«Опять на те же грабли!» или Навязчивое повторение травматического опыта.

Нередко у людей, перенесших травму, присутствует повторение стремление к повторению травматического опыта, пусть даже болезненного. Это повторение часто носит навязчивый характер.

Довольно часто психологически травмированные люди бессознательно загоняют себя в ситуации повторного  воспроизведения травмы. «Травматик» — человек, перенесший психологическую травму — может вновь и вновь воспроизводить травматическую ситуацию, помещая себя в тяжелые или опасные условия, но, не замечая своего активного вклада в этого.

Впервые Зигмунд Фрейд заметил это навязчивое стремление к повторению и высказал свои предположения об этом в работе «По ту сторону  принципа удовольствия». Он рассуждал — если вся жизнь управляется только принципом удовольствия, как мы можем объяснить навязчивое стремление к повторению болезненных переживаний? Фрейд предположил наличие некоторой силы, противостоящей удовольствию, и разработал свою теорию «инстинкта смерти» как противоположности «инстинкта жизни». Но не все современные специалисты разделяют эту теорию.

Генри Кристал, посвятивший своей труд разработке концепции травмы в строгом понимании этого термина, отмечает, что навязчивое повторение травматического опыта  является впечатляющей частью травматического невроза.

Я опишу разные проявления и примеры навязчивого воспроизведения травматического опыта (кумулятивной — накопительной травмы, в частности – травме развития; и шоковой травмы), но подробнее мне было бы интересней остановиться на травме развития и ее воспроизведении в жизни и в терапевтическом сеттинге.

По ссылкам разных авторов (Генри Кристал, Ральф Ромео Гринсон, Вамик Д. Волкан,  Отто Фенихель, Сессиль де Монджуа, Зигмунд Фрейд) НАВЯЗЧИВЫЙ ТРАВМАТИЧЕСКИЙ ОПЫТ МОЖЕТ ВЫРАЖАТЬСЯ В СЛЕДУЮЩИХ ПРОЯВЛЕНИЯХ:

  1. в явлениях флэшбэк;
  2. в полном или частичном проигрывание травмы в дневное время в форме фантазий, мыслей, проживания чувств.
  3. во снах;
  4. в паттернах поведения:

Мой профессиональный интерес в наибольшей степени направлен на навязчивое  проигрывание травматического опыта в паттернах поведения в жизни и терапевтических отношениях, на чем мы и остановимся подробнее, а в начале кратко рассмотрим все формы воспроизведения травматического опыта.

  1. ЯВЛЕНИЕ ФЛЭШБЭК, на которое указывает Вамик Д. Волкан – «обратный кадр» — короткий ретроспективный кадр (картинка), сопровождающийся рецидивом визуальных ощущений, физических симптомов, интенсивных эмоций, связанных с травматическим опытом.
  1. ПРОИГРЫВАНИЕ В ДНЕВНОЕ ВРЕМЯ ТРАВМЫ В ФОРМЕ ФАНТАЗИЙ, МЫСЛЕЙ, ПРОЖИВАНИЯ ЧУВСТВ.

Отто Фенихель отмечает, что навязчивые размышления о травматической ситуации удовлетворяют потребность в активном повторении ранее пассивно переживаемого опыта. Пассивно переживаемый опыт вызывает бессилие, беспомощность. Переживая вновь и вновь произошедшее во время травмы, кажется, что можно восстановить контроль, управляя фантазиями, визуальными картинками, мыслями.

Так человек, попавший в автомобильную катастрофу, может многократно и бесконечно прокручивать в голове, как можно было поступить, чтобы избежать последствий или минимизировать их. В безопасной ситуации — в мыслях, зрительных образах он активно пытается справиться с тем, что ему пришлось пережить пассивно, не будучи способным повлиять на ситуацию.

Генри Кристал отмечает, что повторяющие в дневное время мысленные образы выражают потребность в полной когнитивной обработке (осмыслении),  которая была подавлена или потерпела крушение в момент проживания травмы.

  1. ПОСТТРАВМАТИЧЕСКОЕ ПОВТОРЕНИЕ В СНОВИДЕНИЯХ, которые подробно описывает Сессиль де Монжуа.

Почему проживание травмы через сны имеет, так сказать, целительную силу?

Дело в том, что непереносимый травматический опыт человек отщепляет. Чтобы поддержать желаемую нереальность случившегося, человек жертвует личной целостностью, расщепляя Эго.

А сновидение в силу своей диссоциации (отдаленности от сознания) становится вместилищем отщепленных (непереносимых) элементов Эго. Если непосвященному человеку кажется, что он не отвечает за свое сновидение — «это не я управляю сновидением, это пассивно, как будто бы без моего участия, мне что-то приснилось», — то туда можно вкладывать нежелательные мысли, пока не появятся благоприятные условия для их интеграции с сознательными элементами.

Отщепленные элементы опыта в ночном мышлении получают частичный   доступ к сознанию.

Кроме этого, снижение защит во сне (бдительности) позволит Эго соприкоснуться с подавленным материалом, что приводит к интеграции.

Результатом повторного проживания травмы является уменьшение расщепление Эго.

У относительно здорового Эго происходит повторное проживание первоначальной травмы и восстановление памяти.

Человек становится способным включить нежелательное событие в контекст представления о себе. Целостное Я можно обрести только при условии, что приемлется изменившееся Я. Без этого принятия человек представляет собой неполную личность. «Лучше быть одним целым, пусть и раздавленным, чем подобно ящерице, отбрасывать поврежденную часть».

Повторяющие сновидения, в которых воспроизводятся травматические сцены, отвечают следующим задачам:

  • запоздалая попытка ответить на чрезмерное возбуждение, вызванное травматическим событием. Стремлением ретроспективно справиться с раздражителем, с которым еще раз человек встречается во сне.
  • Запоздалая попытка овладеть реальной нежелательной ситуацией, представляя себе в воображении еще один шанс добиться иного исхода – не тем, которым обременила его судьба. Чтобы дать себе вторую попытку, надо в воображении вернуться к «первой части» — беспокоящей истории, так сказать — «на место преступления».

Зигмунд Фрейд, который рассматривал сновидение как исполнение желания, писал, что посттравматические сновидения являются исключением из правила удовлетворения желания.

Но Штейн считает, что это может означать как раз таки удовлетворение желания — чтобы то, что было реальным, оказалось всего лишь сном.

 

  1. НАВЯЗЧИВОЕ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ ТРАВМАТИЧЕСКОГО ОПЫТА В ПАТТЕРНАХ ПОВЕДЕНИЯ В ЖИЗНИ И ТЕРАПЕВТИЧЕСКОМ СЕТТИНГЕ — В.Д. Волкан, Р.Р. Гринсон.

Ральф Ромео Гринсон отмечает, что попытка запоздалого овладения старой травматической ситуацией вызвана надеждой на более счастливое окончание прошлой травматической ситуации.

Так, участница терапевтической группы долгое время, не осознавая того, настраивала членов группы против себя – провоцировала их на агрессивное поведение по отношению к себе и отвержение. Эта участница долгие годы, учась в интернате, была изгоем и аутсайдером среди детей. Поэтому она  бессознательно стремилась к  воспроизведению опыта отвержения с той целью, что бы наконец-то уж справиться с травмирующей ситуацией: или избежать отвержения, или взять ситуацию под контроль; или в данной ситуации на сей раз  совладать-таки с непереносимыми чувствами.

 Ральф Ромео Гринсон добавляет, что  при этом Эго учится справляться с чувством беспомощности путем активного повторения ситуации, которая когда-то вызывала ощущение паники. Активное повторение травматического переживания является средством запоздалого овладения им. Эго, которое было пассивно в травматической ситуации, активно воспроизводит это событие в более благоприятных условиях, и учится справляться с ним.

Генри Кристал также указывает на потребность в повторении интенсивных аффектов (например, страха, унижения, стыда, беспомощности и бессилия), которое может удовлетворяться, в том числе, и за счет проигрывания действий с проживанием соответствующих чувств – как потребность в восстановление комфорта от испытывания этих чрезмерных и затопляющих аффектов.

Р.Р.Гринсон добавляет, что в навязчивом повторении присутствует контрфобический элемент — событие повторяется, потому что до сих пор страшит человека, и он бросается навстречу своему страху.

Здесь работает такая защита как реактивное образование — когда аффект заменяется противоположным ему: в данном случае страх заменяется на бесстрашие. Такое повторение может вести к чувству овладения ситуацией, удовольствию, триумфу.

Кроме этого, такое повторение является отрицанием, что тревога все еще существует.

Также это может быть попыткой получить свидетелей, которые подтвердят это «отсутствие страха».

Например, чрезмерная сексуальная активность с малознакомыми партнерами может означать, что жертва жестокого изнасилования пытается отрицать тревогу, пытается убедить себя, что она больше не боится.

Подобным примером может быть жертва нападения, которая бессознательно продолжать ходить в ночное время по опасным безлюдным местам, пытаясь спровоцировать появление и проживание  прежних  эмоций, и пытаться справиться с ними, овладеть ими.

Чрезмерная повторяемость показывает, что в нее вовлечен невротический конфликт.

 Генри Кристал замечает, что героические действия бывшей жертвы травматической ситуации (или действия, содержащие активное противостояние «агрессору») также имеют потребность в повторении!  В «мирных условиях» эти действия являются чрезмерно интенсивным ответом на стимулы из вне и затрудняют адаптацию индивида.

Генри Кристал подчеркивает, что любой тип активности (противоборства, противостояния) во время травматической ситуации лучше пассивной и беспомощной капитуляции и приводит к минимизации тяжести последствий. Однако способность к активности перед лицом подавляющих стрессов  в дальнейшей жизни взимает собственную плату. Те люди (часто — дети), которые вели себя активно (или даже героически) в травматической ситуации, впоследствии испытывали сильную потребность в повторении героических деяний, что приводило к плохо адаптивному поведению.

Такие «травматики» имеют, большей частью, психологию борцов, а не жертв. У них ярко выражена потребность в преодолении. В отличие от «травматиков», с преобладанием психологии жертвы, они провоцируют неповиновение и агрессию в тех ситуациях, где такой ответ является неуместно преувеличенным.

Так, молодой человек 28 лет периодически воспроизводил в поведении «геройство», включаясь в борьбу за справедливость, «сражаясь» с коммунальщиками, нерадивыми работниками бюрократических органов, а также в магазинах, поликлиниках и т.д. Он демонстрировал активное противостояние и давал отпор «нарушителям справедливости». Это была попытка справиться с униженностью в детские годы, частично проведенные в детском приюте, где царило подавление, унижение со стороны воспитателей. Но это не проходило для него бесследно – он постоянно находился в напряжении и в поиске «врагов»;  ситуации противоборства вызывали у него сильное волнение, а потом он долго восстанавливал эмоциональное равновесие.

Вообще для людей с травмой развития, которые в детстве страдали от жестокости, унижения, часто присуще чередование роли жертвы и агрессора.

