторону его обесценивания, а в сторону большего уважения и сочувствия к нему. Такой ответ его скорее расстроил, чем обрадовал, именно таким он и видит отношение к слабаку. А как относятся к сильному мужчине? Его боятся. Тут уж я не сдержалась и прямо ответила, что мое отношение к мужчинам сильно отличается от отношения к ним же его матери, а он, к счастью, далеко не так похож на своего отца, как думает.

Артем оживился. А я в самом деле считаю, что очень похож на него, и это ужасно. Он негодяй.

Однако, с женой ведешь себя почти также как он.

Точно. Как же так получается? Честно говоря, я всегда считал, что нет никакого проку возвращаться в прошлое – все равно ничего не исправишь.

А оказывается оно не такое уж и прошлое?

К сожалению…

На прощание он пожаловался, что становится каким-то сентиментальным.

Что в этом плохого?

Странно это и не похоже на меня. А вдруг я таким и останусь? Может это и есть влияние?

Ну конечно влияние. Я не скрываю своих чувств рядом с вами, внимательна к тому, что вы говорите и как себя чувствуете, и вы начинаете приоткрывать свои переживания. Все в вашей власти: не захотите – опять закроетесь.

И то правда.

Повеселел.

Наше время истекло, и он ушел в раздумьях.

У меня снова ожила надежда, что он это все «пожует» между сессиями.

Рано я начала надеяться на «проработку детско-родительских отношений». Следующая встреча прошла с одной стороны, в непрерывных «не думал» и «не знаю» по поводу мамы-папы-одиночества-жены, а с другой стороны, Артем кокетничал со мной напропалую и предложил продлить терапию еще на три сессии. Если переводить это на профессиональный язык, то на этом этапе мне удалось поддержать своим вниманием и сочувствием его детскую часть, что позволило окрепнуть и проявиться его взрослой мужской части в отношениях со мной. Артем постепенно выходит из слияния, окаменение проходит, он даже проявляет инициативу в отношениях со мной.

Женщина оказалась для него не так опасна, как он ожидал. Я думаю, имели значение несколько факторов. Во-первых, мое терпение в отношении его замкнутости и настороженности, принятие его таким «неудобным», какой он сейчас есть. Во-вторых, раскрытие моих чувств усталости и раздражения, и предоставлением ему свободы выбора относительно продолжения – завершения наших отношений, моя готовность остановиться, когда мне «надоест». В-третьих, дозированная ответственность, которая увеличивалась постепенно, пропорционально его готовности вступать в отношения со мной. В-четвертых, моя открытость в бессилии и признании его контроля над ситуацией, что способствовало восстановлению его уверенности в себе и, наконец, угроза разрыва и повторения травматической ситуации, заставившие его рискнуть соприкоснуться со своими чувствами в результате чего он смог принять поддержку и его «опасения» относительно контакта со мной (начну я его унижать или чего-то требовать для себя) не оправдались.

Именно этого опыта он был лишен в детстве, когда из слабости детства он оказался сразу перед требованиями взрослости, несообразных его возрасту, что привело к неудачам и постоянным сомнениям в себе и своих действиях и стыду за возможный неуспех. А неуспех в такой ситуации ему был просто гарантирован.

Этот опыт послужил развитию позитивного переноса, который сменил негативный и амбивалентный на предыдущей фазе.

С другой стороны, ему удалось соприкоснуться с чувствами, давно «похороненными», причем это произошло несколько неожиданно для него самого, более того, он осознал, что именно «этими переживаниями» и занимается психотерапия. Это усилило его тревогу, и отбросило нас назад. Он высказал опасение, что не сможет говорить о своих чувствах так, как это «нужно», а уж тем более «работать» с ними. Вернулся страх испытать стыд в отношениях со мной.