Для таких травматиков диапазон реагирования сужается до двух выборов: либо он жертва, либо — сам агрессор. Третьих вариантов (например — отшутиться, выйти из конфликтной ситуации) человек не находит.

Для таких людей (кроме прочих причин) есть некое ощущение героизма в том, чтобы попадать в травматические ситуации и выживать в тяжелых условиях.

В. Д. Волкан говорит про СОПРОТИВЛЕНИЕ НАВЯЗЧИВОГО ПОВТОРЕНИЯ В ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ РАБОТЕ (имея в виду сопротивление изменению привычного поведения).

В клиническом сеттинге навязчивое повторение проявляется наиболее отчетливо, когда детская травма и привычный отклик на нее пациента повторяются после того, как пациент понял и узнал ее первичный смысл.

Так, пациентка (назовем ее Катя) по окончанию терапии разрешила привести в пример свою историю, естественно, изменив узнаваемые особенности. Катя – пациентка с психопатическими чертами характера, в терапевтической работе, осмыслив, и частично  отгоревав  свою детскую травму, продолжала и в жизни, и в отношениях с терапевтом разыгрывать паттерны поведения, которые можно описать под заголовком: «БИТЬ или БЫТЬ БИТОЙ».  Третьего варианта для нее не было.
Катя с детства  исполняла  роль «плохой девочки» — она  воровала, рано начала половую жизнь, курила, выпивала, попадала в милицию за наркотики, с 15 лет не ночевала дома. Мать жестоко била ее. Ремень не помогал, били  тем, что потяжелее. Отец был индифферентен по отношению к дочери.

В дальнейшей жизни пациентка сама идентифицировалась с садистической матерью и получала удовольствие тогда, когда  «била» — когда ей удавалось словами сделать больно другим. Она знала все болевые точки партнера и метко попадала в них!

Но еще чаще она такой провокацией добивалась ответного нападения своих многочисленных мужчин, от которых ей жестоко доставалось; после чего приходила на сессию с синяками.

По отношению ко мне, как к терапевту, Катя тоже продолжала играть  привычную роль «плохой девочки» – опаздывала на сессии, не предупреждая об этом; порой отменяла сессии за минуту до их начала или вообще не предупреждала о своей неявке; не оплачивала пропуски и сессии своевременно. Порой, отдавая деньги, она  высыпала на стол горсть мелочи или рваных мятых купюр. Были случаи, что она приходила на сессию то пьяная, то вдруг неожиданно, без предупреждения с маленьким сыном – понятно, что при этом терапевтическая работа была сорвана. Так она и меня, можно сказать, «била» – обесценивая и унижая.

В контрпереносе я ловила себя на том, что у меня копится и растет  раздражение. Я ловила себя на желании жестко, категорично, критично высказать то, что я думаю. Иногда интерпретации получались, действительно, слишком фрустрирующими — конечно, они были заряжены моей злостью, бессилием.  

 Размышляя над этой ситуацией и своим контрпереносом, я стала понимать, что привычный опыт пациентки: проигрывать знакомую ей роль «плохой девочки» — демонстрировать «плохое поведение» и провоцировать на то, чтобы быть битой за это. Только так она  могла почувствовать к себе внимание, только такой контакт был возможен.

В терапевтическом контакте, демонстрируя описанное поведение, она бессознательно провоцировала меня, условно говоря, на «побои» — жесткими словами, фрустрирующими интерпретациями. Она бессознательно провоцировала на то, чтобы «били больно», иначе она вообще не чувствовала контакта.

Осмыслив это, я поняла, что наилучшим способом будет не принимать роль «мамы», которую мне упорно предлагала занять пациентка, а обсуждать, происходящее в нашем контакте, — показывая Кате, как она воспроизводит травматический опыт, и пытаться сопоставить это с ее отношениями в жизни. Они, конечно же, были очень похожи на то, что разворачивалось между нами.

В.Д. Волкан добавляет, что развитие терапевтических отношений  само по себе представляет навязчивое повторение предшествующего травматического опыта. Это дает возможность проработать его в отношениях с терапевтом.

Но закончу я, видимо, не слишком оптимистично. Вамик Д. Волкан подчеркивает, что, к сожалению, навязчивое повторение никогда не исчезнет полностью, оно  скорее сократится по длительности и частоте проявлений.

Эта тема является одной из тем, представленных в в ЦИКЛЕ ЛЕКЦИЙ.

Ваша Наталия Ежек

 

«Не будь таким, какой ты есть. Будь таким, как я хочу!» Нарциссическая травма.

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта  позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Нарциссическая травма появляется в случаях, когда окружение близких людей требует от ребенка, чтобы он стал другой, чем есть в реальности; и только при этом условии его будут любить и принимать. То, кем ребенок является в реальности, разочаровывает, раздражает родителя.

Каким образом родители травмируют собственных детей?

Часто родители травмируют детей, пытаясь за их счет решить свои психологические проблемы, справиться с неудовлетворенностью собой и своей жизнью. Поделюсь некоторыми примерами из практики, которые печально иллюстрируют это. Возможно, эти истории помогут кому-то посмотреть со стороны на свои отношения с ребенком и избежать подобных ошибок.

Эти примеры для наглядности описаны под разными названиями, но и в том, и в другом случае есть пересечения и схожие моменты.

1. Нарциссическая травма — ребенок как нарциссическое расширение (продолжение) родителя.

Пациентка – красивая и умная женщина — с интересом и желанием включалась в психотерапевтическую работу. Она, несмотря на объективно успешную карьеру, была неудовлетворенна тем, чего достигла в жизни. Ее не устраивало быть «такой как все», «одной из». Обладая нарциссической структурой характера, она желала быть исключительной и супер-успешной. Но, будучи «всего лишь» обычным человеком (как и большинство из нас), достичь сверх-высот не могла.

Чтобы компенсировать эту (как ей казалось) недостачу личностного развития, она желала сделать из единственной дочери «сверх-человека» – «нереально умного», супер-развитого. Женщина увлекалась ранним развитием ребенка, а позже «забрасывала» дочку (девочку с обычными способностями) немыслимым количеством дополнительных заданий. Она то заставляла дочку заниматься часами, то забывала про нее; бросая все силы на собственное покорение очередных вершин. Когда девочка демонстрировала успех, она получала восторг, одобрение и похвалу матери; когда же сверх-результата не было, мать демонстрировала отвержение и разочарование.

В данном случае, говоря психологическим языком, ребенок становится нарциссическим расширением (продолжением) родителя – он должен продолжить или компенсировать неудовлетворенную «грандиозную часть» матери (ее идеальный образ себя, который у нее есть в фантазиях, но не получает подтверждения в реальности) и таким образом поддерживать ее самооценку.

Эта девочка с раннего детства получала тяжелую нарциссическую травму – ей давалось понять, что принятой можно быть, только, соответствуя нереально-завышенным ожиданиям; а, будучи собой — принятой быть невозможно.

Такие дети в угоду родителю начинают развивать «фальшивое Я», пытаясь быть не собой, а тем, которым их хочет видеть родитель. Трагедия заключается в том, что «истинное Я» маленького человечка, появившегося на свет таким уникальным и неповторимым, оказывает никому не нужным, и глубоко похороненным. «Настоящее Я» ребенка так и не проявляется из-за страха родительского отвержения – ведь, являясь самим собой, ребенок боится разочаровать родителя, вызвать недовольство или просто игнорирование.

Воспитание по типу нарциссического расширения означает, что ребенок важен не сам по себе, а из-за выполнения им определенной функции – в данном примере ребенок должен быть необыкновенным, чтобы подтвердить, что у него необыкновенная мать. Ведь (по мнению пациентки) только такая неординарная мать может родить и воспитать такого исключительно-способного ребенка, который будет являться продолжением ее «великолепия» (чаще всего желаемого и воображаемого). Получая такую подпитку, мать может компенсировать неудовлетворенность собой и «подкормить» свою, так называемую, грандиозную часть. В данном примере пациентка сама была несчастным ребенком, нарциссически травмированным; и тогда в «сверх-одаренной» дочери она пыталась увидеть свое отражение, которое она не увидела в раннем возрасте от своих родителей (как это бывает в случае нормального развития).

Часто для таких матерей недостаточно консультативной психологической помощи — о том, как избежать ошибок в воспитании ребенка. В подобном случае дело обстоит не в информированности, которой женщина (будучи начитанной и интеллектуальной) обладала сполна. Изменения пациентки стали происходить на втором-третьем году психотерапевтической работы, когда ей самой стало удаваться принять собственную неидеальность и несовершенство (как и у любого другого живого человека). В процессе терапии женщина понемногу стала находить удовлетворение и удовольствие не от «грандиозных свершений», а от просто от достаточно хороших результатов. Ей стало доступно понимание то, что «великие достижения» не сделают ее любимее и дороже для близких людей из ее настоящей жизни. Тогда ей стало легче принимать свою не супер-идеальную (а обычную) дочь, и учиться любить ее вне зависимости от ее «мега-результов».

2. Нарциссическая травма, вследствие проекции родителя собственных непринимаемых качеств на ребенка и борьбы с ними в ребенке.

Очень часто родители стараются как бы из лучших побуждений «помочь ребенку измениться» (а, попросту говоря, начинают переделывать своих детей), из-за того, что в детях нас часто раздражает то, что мы не видим, или не можем принять в себе. На этом построен механизм проекции, при котором собственные черты характера, личностные особенности или привычки (часто неосознаваемые и непринимаемые), начинают замечаться и вызывать раздражение в другом. Тогда сам обладатель этих качеств начинает бороться с ними в близких – в тех, кому «посчастливилось» стать объектом такой «заботы. Про это говорит пословица – «в своем глазу бревна не видит, а чужом – и соринку заметит».

Подтверждением этому является другой пример из практики…

Женщина средних лет – приятная и милая в общении, достигшая успеха в своем деле; но неуверенная в себе, застенчивая и малообщительная — изначально обратилась за помощью для своей дочери. По ее словам, дочка страдала болезненной стеснительностью. Девочке, действительно, имеющей некоторые трудности, была предложена психотерапевтическая работа с детским терапевтом, а сама мать заинтересовалась тем, чтобы пройти индивидуальную терапию.

До начала терапевтической работы пациентке было трудно принять, что девочка имела не столько проблемы, сколько индивидуальные особенности характера. Да, она была несколько скованна в среде незнакомых людей, не любила публичных выступлений на школьных праздниках.

Но ведь далеко не каждый из нас способен (да и желает) «зажигать» на сцене, лидировать в больших компаниях. Кроме этого, девочка, обладая ярко выраженным художественным талантом, действительно, была большей частью погружена в свой внутренний мир, где царило богатое воображение, разгоралось вдохновение, и мысленно зарождались творческие проекты.

В процессе терапевтической работы становилось понятно, что, переживая из-за собственной застенчивости и некоммуникабельности, женщина, находясь в слиянии, почти не видела различий между собой и дочерью. Кроме этого она проецировала свои проблемы на дочь – что девочка, как и она, не сможет… (тут шло долгое перечисление собственных ограничений), будет страдать, как и она, и т.д. Вследствие этого она не могла принять такого ребенка и боролась с ее индивидуальными особенностями.

Мать все время укоряла дочку за очередное проявление смущения на публике, выражала ей свою досаду, разочарование и чрезмерную озабоченность этой проблемой. Она настаивала на том, что при разговоре обязательно(!) надо смотреть в глаза, и нельзя краснеть(!) и корила девочку, когда если ей это не удавалось. При наличии естественных характерологических особенностей и некоторых психологических трудностей у ребенка возникла вторичная более серьезная проблема – переживание, что она такая — какая есть, нехороша для матери и вообще не подходит для этого мира. Это сопровождалось сильным стыдом за себя и еще большей скованностью на людях.

Терапия понемногу помогала пациентке принять себя как уникальную и неповторимую личность — со своим набором достоинств и ограничений. Также женщине была предложена групповая терапия, которая помогла бы ей научиться быть самой собой, рядом с другими. В процессе дальнейшей работы пациентке удалось начать больше принимать дочь, не превращая, якобы, «психологическую помощь» в переделывание в другого человека.

Как отличить помощь ребенку в преодолении психологических трудностей и борьбу с его индивидуальностью, вследствие неприятия его личности?

Конечно, очень важно своевременно помочь ребенку преодолеть какие-то препятствия на пути его развития и направить его в ту сторону, в которой он сможет реализовать свои природные задатки. Но при этом должны учитываться естественные особенности, ограничения и склонности ребенка; и если ребенок своими достижениями или изменениями не оправдывает надежд родителей, то он не должен получать за это отвержения и родительского разочарования. Важно, чтобы ребенок ощущал любовь и принятие просто за то, какой он есть.

Разумеется, каждый родитель желает добра своему ребенку – чтобы ребенок не повторил родительских ошибок, чтобы жизнь ребенка сложилась лучше, чем собственная – и это понятно и нормально. Но если мать или отец отталкивает ребенка (демонстрируя неприязнь, раздражение, разочарование) в случае, когда тот не может «благодаря» этому самому «родительскому добру»  измениться, то речь идет о неприятии ребенка такого, каков он есть от природы. Это приводит к нарциссической травме, которую можно описать известными словами: «Не будь таким, какой ты есть! Будь таким, как я хочу!»

И в первом, и во втором примере развитие нарциссической травмы у детей было связано с нереалистичными требованиями по отношению к ним и эмоциональным отвержением детей, когда этих требований не удавалось достичь. И та, и другая мать, стараясь для своей дочери, и искренне желая ей лучшего, по факту интересовалась только результатами своих «исправительных работ», не обращая внимания на чувства ребенка.

Послание ребенку: «Не будь таким, какой ты есть! Будь таким, как я хочу!», — является сильнейшим ударом по чувству самоидентичности и вызывает униженность, стыд, гнев. В дальнейшем люди с нарциссической травмой стараются быть либо идеальными, либо «совсем не быть» – «проваливаясь» и «сгорая» от стыда, при невозможности соответствовать своему фальшивому Я.

Задачами психотерапевтической помощи пациентам с нарциссической травмой являются:

· научиться принимать истинного себя, по принципу: «Я такой, какой я есть, и согласен с этим».

· научиться осознавать свои собственные чувства, желания и позволить им быть; разрешив себе жить своей жизнью.

· обнаружить и возродить свое «истинное Я» — со своими уникальными особенностями, личными потребностями и естественными ограничениями; и ощутить радость жизни при возможности быть собой.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия. www.gesterap.ru

Приглашаю в супервизорскую группу – через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.
Приглашаю на цикл лекций по наиболее актуальным вопросам психотерапии – по вторникам с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.

Ежек Наталия. Ассоциированный тренер, супервизор, терапевт МГИ.

Передача психологической травмы «по наследству». (Хорошим мамам, воспитывающим трудных детей).

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта, позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Как собственная психотравма родителя влияет на воспитание ребенка.

Нередко женщины сами не замечает ошибок в том, как они воспитывают ребенка, пока последний не начинает демонстрировать некоторые проблемы. Такие женщины часто стараются быть хорошими мамами — они беспокоятся о своих чадах, читают психологическую литературу о воспитании, нередко обращаются за психологической помощью. Но очень часто причиной того, что женщина испытывает трудности во взаимоотношениях с ребенком, бывает ее собственная неблагополучная детская история.

В психотерапевтической работе становится заметно, что трудности, связанные с взаимодействием матери с ребенком, во многом берут начало из ее детства, из особенностей ее отношений с родительскими фигурами. Особенно значимым является взаимодействие женщины с самым первым и самым важным в ее жизни объектом – с матерью.

Женщины, получившие в процессе своего развития психологическую травму, связанную с неблагополучным детским развитием и непростыми отношениями с родителями, к сожалению, воспроизводят эту травму в отношениях с собственным ребенком.

Виды повторения собственного травматического опыта в отношениях с ребенком.

1.«Сделаю наоборот!», — помня свою боль и свои страдания, женщина желает воспитать ребенка прямо противоположным образом (и, конечно, уходит в другую крайность).

2. «Меня били, и я бью!», — женщина копирует по отношению к ребенку стиль собственных родителей (в особенности матери).

3. А часто эти два вида чередуются в поведении одной и той же матери.

Давайте рассмотрим подробнее разные виды повторения собственного травматического опыта в отношениях с ребенком.

1. «Сделаю наоборот!» Так, пациентка, которая проходила терапию, жаловалась на трудные отношения с матерью. Мать была отстраненной, занятой собой; а, когда замечала ребенка, то на голову дочери обрушивалось очередное недовольство ею. Дома было неуютно и холодно. Отец присутствовал формально, в семье он был (по словам пациентки) «как овощ».

Эта женщина, помня свои детские страдания, зарекалась своего ребенка воспитывать по-другому – быть нежной, заботливой, внимательной – одним словом, не такой, как ее мать. И тут пациентка ударятся в противоположную крайность. Главный ее критерий был – сделать не так, как мать, а в точности наоборот; и тогда, конечно, она оказывалась несвободной в своем выборе. У нее отсутствовала гибкость в том, чтобы найти нужную меру в удовлетворении потребностей ребенка и здоровой степени фрустрации. Фрустрация – это необходимое для здорового развития психики состояние разочарования или недовольства ребенка, связанное с отказом в немедленном удовлетворении любой его потребности.

Посредством воспитания ребенка женщина вела борьбу со своей матерью, как бы, пытаясь сказать: «Ты была неправа! Надо не так!» Пациентка старалась быть очень хорошей мамой, чтобы дать ребенку то, чего не получила она. Есть такой психологический механизм: сделать другому то, что хотел бы получить сам. Делая это для ребенка, женщина как бы заглаживает и свою психологическую травму.

Но дело в том, что передать другому то, чем не обладаешь сам, нельзя. К сожалению, это получается сделать только в искаженной форме. Пациентка делилась со мной тем, что она сознательно старалась растить ребенка так, чтобы он был в центре семьи, все лучшее было для него, все внимание в первую очередь ему (то, чего она не получала в детстве). Когда ребенок стал подрастать, мать стала замечать и тревожиться о том, что сын часто бывает неуправляемым. В какое-то моменты женщина чувствовала, что она не справляется с ним. Он не понимал слова «нет», не воспринимал ограничений, и дома велась постоянная борьба за власть. На языке семейной психотерапии – это называется перевернутой иерархией – главным в семье становится ребенок (а не взрослый – как это должно быть в норме), который требует, чтобы все подчинялись ему.

У женщины происходили конфликты с мужем, который был недоволен ее потаканием сыну. Но, главное, что, измучившись от капризов ребенка и его непослушания, женщина срывалась, и тогда сыну «доставалось». Теперь она сама превращалась «в свою мать», на которую ей так не хотелось быть похожей. После, криков и наказаний женщину мучило чувство вины, и чтобы загладить эту вину перед ребенком, она опять попустительствовала ему, пока не случался очередной привычный цикл в развитии этого конфликта.

2. «Меня били, и я бью!», — эти истории, демонстрируют буквальное воспроизведение собственного травматического опыта в отношениях со своими детьми. Пациентка, с которой шла психотерапевтическая работа, жаловалась на то, что мать в детстве жестоко порола ее, не заботилась, не покупала одежду, заставляла выполнять тяжелую работу по дому, часто оставляла одну.

Пациентка испытывала вину, что не может сама быть хорошим родителем. Делясь своими наблюдениями со мной, она стала замечать и расстраиваться из-за того, что, оказывается, она так же, как и ее мать, относится к своей дочери. Это происходило потому, что другого опыта она не имела. Молодая женщина в начале терапевтической работы горько плакала, вспоминая события своего детства — свою физическую боль при наказаниях, униженность, бессилие и бесправие. Но она ничего не могла поделать с собой в вопросах воспитания собственного ребенка. Периодически теряя контроль над собой, она также била свою дочь; порой она заваливала ее безумным количеством одежды, а порой, не желала замечать, что у ребенка нет необходимого; она также предоставляла ребенка самого себе; а потом, ужасаясь тому, что дочь натворила, оставшись одна, «всыпала ей ремня» и т.д.

Девочка демонстрировала частые эмоциональные срывы и аффективную неустойчивость, агрессию в отношениях со сверстниками, а порой и асоциальное поведение.

Такое поведение матери можно объяснить механизмом, который называется идентификацией с агрессором.  Т.е. она какой-то своей частью идентифицировалась со своей агрессивной матерью; сама, становясь такой.

Такой защитный механизм, помогает справиться со своей деткой болью, путем превращении пассивного переживания в активное. В детстве пациентка оказывалась пассивным ребенком, который полностью зависим от садистического взрослого; а в настоящем она приобретала активную позицию – она чувствовала себя той, которая может управлять ситуацией (наказать или простить; разрешить или отказать); и это избавляло от детской беспомощности.

 Кроме этого, идентификация с агрессором на бессознательном уровне направлена на то, чтобы заставить пережить другого ту физическую и психическую боль, которую испытывала сама женщина в детстве. Другими словами, заставить другого на своей шкуре почувствовать то, что чувствовала она, будучи ребенком; и тем самым облегчить свою боль. Но горько, что жертвой этой ситуации становится собственный ребенок.

К счастью, в клиентке присутствовали и другие части личности – теплые, любящие, на которые она могла опираться. Кроме того, в процессе терапии женщина обрела критичность к такой своей части, как идентификация с агрессором — старалась замечать ее, начала контролировать себя.

Современные образованные и психологически подкованные мамочки и сами понимают, что бить ребенка – это «неправильно»; потворствовать всем его прихотям – «непедагогично»; но порой женщина ничего не может поделать с собой, потому что она проигрывают на новом витке жизни свою старую травму. К сожалению, тогда и собственный ребенок растет травмированным.

Работа ребенка с детским психотерапевтом бывает очень полезной, но не стоит забывать, что после этих сеансов ребенок возвращается в ту же семейную атмосферу, к той же маме. Важно, что описываемые пациентки, имеющие неблагополучную детскую историю, заинтересовались и увлеклись работой над собой, позволяющей проработать свой травматический детский опыт.