Вполне понятна его остановка на фазе привязанности, особенно в перспективе длительной работы, то есть длительных отношений, и нежелание допускать меня ближе к своей жизни. Когда отношения становятся устойчивыми и намечается их развитие, он теряет свободу, злится на себя и стремится выглядеть независимо, вплоть до обесценивания женщины и отношений с ней. Это создает в нем сильную амбивалентность, напряжение, которого он хочет избежать со мной. У него уже есть такие отношения с женой и одновременно «тянуть» двое отношений он не хочет.

Возможно, в наших отношениях он чувствует некоторый соблазн, поддаваться на который ему опасно, соблазн, грозящий повторением его хронической травмы нестабильности и ненадежности привязанности женщины. Отношения с женой продолжаются постольку, поскольку он уже пережил разочарование в ней как в материнской фигуре и вышел на контрзависимую мстительную позицию, которую и отыгрывает.

Во мне он еще не разочаровался, поэтому боится продолжения, грозящего ему и риском разочарования и риском дальнейшего очарования и актуализацией его фрустрированных потребностей в защите и привязанности.

В течение следующих трех встреч мы никуда не продвинулись. Он не возвращался к темам жены и родителей, преимущественно «ничего не знал», однако много кокетничал со мной, на что я и обращала его внимание. Он признал, что я ему интересна, он с удовольствием получает мое внимание, но это не то, за что он готов платить деньги. Признал, что ему понадобилось время, чтобы проверить, достаточно ли он свободен, благополучна ли его жизнь. Все хорошо, проверка его удовлетворила. На прощание Артем поблагодарил меня, сказал, что мог бы обратиться ко мне в случае необходимости еще раз, но подозревает, что такой необходимости не будет.

Ну что тут скажешь… В конце концов, моей задачей является не экзаменовка клиента на качество сознавания происходящего, а помощь в улучшении его состояния. А это достигнуто. Мне удалось ответить на невысказанное послание клиента, «подкормить» его «голодную» и к моменту нашей встречи озлобленную детскую часть, что сделало менее актуальными и его вспыльчивость и напряжение в отношениях с женой. Идти в сторону прояснения происходящего у него в семье и изменений в их совместной жизни он не захотел.

Я сделала все, что могла, не нарушая границ клиента и не подменяя его желания своими. Невротики хороши своим терпением, способностью выдерживать длительное напряжение, их защиты ригидны, но надежны. К сожалению, именно эти замечательные качества часто вынуждают их заканчивать работу на полдороге, добившись первого улучшения или развивать сильное сопротивление любому вмешательству в их внутренне пространство, пусть неудобное, но стабильное и знакомое. Работать с невротиком, которого не «приперло» — дело почти безнадежное. Ни мотивации тебе, ни сотрудничества. Учитывая все это, я и не пыталась «тащить в счастье» Артема и осталась вполне довольна нашей работой.

Еще у меня было смутное подозрение, что в его жизни неизбежны изменения, и я не исключала возобновление терапии.

Так и вышло. Он появился через три месяца совершенно потерянный и отчаявшийся. От прежнего замкнутого, ироничного, телесно скованного и малоподвижного Артема не осталось и следа. Она его бросила. Просто так пришла и сказала – уходи жить к маме, я с тобой развожусь. Два основных вопроса, на которые он хотел получить ответ, были про то, что ему теперь делать, и как это получилось. Целый час он говорил быстро и сбивчиво, однако, в конце нам удалось сформулировать версию случившегося.

Случилось невозможное. Его контроль не сработал. Тот способ, которым мать неизменно удерживала его рядом – требования и обесценивания – не оправдал себя. Его жена сделала то, что он никак не мог совершить: позаботилась о себе и прервала отношения, которые ее не удовлетворяли, вместо того, чтобы продолжать заслуживать его благосклонность самоотречениями. После этого он немного успокоился, а я в который раз подивилась способности невротиков сохранять контакт с реальностью даже в критические моменты. Артему плохо, он хочет что-то сделать с этим состоянием, и на все согласен, лишь бы я помогла ему. Он ничего не понимает, не знает, что делать и просит каких-то рекомендаций, как ему выдержать все это.