Конечно, индивидуальная психотерапия — это небыстрый процесс, часто эмоционально болезненный (ведь бывает так горько вспоминать прошлые обиды и травмы, прожить их в терапии еще раз; посмотреть на те свои качества, которые очень не хочется замечать и признавать). Но в результате этого человек перестает воспроизводить привычные паттерны поведения, становится способен гармонизировать все свои отношения. А поддержка, участие и понимание психотерапевта помогут справиться с трудностями на этом пути.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия.www.gesterap.ru

  • Приглашаю в супервизорскую группу – работа через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.
  • Приглашаю на цикл лекций по наиболее актуальным вопросам психотерапии – по вторникам с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.

«Почему я одинок(а)?»

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта, описаны просто и доступно и сопровождаются профессиональными комментариями. Они позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Очень частой жалобой, с которой обращаются к психотерапевту, является проблема одиночества и невозможность построить отношения.

Можно попробовать рассмотреть разные причины одиночества. Перечень этих причин опирается на опыт психотерапевтической практики и не претендует на то, чтобы быть полным.

1. Одной из многих причин одиночества является страх близости, страх отношений. Интересным случаем является присутствие данного страха в бессознательной форме – человек чувствует, что он страдает от одиночества, ему кажется, что ищет партнера, но все делает для того, чтобы отношения не складывались.

Приведу пример, который может являться иллюстрацией этой причины. С этой пациенткой был всего одна встреча… Молодая эффектная женщина — примерно 30 лет жаловалась на то, что все ее отношения с мужчинами имеют очень кратковременный характер; длительных отношений в ее жизни никогда не было, даже ребенок был рожден от случайной связи. Я сразу обратила внимание и удивилась одному факту… Пациентка (по ее словам), «желая серьезно разобраться с этой проблемой», всего один-два раза сходила к одному психотерапевту; пару раз – к другому (упоминаемые терапевты были довольно известными, компетентным и – уверенна, что способными оказать качественную помощь). Пара сессий у нее прошла по скайпу с третьим терапевтом. Консультирование по скайпу – сейчас, конечно, модная штука; но это общение на дистанции, которое может являться способом не приближаться. В четвертый или пятый «заход» за помощью она попала ко мне.

Запрос у пациентки внешне звучал осознанно и серьезно: «хочу в результате терапии добиться создания надежных стабильных отношений, построить семью». Я, обрисовав ей картину ее трудностей (настолько, насколько их можно было увидеть из первой встречи) сказала, что такая проблема может быть разрешена не в консультативной, а в  психотерапевтической работе. Я  озвучила ей обычный терапевтический контракт — важно, чтобы у нас было постоянное время встреч, чтобы они проходили регулярно, примерно обрисовала сроки работы и т.д. Т.е. я предложила ей надежные и стабильные отношения – в данном случае терапевтические, в которых она смогла бы разобраться со своими трудностями.

Все пациенты, проходящие терапию, знают, что с терапевтом человек проигрывает те же отношения, что и со всеми другими людьми из его жизни. И разбираясь в отношениях с терапевтом «здесь и сейчас», можно понять, как человек строит отношения «там и тогда» – в своей жизни.

Так вот, эта женщина, придя за помощью, и услышав предварительный терапевтический контракт — опирающийся на те самые стабильные и надежные отношения, тут же исчезла (хотя финансовые и временные возможности для прохождения терапии у нее были). Т.е. – то, что произошло в нашей краткой работе, воспроизводит паттерны взаимоотношений из ее жизни — ища помощи в том, чтобы создать надежные отношения, она ищет психологов (так же, как и мужчин(!)) — на одни раз, и убегает, от серьезных, стабильных отношений. Видимо, бОльшая близость и предсказуемость в отношениях ей воспринимается как опасность. К сожалению, понять причины ее страха нам так и не удалось.

2. Еще одна причина — навязчивое повторение травматического опыта. Пациентка – молодая, амбициозная, потрясающе красивая; но, тем не менее, одинокая женщина — провоцировала всех ее мужчин на то, чтобы ее отвергли и бросили. Она бесконечно отыгрывала травму своего детства — когда ее в раннем возрасте мать оставила в доме малютки; потом забрала ненадолго; потом «подкинула» бабушке; потом опять забрала; и в течение всех детских лет оставляла одну на время отпусков, праздников, поездок в гости. Будучи ребенком, пациентка чувствовала (как это бывает у детей, которые всю ответственность за происходящее берут на себя), что это она плохая, это с ней что-то не так — поэтому ее бросает самый близкий человек.

До начала терапевтической работы женщина  не замечала, как она воспроизводила травматический опыт и провоцировала мужчин на то, чтобы ее бросили. Находясь в отношениях, она унижала, «нападала», начинала конфликты — в бессознательной попытке доказать, что она «плохая» и достойна одного – быть оставленной. После этого она страдала и чувствовала себя покинутой, ненужной, одинокой. В терапии она стала замечать эти паттерны, и присваивать себе ответственность за свой вклад в то, что ее бросают.

3. Другая возможная причина – это взгляд на потенциального партнера через призму своего прошлого опыта общения с родителем. Пациент — 40 лет имел, выражаясь аналитическим языком, кастрирующую мать, (т.е. лишающую чего-то ценного — в психологическом смысле слова – самоуважения, здоровой самооценки, достоинства). Мать была успешным и уважаемым руководителем — умной, властной, авторитарной; в семье она давила, унижала, жестко контролировала. Повзрослев, мужчина защищался от болезненного детского опыта — оказаться слабым и «кастрированным» рядом с женщиной. Поэтому, защитным образом, он выставлял всех женщин дурами и «глупыми курицами» — недалекими и ограниченными. Вел себя с женщинами высокомерно, принижающее. Конечно, его отношения не складывалась. Также пациент вел себя и со мной — терапевтом-женщиной – «кастрируя» – т.е. лишая профессиональной «потентности», и не давая возможности ему помочь. В работе нам обоим удалось увидеть это, пытаясь осмыслить наши отношения. Но, к сожалению, пациенту было невыносимо признавать свою (как ему казалось) слабость — выражающуюся в его нуждаемости в помощи; и «потентность» женщины-терапевта — которая может эту помощь оказать. Терапия была прервана после года работы.

3. Еще одна из возможных причин одиночества – неспособность к взрослой альтруистичной любви.

Взрослая альтруистичная любовь (в отличие от детской эгоистической) характеризуется потребностью давать, заботиться о другом; способностью к признанию своей нуждаемости в другом, одновременно с признанием того, что партнер – это отдельный, автономный человек, который может откликнуться на наши потребности, но вообще-то их удовлетворять не обязан.
Примером, иллюстрирующим эту причину, может служить, другой пациент – мужчина средних лет, не способный долгое время жениться. В терапевтической работе он стал осознавать, что он ищет, скорее, не жену — а «мать». Причем – идеальную мать, такую, которая бывает (да и то в идеальном варианте) у маленького ребенка. Это такая женщина, которая на период младенчества ребенка, отказывается от большинства своих потребностей и удовлетворяет потребности ребенка. А ребенок в возрасте, примерно, до 2 лет (как и описываемый в этом примере пациент) видит в матери так называемый «функциональный объект». «Функциональный объект» — это не отдельный «живой» человека, а – «функция», которая должна исполнять его желания, и не иметь своих. Понятно, что любая женщина, которую пациент находил, всегда оказывалась не той, которая ему нужна.

Осознав в терапии свои желания, и оплакав отсутствие в детские годы такой матери; пациент стал пытаться смотреть на женщин другими глазами.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия www.gesterap.ru

Приглашаю в супервизорскую группу – через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.
Приглашаю на цикл лекций по наиболее актуальным вопросам психотерапии – по вторникам с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.

 

«Со мной что-то не так. Я какой-то не такой».

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта, описаны просто и доступно и сопровождаются профессиональными комментариями. Они позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Очень часто за каким-то внешним запросом обращения к психотерапевту стоит болезненно – мучительное переживание «со мной что-то не так; я какой-то не такой».

Это самоощущение может быть очень недифференцированным, неясным для самого человека. Человек сам не может сформулировать для себя – в чем заключается его недостаточность, но ему кажется, что в нем присутствует какой-то непонятный изъян или даже дефект.
Такое самоощущение рождает много стыда — за себя «такого». Стыд часто бывает мучительно-преследующим чувством, сопровождающим всю жизнь человека.

Стыд отличается от чувства вины и часто может переживаться болезненнее, чем вина.

Вина у нас возникает в том случае, когда мы причинили другому человеку какой-то ущерб, нанесли вред. При вине есть внутренний осуждающий и критикующий голос – можно сказать, голос совести, голос нравственных принципов. С чувством вины (если поступок не привел к каким-то трагическим последствиям) бывает легче совладать. При вине есть конкретный (понятный для человека) проступок, за который можно извиниться, можно как-то компенсировать ущерб.

При чувстве стыда, часто человеку бывает непонятно – что в нем не так, но есть ощущение, что — точно что-то не так. Чувство стыда переживается так — как будто бы кто-то из вне, со стороны смотрит на человека, который стоит обнаженный под десятками безжалостных взглядов. Эти взгляды могут ощущаться как оценивающие, насмехающиеся, позорящие.

Если при вине можно исправить содеянное или извиниться, то при стыде сделать ничего невозможно. Бывает только одно желание – провалиться куда-нибудь, исчезнуть, спрятаться, чтобы не быть видимым. Не зря же есть выражение: «Провалиться сквозь землю от стыда».

У ощущения «со мной что-то не так; я какой-то не такой», — сопровождаемого стыдом, может быть много причин. Мы можем на примерах из психотерапевтической практики рассмотреть некоторые из них, не претендуя на полную классификацию причин такого рода.

1. Такое переживание себя часто бывает присуще индивидам с нарциссической структурой характера.

В каждом нарциссе живет маленький испуганный ребенок, чувствующий себя дефектным и ущербным (может быть, это очень сильные слова, но, к сожалению, нарциссы так себя и ощущают), который боится, что «он какой-то не такой».

В большей степени таким самоощущением обладают с нарциссы уязвимо-чувствительного типа. Этот тип характеризуется присутствием на поверхности заниженной самооценки, неуверенности в себе; а грандиозная часть (при которой в глубине души живет ощущение своей незаурядности, особенности, уникальности) глубоко припрятана и отщеплена.

Хотя и нарциссы с грандиозно-эксбиционистским складом характера, которые внешне проявляются как самоуверенные, высокомерные, хвастливые, тоже могут испытывать болезненное чувство — «со мной что-то не так», встречаясь с крушением их грандиозного представления о себе, и соприкосновением со своей (как им кажется) «ничтожной» частью. Хотя чаще у нарциссических личностей этого типа их уязвимая и ранимая часть надежно спрятана от себя самого и экстернализируется на других «ничтожных» и «презираемых» людей.

В любом случае, грандиозную часть, выражающуюся в ощущении своей уникальности, великолепия, незаурядности — либо явно предъявляемую, либо глубоко спрятанную — жизнь порой может сталкивать с несоответствием с реальностью. Это опять таки может способствовать обострению чувства: «со мной не так; я какой-то не такой».

Это самоощущение может быть окрашено сильнейшим стыдом, либо стыд может быть таким запредельно сильным, что он в защитных целях не осознается (но живет глубоко внутри). Что именно «не так», и что с этим можно поделать – чаще всего непонятно; и тогда оказывается, что лучше всего держаться от людей подальше, чтобы никто не обнаружил этот изъян.

2. Нарциссическая травма. Стыд родителей за своего ребенка.

Бывает, что родителям трудно принять своего ребенка — такого, какой он есть – с набором неповторимых личностных черт, особенностей нервной системы, темперамента и характера. Нередко у родителей возникает стыд за «неудачного» (по их мнению) ребенка. Они не видят в ребенке отдельного индивида, имеющего право быть собой и прожить свою жизнь. Такие родители воспринимают ребенка как часть себя; и если эта часть оказывается «неудачной», то это является ударом для родительской самооценки. Часто такие родители имеют свои комплексы, с которыми пытаются справиться за счет ребенка.

Так, для отца одного из пациентов было непереносимо, что мальчик заикается, краснеет от смущения, раним и часто плачет от обиды. Отец, который считал себя «настоящим мужиком», стыдился сына «хлюпика». Он часто высмеивал и позорил мальчика за «немужское поведение», нередко унизительные «подколы» были в присутствии других людей – при одноклассниках, в присутствии гостей. Родителю  казалось, что он действует из лучших побуждений и воспитывает «настоящего мужика». Отец не мог увидеть, что свою ранимую и уязвимую часть — неосознаваемую и непринятую — он прячет под маской подчеркнутой уверенности, авторитаризма, директивности. Но в таком случае, эта часть оказалась спроецированной на сына – отец стал усиленно замечать и искоренять ее в ребенке.

Важно различать выражение родительского недовольства (критики, наказаний) по поводу реально совершенных проступков; и неприятие ребенка как такового — когда ведется борьба с ребенком таким — какой он есть.

Если ребенок получил двойку, и его ругают или даже наказывают (я не имею в виду случаи крайней строгости и жестокости) – это может восприниматься ребенком менее болезненно. Двойку можно исправить, можно понести наказание (не смотреть телевизор или не играть в компьютер) и чувствовать, что свою вину искупил.

Но, если родитель не принимает личностные особенности ребенка, отражающие его индивидуальность — которые искоренить ребенок в себе не может (как не может перестать краснеть), то ребенок чувствует родительских стыд, и сам начинается испытывать стыд за себя.

Когда мальчик подрос и стал мужчиной, он уже не заикался и не был плаксивым; но чувство стыда за себя и переживание: «со мной что-то не так; я какой-то не такой» — осталось. Оно выливалось в неуверенность в том, что он может быть серьезно воспринят на работе как равноценный другим специалист; в сомнениях, что он может быть привлекателен для противоположного пола. Будучи успешным профессионалом, и человеком, много в чем преуспевшим; мужчина постоянно ждал от окружающих насмешек, презрения, отвержения – подтверждения того, что с ним, что-то не так.

Изменения стали происходить через несколько лет психотерапевтической работы, после проработки детского травматического опыта и опыта новых отношений с терапевтом.

3. Некоторым образом к списку людей, страдающих от переживания «со мной что-то нет так», можно отнести индивидов с шизоидной структурой характера.

Такой психотип характеризуется отстраненностью; погруженностью в себя; отчужденностью, аутичностью; уходом от реального мира в фантазии. Шизоид всегда находится на дистанции от всех остальных. Внешне — со стороны они часто кажутся холодными и бесчувственными. Такие люди, избегают отношений с другими, боясь поглощения, которое переживают как угрозу потерять себя, свои границы, стать как будто бы частью другого. Они ищут дистанции, чтобы сохранить свою безопасность и независимость, но при этом страдают от одиночества.

Так как шизоидные индивиды имеют мало контактов с другими людьми и, соответственно, получают мало обратных связей – то они не знают, какими их видят другие люди. Они очень боятся, что, сблизившись, они могут предстать какими-то чудаками или даже (как им может казаться) уродами. Как пишет Нэнси Мак Вильямс, большинство шизоидных людей беспокоятся, что они являются фундаментально отличающимися, недоступными пониманию других людей. Они хотят быть более близкими, принятыми и понятными для значимых людьми, но боятся, что как только их узнают ближе, то отнесут к разряду безнадежных отшельников или забавных чудаков. Поэтому данному психотипу тоже может быть присуще ощущение: «я какой-то не такой».

Так, пациент с шизоидной структурой характера, проходивший терапию, с давних лет страдал от этого ощущения: «я какой-то не такой, со мной что-то не так». До начала терапии он не мог объяснить себе причину этого переживания, но у него явно присутствовало чувство своей инаковости. Страх, что с ним что-то не так, доходил до паники, что если он, приблизится к кому-то и окажется замеченным, его сочтут психически нездоровым и даже шизофреником.

4. Травма развития, связанная с недолюбленностью и заброшенностью.

Другая  пациентка, проходившая терапию, тоже долгие годы жила с чувством: «Со мной что-то не так». В терапии она делилась своей болью, что она в детстве чувствовала себя ненужной ни матери, ни родному отцу. Она была нежеланным, заброшенным одиноким ребенком. Девочка все делала, чтобы быть замеченной и принятой – хорошо училась, самостоятельно занималась гимнастикой. Но это не помогало ей добиться любви и внимания самых близких людей. Дети эгоцентричны – они или чувствуют себя в «центре мира» — где все должны быть для них; либо (в неблагоприятных случаях) переживают, что это они виноваты во всем.

Девочка, конечно, не могла проявить критичность к ситуации — почувствовать, что это с матерью что-то не так – с ее чувством материнства. Ведь родители – главные авторитеты в жизни ребенка. Будучи ребенком, она все принимала на себя – «Это со мной что-то не так, поэтому меня не любят».

Самое тяжелое в этом переживании – чувство отчаянной безнадежности — потому что не понятно — что именно не так; поэтому изменить что-то невозможно. Если ребенок разбил вазу – он понимает, что он сделал неправильно, и как это надо исправить – собрать осколки, извиниться, получить прощение, сделать выводы на будущее – и тогда становится легче. В данном случае исправить что-то невозможно, и человек вынужден жить с этим поедающим изнутри чувством.

В этом примере у пациентки проявляется аутоагрессия – в форме стыда, самообвинения: «Я какая-то неправильная. Я плохая и не заслуживаю любви». В психотерапевтической работе пациентка эту агрессию вернула тем адресатам, которым она предназначалась. Женщина прочувствовала упрек в адрес родителей за нанесенную психологическую травму. В дальнейшей работе бывает важно оплакать свое несчастливое детство; и, может быть, попробовать понять и простить родителей, которые оказались неидеальными и небезгрешными.

5. Ранняя травма развития, связанная с депрессией матери в первые годы жизни ребенка.

В период развития, когда ребенок начинает осваивать мир — самостоятельно передвигаться, знакомиться с окружающими предметами — особенно в фазе практикования (9-18 месяцев), так и в дальнейшем — в фазе воссоединения (18-24 мес.), ребенку очень важно наличие отзеркаливающего материнского взгляда — в котором, как в зеркале ребенок может прочитать свои эмоции и понять их.

Если ребенок радостен, то и мать смотрит на него с радостью и восхищением, тем самым, давая ему понять: «У тебя все получается, и ты доволен». Если ребенок печален, то мать смотрит опечаленно, сочувственно и транслирует ребенку: «Я понимаю, ты сейчас не справился, тебе грустно». Глядя в мать — как в зеркало, ребенок понимает про себя свои чувства: «Я радостный», «Я грустный», — и может связать их с жизненными событиями и принять их как имеющие права быть.

Разделяя с матерью свои переживания (когда мать понимает его чувства, принимает их и объясняет ему их причину) ребенок чувствует, что с ним все в порядке.

Если в период раннего детства ребенка мать страдает депрессией, то часто бывает, что малыш ее не радует. Оказываясь погруженной в себя, мать механистически выполняет свои родительские функции. Она редко восхищенно смотрит на ребенка и не отзеркаливает его чувства.

Ребенок, переживая разные эмоциональные состояния и не находя возможности разделить их с самым близким человеком, и сам не может принять их. Тогда он воспринимает свои чувства как неадекватные и не имеющие права быть. Ему кажется: «со мной что-то не то и не так». Подрастая, такое ощущение себя закрепляется, вызывает стыд, чувство своей неадекватности.

Еще одна пациентка, проходившая терапию, страдала от этого ощущения: «со мной то-то не так» — у нее присутствовал стыд от проявления совершенно нормальных и понятных чувств. Разбирая ее детскую историю, нам удалось понять, что в первые годы жизни девочки мать, страдая депрессией, подолгу лежала за закрытой дверью в другой комнате. Отец был заботлив, но он часто находился на работе. Во взрослом возрасте девушка, испытывая нормальные человеческие эмоции, стыдилась их, не могла принять себя с этими переживаниями: «чувствовала себя какой-то не такой».

Контакт с психотерапевтом помогает совместно прожить, разделить и принять свои чувства — порой противоречивые, порой очень сильные, и избавиться от ощущения: «со мной что-то не так».

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия.www.gesterap.ru

 • Приглашаю в супервизорскую группу – работа через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.
• Приглашаю на цикл лекций по наиболее актуальным вопросам психотерапии – по вторникам с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.

 

Страх близости.

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта, описаны не только просто и доступно, но  и сопровождаются профессиональными комментариями. Они позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Многие люди, страдая от одиночества, не могут вступить в отношения из-за так называемого страха близости. У страха близости есть немало причин, мы можем рассмотреть некоторые из них.

  1. У индивидов, обладающими нарциссическими чертами, страх близости может выражаться в страхе оценки его личности и отвержения (разочарования), если они рядом с другим человеком окажутся неидеальными, несовершенными. Таким людям трудно принимать себя реального. Они чувствуют в себе какой-то изъян или дефект, который пытаются скрыть путем того, что все время стремятся себя усовершенствовать. Или в своих грандиозных фантазиях они видят себя более значительными, весомыми или даже великими, чем они есть на самом деле. Оказываясь рядом с другими, они пытаются «сверкать», казаться «самыми-самыми». По словам Нэнси Мак Вильямс таким людям «важнее казаться, чем быть». Но блистать и демонстрировать свое совершенство таким людям удается в основном на расстоянии. Когда к человеку с нарциссической структурой характера приближаются другие люди, он начинает бояться разоблачения – того, что его обнаружат обычным, «средним», а то и с изъяном – и тогда (как ему кажется) уже точно потеряют к нему интерес или отвергнут. Его накрывает стыд, оттого, что он может быть замечен реальным и живым – а, значит (по его ощущению) – с каким-то дефектом. Страх разоблачения и стыд разрушают близость.