Момент разрыва слияния всегда тяжел. Чувства в полном беспорядке, обида, злость, отчаяние смешаны в один клубок, теряется ощущение собственной целостности и непрерывности. Мы назначили следующую встречу через три дня. За это время я просила его не оставаться по возможности в одиночестве, записывать свои чувства так, как они в нем сменяются, при необходимых контактах с женой не пытаться втягивать ее в прояснения отношений.

Понятно, что заниматься анализом причин происшедшего и проживать прошлые травмы сейчас совершенно неуместно. Первым делом необходимо как-то принять случившееся, найти способ сосуществовать со своими чувствами и выражать их. Подобная работа будет и формой заботы об Артеме, поскольку будет сосредоточена на его переживаниях и наполнена вниманием к нему.

Действительно, несколько сессий ушло на последовательное пропускание противоречивых чувств и выслушивание его жалоб, активное одобрение и поддержку всех его попыток самопомощи.

Когда уход жены стал необратимой реальностью, перед нами встали несколько вопросов.

На что нам работать: на разрыв или на попытки воссоединения с женой. Кто из них будет принимать это решение, сколько он будет ждать ее возвращения, что для него будет знаком того, что дальнейшее ожидание бесполезно.

Как ему справляться с печалью, злостью, обидой, стыдом, одиночеством.

Как это могло случиться, что он делал не так, как сделать так, чтобы это не повторилось.

Окончание нашей работы наступит тогда, когда он закончит «гонять мысли» про жену и научиться иначе строить отношения с женщинами.

План грандиозный.

Его осуществление началось с выяснения все тех же вопросов: чего он хочет и чего он ожидает от возобновления наших встреч. Ну, конечно же, он не знает! «Новообразованием» были его прямые просьбы ко мне что-то сделать с ним, чтобы ему было «полегче жить», и готовность «выполнять то, что я порекомендую». Результатом нашей второй встречи стали «план жизни без жены» и обозначение запроса: «понять, чего же я хочу – расстаться с ней или вернуть ее».

Несколько следующих встреч он потратил на то, чтобы выяснить для себя, что же его больше всего травмирует и почему. Выяснил. Для Лены она сама оказалась важнее, чем он.

Ее выбор собственного благополучия для него действие запретное, а способность выживать без него – полная неожиданность. К тому времени как Артем придал некоторый смысл своим страданиям жена начала понемногу с ним общаться и это его явно «улучшило»: тревоги стало меньше, он начал злиться на нее, а не только погружаться в депрессию. Примерно в это же время он понял, что не будет делать ничего, чтобы ее вернуть, однако, и прерывать с ней отношения по своей инициативе тоже не будет. От меня хочет помощи в том, чтобы организовать контакт с ней наименее травматическим для себя образом. Надо отдать должное его горю: Артем стал «сговорчивым» и «честно» реализовывал все те планы, которые намечал на сессиях, то есть принимал и использовал помощь. Любопытно, что в этот период работы он почти не мучил меня своим бессилием и отчаянием, вел себя как «хороший послушный мальчик», никакого кокетства и «саботажа».

Сессии к 7 он «окреп» и немного привык к своему новому состоянию. И началось. Я же не жена. Как я могу его поддержать? Чем я могу быть ему полезной? Сплошное обесценивание — как будто и не было предыдущей работы. Здесь мы впервые коснулись его чувства стыда: женщине нельзя показывать слабость. Укрепление его границ привело к оживлению проекций и восстановлению амбивалентности по отношению ко мне, особенно ко мне – поддерживающей.

Я напомнила, что наш контракт предполагает помощь ему в определении его потребности, этим и могу быть полезной. Если же этот вопрос перестал его интересовать, то действительно стоит обсудить, что я могу для него сделать. Я сознавала, что такой ответ – достаточно жесткая фрустрация для страдающего человека, однако его возвращение к нарциссическому способу взаимодействия со мной – плохой прогноз для совершения «работы горя» и проработки травмы расставания.

Помогло. Признал, что в моих действиях для него есть ценность, что я вообще единственный человек, который сейчас «рядом с ним». С этим признанием вернулись его грусть и злость, обращенные к жене.