Так, одна пациентка, проходившая индивидуальную психотерапию, имела в некоторой степени выраженности нарциссические черты. Ей казалось, что быть принятой можно только, будучи совершенной и идеальной. Ценой большого напряжения ей удавалось блистать на корпоративных собраниях, вызывая своим умом, креативностью, быстротой реакции море восхищения (по ее предположениям).
Но, в перерывах, когда все сотрудники пили чай и общались, она убегала одна в отдаленные места, боясь разоблачения — того, что вблизи она окажется не столь великолепной. Принять себя реальным человеком — с достоинствами и ограничениями и быть собой, рядом с другими, она не могла.

Когда я ее спрашивала — какие чувства, по ее мнению, может вызывать человек, «затмевающий своим великолепием» других, она хотела верить, что — любовь. Но ей не приходило в голову, что такой человек может вызывать зависть, раздражение, что от него захочется держаться подальше. В процессе работы она почувствовала, что ее стремление к грандиозности не сделает ее милее и любимее для близких людей.

Кроме того, многие люди, столкнувшись с чужой неидеальностью, вовсе не ликуют и не испытывают триумф (как это может казаться человеку с нарциссическим складом); а, наоборот, расслабляются и чувствуют, что рядом с другим, они и сами могут быть несовершенными, и никто их за это не осудит.

Кроме этого, индивиды с нарциссической структурой характера очень нуждаются с других людях — которые бы проявляли бы к ним внимание, выражали одобрение — и таким образом поддерживали бы их самооценку. Но признать свою нуждаемость они не могут – для них это оказывается унизительным, кажется слабостью.

В работе с другой пациенткой с нарциссическими чертами характера я замечала — как только на терапевтической сессии нам удавалось достичь контакта, эмоциональной близости, или она признавала свою потребность во мне; так в следующий раз она пропускала встречу. Когда мы с ней обсудили такой повторяющийся паттерн, то она сама увидела, что в пропуске сессии было послание мне: «Не думайте, что я в вас не нуждаюсь. Я независима и самодостаточна».

Нарциссы, нуждаясь в отношениях, обесценивают их. В данном случае страх близости (и бегство от нее) возникал от невозможности признать свою потребность в другом человеке, свою привязанность. В случае такого признания, люди с нарциссической организацией личности терпят крушение в ощущении своей независимости и самодостаточности.

Но ведь самодостаточность и независимость – это иллюзия. Любой из нас не самодостаточен: чтобы зачать нового человека – нужен партнер; чтобы младенец выжил – нужна вскармливающая его и заботящаяся мать. Вступая в брак, мы становимся зависимы друг от друга финансово, оказываемся связаны бытом, общими детьми и т.д.

  1. Давайте рассмотрим страх близости у индивидов с шизоидной структурой характера. Кратко описывая этот психотип, можно отметить отстраненность шизоида; погруженность в себя; аутичность; уход от реального мира в фантазии; отчужденность — как от других, так и от некоторых частей себя. Шизоид всегда находится на дистанции от всех остальных. Для того, чтобы таким людям восстановиться, им особенно нужно уединиться, побыть в одиночестве. Со стороны они часто кажутся холодными и бесчувственными. Часто вместо живых чувств, шизоид часто демонстрирует интеллектуализацию – безэмоциональный рассказ о чувствах, никак не проявляя их. Но шизоиды бывают высокочувствительными людьми с тонкой эмоциональной настройкой и интуицией; хотя окружающим людям это часто бывает незаметно. Действительно, у них есть способность воспринимать то, что другие люди не способны прочувствовать; но часто они оказываются нечувствительными к тому, что чувствуют другие люди — в обычном диапазоне человеческих переживаний. Шизоиды, погруженные в себя, часто бывают творчески одаренными и креативными — в области искусства, научных исследований.

У индивидов с шизоидной структурой характера страх близости выражается в страхе поглощения другим человеком. Поглощение означает угрозу потерять себя, свои границы, стать как будто бы частью другого. Главный конфликт шизоидов касается близости и дистанции. Они страстно жаждут близости, хотя ощущают постоянную угрозу поглощения другими людьми. Они ищут дистанции, чтобы сохранить свою безопасность и независимость, но при этом страдают от одиночества. Роббинс описывает этот внутренний конфликт так: «Подойдите ближе – я одинок, но оставайтесь в стороне – я боюсь внедрения». Часто шизоидные личности страстно желают недостижимых сексуальных партнеров, но при этом равнодушны по отношению к доступным партнерам.

Так, одна из участниц терапевтической группы, обладающая шизоидной структурой характера, на каждой встрече группы невербально демонстрировала свое страдание (сидела с подавленным видом или тихонько плакала). Но она долгое время не хотела делиться этими переживаниями; говоря, что она сама разберется.  Когда наиболее теплые и внимательные участники группы (из лучших побуждений, заботясь о ней) стали активно расспрашивать ее, проявлять сочувствие; девушка в какой-то момент сдавалась под их напором, рассказывала про свои трудности, получала поддержку.

Но то, что ощущалось бы другим человеком, как тепло от совместности, облегчение от поддержки; для нее было чрезмерным приближением. По ее ощущениям, она подпускала людей слишком близко, они внедрялись в ее пространство.

После этого девушка замыкалась в себе; а следующую встречу группы она обязательно пропускала – так она отдалялась и восстанавливала свои границы. Такая степень близости (пусть сопровождающаяся теплом и участием других) была для нее труднопереносима.

Эта же участница один раз поделилась в группе тем, что все ее отношения с противоположным полом имеют виртуальный характер – по Интернет–переписке; реальных отношений с мужчинами у нее не было – это опять таки подтверждает страх близости и стремление поддерживать отношения на расстоянии.

  1. Другой вид страха я бы назвала — травматический страх близости, выражающийся в том, человек боится сближения и привязанности, опасаясь повторения прошлого травматического опыта.

Бывает сближаться страшно, т.к. можно оказаться покинутым, оставленным. Пациентка, проходившая терапию, рассказывала о том, что она пережила в 11 лет травму, связанную со смертью матери; а в скором времени — и смерть бабушки, которая взяла на себя опеку над девочкой. В юношеском возрасте девушка, влюбившись в первый раз, оказалась оставленной молодым человеком, который бросил ее ради другой. После этого женщина зареклась знакомиться, оставила надежду выйти замуж и стать матерью, и стала вести уединенный образ жизни. В процессе работы ей удалось увидеть, что в ее опыте отношения и привязанность были чем-то очень опасным — в них можно столкнуться с болью и горечью утраты дорогого человека; и она делала все, чтобы этой боли избежать.

Другой пример травматического страха близости можно проиллюстрировать примером пациентки, имевшей детский опыт, где ее жестоко били, игнорировали. Поэтому в ее внутреннем мире, отношения – это то, где унижают, делают больно. В психотерапевтической работе она стала замечать, что, сознательно желая отношений, она все делала для того, чтобы не привязываться, не сближаться. Вступая в отношения, она разрушала их. Страх близости защищал ее от повторения травматического опыта отношений, где один — жертва, другой — агрессор.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия. www.gesterap.ru

Приглашаю принять участие в супервизорской группе: через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ

Приглашаю принять участие в цикле лекций по наиболее важным вопросам психотерапии: вторник с 18.00.. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ

Найти мужчину своей мечты… Что дальше?

Серия статей: «Психотерапевтические зарисовки — взгляд психотерапевта на «драмы обыденной жизни»». Жизненные истории — глазами психотерапевта, описаны просто и доступно и сопровождаются профессиональными комментариями. Они позволят людям, ищущим помощи, вселить надежду — что они, как и герои данных историй, смогут справиться с трудностями, и сделать свою жизнь более счастливой; а с коллегами — разделить профессиональные взгляды.

Сейчас модной темой, которая «гуляет» в женских журналах и популярных психологических статьях является тема: «Как найти мужчину своей мечты?»; вариации — «Как найти своего принца?», — и т.д. Для меня высокий рейтинг таких тем всегда являлся удивительным. Как будто бы можно, вооружившись волшебными советами, как в сказке найти идеализированный(!) прекрасный образ; а дальше, само собой разумеется, что вас ждет только вечное счастье!

Как психотерапевт я часто сталкиваюсь с ситуациями, когда за помощью обращаются пациенты, которые понимают — что какого бы партнера они не выбрали, они сталкиваются с трудностями в том, чтобы удерживаться в отношениях — созидать, а не разрушать их. У меня вызывает уважение то, что эти люди уже сделали мудрые и зрелые выводы – что идеальных партнеров не бывает, а с достаточно хорошими — им все равно не удается прийти к гармонии и получать удовлетворение от отношений. И дело, скорее всего, в них самих. В другом случае человек постоянно выбирает себе партнеров одного и того же типа, воспроизводя одни и те же неблагополучные отношения.

Причины таких неудач хорошо помогает проработать индивидуальная психотерапия.

В основе выбора партнера лежит так называемый перенос. Упрощенно говоря, партнер выбирается (бессознательно или частично осознанно) по образу и подобию отца или матери (или фигур их замещающих). А дальше человек бессознательно воспроизводит те отношения, к которым он привык с детства.

Часто человек воспроизводит в браке свои детско-родительские отношения, находясь по отношению к партнеру (мужу или жене) в пассивной позиции. Тогда он с партнером по браку повторяет отношения, как будто бы ребенка со своим родителем, воспроизводя те же травматические ситуации, которые были у него и в детстве.

Так, одна пациентка, проходящая терапию, начала осознавать свое недовольство садистическим поведением ее мужчины по отношению к ней. Мужчина мог швырнуть в нее что-то тяжелое, толкнуть, насильно вытащить за руку из комнаты, наорать и оскорбить. Женщина демонстрировала мазохистические черты характера – терпение к принижению, не желание замечать грубое отношение партнера. Долгое время эта пациентка даже не чувствовала своей потребности в том, чтобы воспротивиться такому отношению, настаивать на уважительном отношении к себе или задуматься над тем, подходит ли ей этот партнер. В процессе терапии стало понятно, что она бессознательно выбирала себе мужчин по подобию своей садистической матери. В детстве она подвергалась жестоким побоям со стороны матери, унижению, игнорированию ее интересов и потребностей. До начала терапии пациентка не осознавала этот аспект своего выбора – до такой степени ей были привычны такие отношений.

Это воспроизведение может показаться удивительным, потому что на сознательном уровне каждый человек пытается не повторить те неприятные моменты, которые были в его детском возрасте, а найти лучшее. Но наша психика так устроена, что мы выбираем то, к чему привыкли; или бессознательно стараемся попасть в травмирующую ситуацию, чтобы уж на сей-то раз справиться с ней по-новому, лучшим способом. Но, к сожалению, только повторяем привычный для себя опыт.

В других случаях я стараюсь показать пациенту, как он меняет пассивную позицию в отношениях с партнером (о которой рассказывалось выше) на активную. В таких случаях он идентифицируется со своим родителем, и ведет себя по отношению к партнеру так — как его родители обращались с ним.

Какое-то время назад мы работали с женщиной, которое жаловалась на то, что несчастлива в браке, но во всех «грехах смертных» обвиняла мужа. Работая с ней, мы обнаружили, что в детстве она была травмирована матерью, которая на любое действие девочки давала ей послание: «Все не то, и не так!» Будучи ребенком, моя пациентка много делала по дому, хорошо училась, но угодить матери никогда не могла. В семейных отношениях у нее возникает так называемая идентификация с агрессором (матерью) – она сама становится такой — для которой все, чтобы не сделал ее муж, оказывается — «не то, и не так».  

Разумеется, ее муж был вовсе не святым человеком, а вполне себе обычным – со своими недостатками и достоинствами. Но позиция моей пациентки разрушала все его попытки сохранить и наладить отношения. Конечно, пациентка вела себя так не из-за злого умысла; да и до начала терапии, она сама не осознавала, как она становится «своей матерью». Идентификация с агрессором – это защитный механизм психики, который используется для облегчения своей душевной боли. Поступая по отношению с другому человеку таким жестоким образом, пациентка бессознательно ставила его на свое место — заставляя пережить то, чему она подвергалась в детстве. Другими словами – дать другому на своей шкуре почувствовать ту боль и страдание, которое чувствовала она, будучи ребенком. Осознание своей деструктивной части бывает болезненным процессом, но, поняв про себя пусть неприятную правду, можно пробовать строить отношения на других основаниях.

Часто активная и пассивная позиция по отношению к партнеру чередуются у одного и того же человека.

Приведу другой пример. Несмотря на узкое название темы данной статьи, проблема выбора спутника (а, вернее, спутницы) жизни актуальна и для сильного пола. На отношения с женщинами другого пациента-мужчины влиял материнский перенос. Он имел трудности с тем, чтобы удерживаться в отношениях с противоположным полом и создать семью, т.к. каждую женщину пациент видел через искажающую призму своего опыта общения с матерью. По его ощущениям он был всегда использован матерью. С раннего детства он должен был заботиться о сестре, помогать на огороде, заниматься мужской работой в доме; не говоря уж о том, что заниматься самообслуживанием. Пациент чувствовал, что матери нет дела до него, его чувств, желаний; он нужен ей для выполнения разной работы. Но дождаться от матери одобрения за сделанную работу было невозможно. Во всем находились недостатки, и всегда сын оказывался плохой.

 Ко взрослому возрасту у этого пациента сложилось стойкое убеждение, что женщина – это та, которая будет использовать, сядет на шею. В процессе терапии он начал замечать, что он выбирает в общем-то неплохих девушек, но разрушает отношения, так как ему кажется, что у каждой из них в отношении него есть корысть, что его опять будут использовать, что он сам по себе не имеет ценности и значимости. С каждой девушкой он, проживая пассивную позицию, вел себя как с матерью, защищаясь от кажущейся ему эксплуатации. С другой стороны, он отыгрывал активную позицию по отношению к партнерше, идентифицируясь с материнской ролью. Мужчина не был способен замечать что-то хорошее, что исходило от его меняющихся спутниц жизни. Он также, как и его мать, во всех действиях женщин находил некую недостаточность и был критичен.

Смена пассивной позиции на активную — это защитный механизм психики, который позволяет совладать с детской беззащитностью ребенка перед родителем. Проигрывая во взрослом возрасте активную позицию, можно чувствовать себя управляющим ситуацией — что помогает справиться с детским ощущением беспомощности.

В результате психотерапии призма прошлого опыта, искажающая взгляд данного пациента на женщин, стала разрушаться. Мужчина, к счастью, мог опираться на здоровую часть Эго, которая помогала ему быть критичным к своей роли идентификации с агрессором, которую он начал замечать и контролировать.

Психотерапевтическая работа помогает «расколдовать» бессознательные паттерны поведения, влияние детских травм и переноса. Это позволит разобраться в своей жизни; и тогда может оказаться что мужчина (или женщина) вашей мечты рядом; его надо не столько искать — сколько уметь созидать здоровые и гармоничные отношения, а не разрушать их.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия.www.gesterap.ru

Приглашаю на супервизорскую группу: через вторник с 18.00. до 21.00. Подробнее на сайте МГИ.
Приглашаю на цикл лекций по наиболее актуальным вопросам психотерапии. Подробнее на сайте МГИ.

Психотерапевтическая работа с ипохондрией, канцерофобией

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия (www.gesterap.ru)

Ипохондрия — расстройство, при котором внимание к своему здоровью становится чрезмерным. При этом присутствует постоянная озабоченность поиском тяжелого недуга, который, однако, не подтверждается даже самыми тщательными медицинскими исследованиями; но у пациента все равно появляется убежденность в несуществующем заболевании. Непрекращающиеся наблюдения за собой приводят к тому, что совершенно незначительные симптомы раздуваются до угрожающих жизни недугов. Ипохондрики часто посещают врачей, настаивают на проведении сложной, часто не нужной диагностики. Для них характерна не снижающаяся тревога даже после заключения врачей, что у них все в норме.

Ипохондрию можно рассматривать как сложный язык тела, трудный в расшифровке для самого пациента и для специалистов.
При ипохондрическом расстройстве пациентам показана психотерапия.

Ипохондрические проявления, как правило, служат сокрытию глубоких личностных конфликтов. Ипохондрик в отчаянье использует свое тело в качестве защитного механизма, чтобы не признаваться в нарушенных отношениях с собой и окружением.

Но очень часто я как психотерапевт сталкиваюсь тем, что пациент, одержимый поиском болезни и врача — который поможет ее выявить, глух к попыткам помочь ему посмотреть на ситуацию с психологической точки зрения. Часто такие попытки психотерапевта рассматриваются пациентами как непонимание их. Такие пациенты все свои страдания относят к физиологическим недугам и всеми силами стараются подтвердить свои подозрения.
Хорошо, если пациент заинтересовался своим внутренним миром и готов начать психотерапевтическую работу. Но, начав этот путь, очень важно разъяснить пациенту границы возможностей психотерапии. В такой работе пациент, делясь со специалистом своими переживаниями, сможет осознать, как телесные болезни маскируют патологию его характера и жизненные трудности, сможет ослабить тревожность по поводу своего здоровья. Но не стоит ожидать, что тем самым тут же удастся устранить все физические недомогания.

Ипохондрические идеи о том, что со здоровьем что-то не в порядке могут быть условно разделены на три разные формы: 1) навязчивые идеи — присущие тревожным невротикам, 2) сверхценные идеи — часто присущие для паранойяльного расстройства личности и 3) бредовые идеи — встречающиеся у психотиков, часто при шизофрении.

Давайте разберемся подробнее в этих трех формах.

Самая легкая форма — навязчивые идеи выражаются в мнительности, прислушиванию к тому, как работает организм, в тревоге за свое здоровье. Эти переживания могут быть спровоцированы информацией из газет или ТВ, рассказами знакомых о каких-то недугах.

При сверхценных идеях пациенты расценивают незначительные симптомы как тяжелые. Так, пациент, проходивший индивидуальную психотерапию, жаловался на изматывающую тревогу по поводу своего здоровья и разрастающиеся страхи — если вдруг что-то заболело. Если у него заболевало горло, он первым делом подозревал рак горла, если возникали незначительные боли в желудке – то рак желудка, если ему казалось, что у него ухудшается память и интеллектуальная работоспособность, он думал, что это рак мозга. Нетрудно представить, какими мучительными могут быть эти переживания.

В данном случае речь идет об одной из форм ипохондрии – канцерофобии (боязни онкологических заболеваний). При второй форме ипохондрии забота о здоровье становится неадекватно преувеличенной.

Так, например, другая пациентка, переболевшая ОРВИ средней степени тяжести, в последующие две недели воздерживалась от того, чтобы разговаривать с кем-либо на улице (в период еще нехолодной осени), чтобы не застудить горло.

Другой пациент рассказывал про то, что он по нескольку раз в год делает анализы на ВИЧ, гепатиты В и С (не имея половых контактов, хирургических вмешательств и т.д.), регулярно сдавал кровь на онкомаркеры, без соответствующих показания к этому.

Самый тяжелый вид ипохондрии – бредовая, она может встречаться либо в шизофреническом состоянии, либо в предшизофреническом. У пациента развивается бред о наличии тяжелой болезни. И то, что ее не подтверждают врачи, по его мнению, означает их слепость или то, что на нем уже поставили крест. Этот вид ипохондрии требует  обращения к психиатру.

Так, одна из пациенток – достаточно молодая женщина, проходившая терапию, в течение нашей работы многократно говорили про ипохондрические страхи. Они прорабатывались в терапии, и в какой-то момент кажется, что уменьшились. Но, к сожалению, пациентка решила прервать терапевтический процесс раньше, чем она была готова к полноценному завершению работы. В период времени, отведенного нами на то, чтобы завершить работу, у нее вновь начинает обостряться ипохондрия. Такое случается при завершении терапии — когда у пациентов на короткое время опять могут возобновляться старые симптомы. Этому, бывает, способствует тревога от предстоящего расставания с терапевтом, от необходимости в будущем опираться только на себя. При проработке эти симптомы обычно быстро проходят. В данном случае дело было осложнено преждевременным прерыванием терапии. Кроме этого пациентка защитным образом отрицала всякую тревогу от расставания, даже малейшую грусть от окончания терапевтических отношений. Ведь завершение работы с терапевтом, которая порой длится несколько лет, может вызывать много печали. В этот период может оживать боль от завершения (утраты, потери) других значимых отношений в жизни пациента, и эту боль важно проработать. На символическом уровне это завершение можно рассматривать как некоторую «смерть» — «смерть отношений», «смерть длительной работы». Не зря же в известной песне поется: «Расставание – маленькая смерть». Так вот, не желая замечать и признавать все эти, конечно, непростые чувства и не сумев принять моей помощи в том, чтобы рассматривать их на символическом уровне, пациентка начала безумное отреагирование в попытках «найти себе настоящую смерть». Она развила бред наличия онкологического заболевания – она верила в то, что оно есть, и даже сумела найти врачей(!), которые подтвердили ей это заболевание (к счастью, в скором времени оказалось, что диагноз ошибочный). Но, можно представить какой ценой ей далась хорошая новость – она проходила тяжелые, болезненные обследования, готовилась к операции, и уже где-то прощалась с жизнью. Пациентке параллельно с продолжением терапевтической работой было рекомендовано обратиться к психиатру, чему она и последовала.

Давайте остановимся на психологических причинах ипохондрического расстройства. Их может быть множество, т.к. пациент при помощи симптома предъявляет психологические проблемы и показывает психотерапевту, что с ним что-то не так; но что – ни понять, ни объяснить он не может.