Признался, что хочет в моих глазах хорошо выглядеть, удивился моей безоценочной позиции, начал выражать злость смелее. Рассказал, что мучает свою собаку, жестоко требует от нее подчинения. Выяснилось, что в этом он похож на отца, который не упускал случая показать свою власть. Отец гордился своей жестокостью, и постоянно упрекал Артема в излишней мягкости. Артем его за это до сих пор ненавидит и для него неприятная неожиданность собственное поведение, так похожее на поведение отца. Рассказывая об этом, он почувствовал вину и удовольствие от своей жестокости. Так ему стал доступен и другой полюс отношения к отцу – восхищение его упорством и достижениями. Следующим шагом Артем осознал, что именно отцовской силы ему сейчас и не хватает: отец никогда бы не стал страдать из-за женщины, вместо этого он нашел бы способ наказать ее. Как это не отвратительно (для него сейчас), он нуждается в отце и его поддержке.

Так началась новая длительная тема. На следующей сессии мы говорили об эпизодах несправедливого наказания отцом. Разворачивание ретрофлексии позволило выразить много гнева на отца, ощутить свою силу через принятие гнева и утвердиться в собственных ценностях, отличных от отцовских.

Фигура отца стала не такой могучей и зловещей, стало возможным увидеть его положительные качества: ум, целеустремленность, решительность. Отец оказался тем человеком, совет которого был бы наиболее ценен.

Вообще, работа «с горячим стулом», оказавшаяся очень эффективной в результате, двигалась чрезвычайно медленно. Артем с трудом идентифицировал себя с отцом, таким чужим и непонятным, больших трудов стоило обращение к нему, вызывающее, прежде всего, чувство страха, а потом и стыда.

Вопрос Артема к отцу звучал как «Что мне делать?»

На месте отца очень трудно найти слова, там много гнева на сына за то, что он не такой, как отец хочет. Каким Артем должен быть отец сам не знает, но явно не таким, какой есть.

Отец возмущен: «Как ты смеешь меня об этом спрашивать, должен сам знать, займись делом». Артем себя чувствует маленьким и беспомощным, чувствует сильный гнев, который подавляет. Вдруг все чувства пропали. Что чувствует ко мне тоже не понимает, немного смущен и растерян, смутное чувство вины. Похоже, что ему все-таки небезопасно выражать свой гнев при мне. Он снова в слиянии, теперь уже со своими фантазиями обо мне и о моем отношении к его гневу.

На следующей сессии Артем снова столкнулся со своим сходством с отцом. Удалось присвоить чувства злости, раздражения, несдержанность и нетерпимость к другому человеку, и обнаружить, что за агрессией стоят слабость и страх. Артем сказал, что его отец никогда бы не посмел в этом признаться никому, даже себе. Отец всегда считал подобные признания слабостью и отрицал все, что ему в себе не нравилось. Я спросила Артема о чувствах к отцу. «Он опасный, но при этом какой-то жалкий и как будто неустойчивый». Неожиданно для себя Артем почувствовал себя сильнее.

Оказалось, что теперь у него гораздо больше сожалений о невозможности близости с отцом, чем злости и обиды на него.

Через несколько дней он позвонил и сообщил, что перестал мучить своего щенка.

Просто и красиво: присвоение отвергаемых чувств делает личность целостнее и дает доступ к новым ресурсам, в том числе к любви.

Смягчение внутреннего конфликта, связанного с отцом, снизило общее напряжение Артема. Он стал больше общаться с коллегами и меньше провоцировать на ссоры жену, окончательно переехал жить к матери. Естественно, что тема отношений с матерью вышла на первый план.

Больше всего Артема раздражали ее отстраненность в сочетании с жестокими придирками и обвинениями, возникающими неожиданно и непредсказуемо. Ему вообще казалось, что мать не различает его и отца, в ее обвинениях звучат претензии, не имеющие к Артему никакого отношения и требования, которые он не в силах удовлетворить. Это вызывает в нем злость и обиду, которую он сам назвал детской. Иногда он теряет терпение и кричит на нее, после чего чувствует к ней острую жалость, вину, а потом снова обиду.

С этой обидой работать было сложно. Артем прочно «уселся» на «детское место» и настаивал на своем праве «получить хорошую маму», а не эту «ведьму». Все мои старания обнаружить в обиде другой полюс, кроме злости, наталкивались на его «имею право!» и «Сама плохая!», «не хочу даже представлять, что она может чувствовать».

Продвижение стало возможным после того, как я смогла присоединиться к его злости, подтвердить ее справедливость. Похоже, это именно то, чего он никогда не получал: права решать, что для него справедливо, а что нет, опираясь на свои чувства.

Стоило это сделать, и его злость растаяла, превратившись в сожаления и глубокую печаль.

Я сказала Артему о своем сочувствии. Он насторожился и спросил, зачем я это говорю, к чему это его обязывает. (Тут уж мне совсем стало его жалко, вот ведь какой детский опыт – ни одной ласки «бесплатно»! Об этом я промолчала, чтобы не пугать или не смущать его еще сильнее). Я ответила, что мне важно поделиться тем, что у меня есть, его это ни к чему не обязывает, я сама отвечаю за свои чувства. Вздохнул с облегчением и поблагодарил.

В следующий раз он говорил о своей вине перед Леной и благодарности ей. Его вина уменьшалась пропорционально росту благодарности. (Для невротика вину переживать привычно и просто, тем более, что вина удерживает отношения, которые без нее уже готовы разрушиться: пока виноват продолжаешь либо ждать наказания, либо заслуживать прощения). Для Артема переживание благодарности всегда было сложным. Это понятно: переживание благодарности «утепляет» отношения, укрепляет внутреннюю связь с другим, а это чревато зависимостью и страданиями, если человек не умеет «отходить», когда ему необходимо, заботиться о себе, выражать свое неудовольствие.

Вместе с возвращением себе агрессии Артем восстановил и переживание благодарности. И вдруг обнаружил, что именно благодарность позволяет «отпускать» Лену, снижает напряжение и смягчает обиду на нее.

Продолжили работу про отношения с мамой. У Артема чувство, что она его «держит связанным». Мы сделали «скульптуру» — модель его отношений с ней, и получилось, что ему дискомфортно быть так близко к матери, но тепло и он не стремится что-либо менять. Он сжат, ему тепло и он очень одинок. Наши позы были симметричны и я предположила, что его мать так же чувствует себя рядом с ним. Артем удивился. Потом я предложила изменить что-то и он повернул меня лицом к себе. В таком положении мы оба почувствовали себя увереннее и спокойнее.

В завершении сессии Артем отметил, что ему легче думать о матери, она стала как-то человечнее и ему ее жаль.

Я предложила ему просто вспомнить это чувство, и с ним подойти к маме.

И тут он остро почувствовал желание позвонить Лене.

Конечно, это легче. Только в данном случае бесполезно.

Любопытно, что на последующей сессии мы никуда не продвинулись. Он опять ныл и жаловался, что Лена его не любит, что он одинок и не знает, как жить. Выяснилось, что накануне Лена ему звонила и о чем-то просила, то есть дала ему понять, что он ей нужен. Конечно, если он получает поддержку от Лены, зачем ему я со своей трудной работой. Озвучивание мной этого наблюдения «привело его в чувство»: он «вспомнил» что развод уже состоялся, Лена не вернется, а ему надо это пережить, причем так, чтобы не повторять того же самого с другими женщинами. Артем стал уже достаточно «сознательным», чтобы чувствовать похожесть своих отношений с матерью и с Леной. Это его пугает и заставляет двигаться в сторону разрешения внутреннего конфликта с родителями. Мы вернулись к работе.

Эта сессия оказалась переломной. Артему удалось идентифицироваться с матерью, «побыть ею» тогда, когда маленький Артем обращается к ней за любовью и утешением. На месте матери он чувствовал только досаду и смущение. Ему были неприятны жалобы ребенка и он стремился побыстрее закончить разговор с ним. Он прямо сказал от лица матери «У меня ничего для тебя нет». Возвращаясь к себе маленькому он пережил острое разочарование, обиду и страх. Это именно те чувства, с которыми он оставался после общения с матерью все свое детство. Я дотронулась до него и попросила немного задержаться в этих чувствах. Артем заплакал. Он плакал довольно долго и говорил, что от него уходит надежда, и по мере прощания с детским образом доброй мамы, которую надо просто «разбудить», приходило сознавание себя – взрослого, самостоятельного, окруженного разными людьми, в том числе и теми, кто готов поддержать его, если он сам не будет прогонять и обижать их. В конце сессии Артем сказал, что понял, в каком одиночестве живет и жила его мать всю жизнь, занятая бесплодными попытками завоевать холодного и жесткого отца, как много в ней отчаяния и как мало в ней «мамы». Это грустно, но это понятно.

Несколько последующих сессий были посвящены ассимиляции нового опыта: признание своей нуждаемости в матери, ее отчужденности и недоступности, страху возвращения в зависимость от нее, принятию своей любви к ней, несмотря на все обиды, которые она ему нанесла. Работа была далеко не гладкой, со злостью, откатами к обидам и требованиям, однако, меня не покидало чувство, что главный шаг он уже сделал, смог принять амбивалентные чувства к матери, что позволило восстановить и эмпатию к ней, и проститься со своей детской надеждой на «возвращение хорошей мамы», которое можно заслужить своими страданиями и терпением.

С этого момента начался последний, третий этап нашей работы.

Он сказал, что возвращается к себе прежнему, тому, кем он был после армии. Мы начали работать над тем, что есть в его жизни сегодня: отношения с коллегами, его страх выглядеть плохим и его неудобство быть все время хорошим, его поспешность в контакте и потерю чувствительности от этой спешки. Обычная, подробная работа на границе контакта, с попытками замедлить его внутреннюю спешку и различением собственных чувств в актуальный момент. Работа принесла свои плоды: в какой-то момент Артем рассказал, что чувствует симпатию и интерес к женщине, причем старается не спешить в разговоре с ней и не торопить развитие отношений. Говорил, что так спокойнее и как-то надежнее, у него как будто появилось время осмотреться и понять, чего он хочет.

На одной из встреч он начал разговор о расставании. И профессионально и по-человечески приятно, что Артем сам предложил пару сессий для завершения и прощания, для подведения итогов и планов на будущее.

Наша работа приближалась к завершению. Артем, прожив свои болезненные «внутренние феномены» снова заинтересовался текущей жизнью, а наши отношения вполне «очистились» от его проекций. Одним словом, клиент ассимилировал новый опыт отношений с женщиной и смог воспроизвести его вне стен психотерапевтического кабинета. (Так и просится «аминь». Но – рано!).

На последних сессиях он на редкость внимательно исследовал свои чувства ко мне, высказывал недосказанное, делился своими опасениями, что его «невроз» может возобновиться, искал способы бытия со мной в те моменты, когда пора было прощаться. Заметил с удивлением, что боялся зависимости от меня и вот этого не случилось: ему жаль расставаться, он благодарен и чувствует много тепла ко мне, но он ясно понимает, что наши отношения завершаются, что есть женщина «во внешнем мире», которая привлекает его внимание, что он свободен закончить терапию. И все это одновременно.

И это правда. Все это одновременно. На прощание сказал, что хочет быть уверенным, что сможет обратиться ко мне, если ему понадобится. Я не удержалась: «Вы хотите быть уверенным, что это не расставание?». Он засмеялся: «Вы все все-таки психотерапевт». В его голосе мне почудилось сожаление… Или это мне так жаль с ним расставаться? Столько сил, времени, хороший результат…. Мы договорились, что в случае необходимости он может позвонить.

Почему-то я уверена, что «история про Артема» закончилась.