Ипохондрик использует интенсивное самонаблюдение для того, чтобы вытеснить межличностные напряжения, конфликты в социальной сфере, отсутствие интимных или близких отношений. Многие пациенты с ипохондрическим расстройством, с которым велась терапевтическая работа, имели сложности в социальных контактах; испытывали чувства отвержения и неприятия со стороны других; отсутствие близких отношений и трудности с тем, чтобы их создать. Тогда им бывает легче объяснить себе, что они не могут полноценно вступать в отношения, потому что больны; чем признаться в более глубоких проблемах.

Так, пациентка, которая запрещала себе разговаривать на улице в течение двух недель после нетяжелого ОРВИИ — чтобы не застудить горло, таким образом, защищалась от неудачных попыток в очередной раз пойти на свидание с мужчиной. Ей легче было мириться с имеющимися у нее ограничениями — что она не может создать отношения, выйти замуж — объясняя их болезнью; чем переживать мучительное чувство «со мной что-то не так» после отвержения очередного претендента. Один известный психотерапевт замечает: «Ипохондрик часто изолируется от межличностных отношений, но с одним исключением — он ощущает потребность во всех деталях оповещать мир о своих симптомах». Тогда ипохондрия рассматривается как утрата связи с миром, и использование тела в качестве мнимого партнера.

 Зацикленность на себе и своем здоровье наблюдается у  индивидов с нарциссической структурой характера в сочетании с отсутствием интереса к другим людям — к их жизни, чувствам, переживаниям.Одна пациентка откровенно признается: «Мне наплевать на всех. Все остальные меня не интересуют». Жизнь таких людей настолько пуста, что начинают интенсивно заниматься телом и его процессами. За ипохондрией прячутся настоящие потребности (в участии, в принятии другими людьми, в совместности) и глубоко коренящееся чувство одиночества.

Ипохондрия характеризуется наличием паранойяльных компонентов. Среди неприятных паранойяльных черт – такие как враждебность, гневливость, обидчивость, мстительность; подозрение других в злонамеренности; ожидание психологического или физического нападения; попытки выявить «врагов». Характерно то, что собственная враждебность не осознается и проецируется на других, и человек постоянно ожидает нападения. Вытесненные чувства гнева, враждебности и даже садистические желания при ипохондрии направляются не во вне (на внешние объекты), а на себя — на собственные на органы тела, которые человек, так скажем, «убивает» вымышленными болезнями. Или же страх нападения со стороны объектов смещается и ощущается в виде «нападения» микробов, инфекций. Примером этому служит пациент, которые пару раз в год сдавал анализы на ВИЧ, гепатит и онкомаркеры. В силу травматического детского опыта, он постоянно боялся психологического нападения со стороны окружающих – боялся, что на него обрушат насмешки, издевки, навесят ярлыки и диагнозы. Мир ощущался им как враждебный.

Порой ипохондрия проявляется у пациентов, не имеющих устойчивой психической структуры личности – четкого понимания: «Кто я?» У них присутствует страх утратить самого себя. Тогда наблюдения за собой и обращения к собственному телу (к собственной боли) являются попыткой обрести себя.

Еще одним из факторов, провоцирующим ипохондрию, является, говоря психоаналитическим языком, страх кастрации. Это понятие относится к числу бессознательных, и может быть не очень понятным на рациональном уровне, поэтому остановимся на этом кратко. Изначально этот страх относится к повреждению или утрате пениса (как ценного, значимого, важного органа), а потом может смещаться на страх повреждения любой части тела (органа). Так пациент, подвергавшийся в детстве и юности психологической кастрации — когда отец высмеивал, принижал его (т.е., проводя аналогию с лишением пениса — лишал ощущения своей психической ценности, психической потентности), во взрослом возрасте сместил это, как на страх физиологической кастрации, так и остался страх психической кастрации. В данном случае он выражался в страхе заболеть раком и утратить ценную (важную, незаменимую) часть себя — внутренний орган; или утратить психическую функцию — заболеть шизофренией и стать психически неполноценным.

Кроме этого, поиск болезней может бессознательно служить целям самонаказания. Как-то я обратила внимание одного пациента на то, что он в своих фантазиях постоянно «убивает» и «хоронит» себя, пытаясь найти страшные болезни. Я спросила – зачем это ему нужно? Ответ был пронзительно — щемящий: «Потому что такой, какой я есть, я недостоин жить на этом свете».

Можно добавить, что ощущение себя больным может быть выгодным. В большинстве культур считается желательным проявлять сочувствие к больному, если его состояние обусловлено органическими причинами, и нетактично поворачиваться спиной к жертве органического заболевания.

В завершение стоит заметить, что разделение болезней на действительные и мнимые – не очень удачно. Мы не вправе отметать жалобы человека как плод его воображения, даже если нам не хватает понимания и знания, чтобы постичь истинную природу этих симптомов. Если даже жалоба пациента не имеет органической природы, то для человека его симптомы все равно реальны – это основано на его личном восприятии и опыте; даже если имеющиеся методы не позволяют эти симптомы диагностировать или излечить.

Бывают и случаи врачебных ошибок, в результате которых человек, считавшийся ипохондриком, умирал от той болезни, которую он чувствовал в себе.

Вообще считается, что канцерофобия сама по себе крайне редко перерастает в онкологическое заболевание. Но есть и такое мнение, что фобия вызывает нервное расстройство, которое может спровоцировать развитие психосоматических заболеваний, которые при определенных стечениях обстоятельств могут перерасти в злокачественные.

Как я уже упоминала, для лечения ипохондрических расстройств (легкой и средней степени тяжести) показана психотерапевтическая работа (при бредовых идеях – при участии психиатра). Хотя, конечно, не все пациенты мотивированы на изменения, не все могут по-другому организовать свою жизнь; ведь в некоторых случаях в перестройке нуждается вся личность. Если пациент не готов к такой работе, возможно, ему поможет медикаментозное лечение у психиатра. Хотя оно, конечно, не устранит психические конфликты, отношение к себе, миру и людям. Есть и другое мнение, что медикаментозное лечение нежелательно, потому что оно только подтверждает для пациента то, что все его проблемы физиологически обусловлены.

Психолог-психотерапевт Ежек Наталия (www.gesterap.ru)

Материализуются ли мысли и надо ли всегда позитивно мыслить?

Ежек Наталия

МАТЕРИАЛИЗУЮТСЯ ЛИ МЫСЛИ И НАДО ЛИ ВСЕГДА ПОЗИТИВНО МЫСЛИТЬ?

Частый повод обращения за психотерапевтической помощью связан с наличием повышенной тревожности, страхов. Пациенты беспокоятся из-за возможного неблагоприятного развития событий в своей жизни или переживают за своих близких. Эти переживания сами по себе уже доставляют дискомфорт и страдания. Но в своей практике я порой сталкиваюсь с тем, что эти состояния усиливаются из-за еще одного переживания — многие люди боятся, что их НЕГАТИВНЫЕ МЫСЛИ МАТЕРИАЛИЗУЮТСЯ. Т. е., чем сильнее люди тревожатся, боятся чего-то или испытывают негативные эмоции, тем больше они опасаются, что ЭТО СБУДЕТСЯ. Очевидно, что такое опасение еще больше усугубляет страдания людей и усиливает тревогу. В своей практике я сталкиваюсь с тем, что многих пациентов беспокоит вопрос — материализуются ли мысли — поэтому я решила сделать попытку внести ясность в эту тему.

То, что мысли материализуются часто можно почерпнуть из высказываний эзотериков, парапсихологов и прочих представителей оккультных наук. Например, представители данных направлений говорят: «В любой ситуации говори себе: „Я — здоров!“» или «При любых обстоятельствах не переставай утверждать: Я — богат!»» Иногда доводится читать следующие утверждения: «Нельзя ругаться и злиться даже на предметы, они запомнят этот негативный заряд!» «Старайся меньше думать о плохом, ведь оно, как и хорошее, может сбыться силой вашей мысли».

Если предполагать, что наши мысли материализуются, то получается, что человек оказывается таким ВСЕМОГУЩИМ — подумал о несчастье — оно сбылось; настроился на позитив — и вот уже пожинает плоды своего позитивного мышления. Т. е. люди полагают, что СИЛОЙ СВОЕЙ МЫСЛИ ОНИ МОГУТ ВЛИЯТЬ НА ОКРУЖАЮЩУЮ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

Давайте разберемся, откуда же пошло такое убеждение?

Людям, которые серьезно относятся к тому, что мысли материализуются присуще МАГИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ. Термин «МАГИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ» обозначает убеждение в том, что посредством физических действий или мыслительных процессов можно оказывать влияние на внешние события. Магическое мышление означает веру в то, что, изменив свое настроение или ход мыслей, можно изменить внешнюю ситуацию (избавиться от болезни, выйти замуж, осуществить мечту). Это вера во ВСЕМОГУЩЕСТВО МЫСЛЕЙ, КОТОРЫЕ МОГУТ МЕНЯТЬ ФИЗИЧЕСКУЮ РЕАЛЬНОСТЬ.

Давайте остановимся на том, ОТКУДА БЕРЕТ НАЧАЛО МАГИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ.

Еще Зигмунд Фрейд указывал, что у примитивных народов мы наблюдаем черты, которые современный человек может трактовать, как проявление бреда величия. Магические ритуалы, направленные на вызывание дождя или повышение плодородия поля, говорят о переоценке могущества своих желаний, веру в сверхъестественную силу мыслей и слов. Например, человек хочет, чтобы пошел дождь. Для этого он думает про это, дует, изображая ветер; стучит в барабан, изображая гром; проливает воду или мочится, символизируя дождь. Со временем дождь все-таки пойдет, и это воспримется человеком, как его заслуга. Или примитивный человек совершает половой акт на засеянном поле, желая таким образом побудить землю к плодородию.

Современный человек улыбнется над этими примерами, но он уверенно применяет магическое мышление не по отношению к природе, а по отношению к себе. Сегодня аналогом этого обряда является вера в ПСИХОКИНЕЗ — то есть в то, что человеческий разум может при помощи одного лишь желания вызвать изменения в физическом мире. Примером тому могут служить высказывания эзотериков, парапсихологов, которые говорят: «Вы верите, что жизнь сказка и любит преподносить невероятные подарки? Пожалуйста — держите приглашение на престижную работу и черный Мерседес в придачу!»

В норме магическое мышление и ВСЕМОГУЩИЙ КОНТРОЛЬ присутствуют у младенцев. Для новорожденного мир и собственное «Я» составляют одно целое. Если младенцу становится холодно или голодно; и мать, откликаясь на его потребности, согревает его или кормит; то у младенца возникает магическое переживание того, что это тепло или пищу, он добыл сам. Осознание того, что на ситуацию оказали влияние отдельные от него другие люди, еще не появилось.

Позже ребенок верит во всемогущество того лица, которое о нем заботится. Ему кажется, что мать (или замещающий ее человек) может защитить от всех пугающих столкновений с реальностью. Это относится к защите, называемой ПРИМИТИВНАЯ ИДЕАЛИЗАЦИЯ. И лишь с возрастом ребенку удается признать то, что близкий человек не является всемогущим, не может сделать все; и тогда ребенок способен справиться со своим разочарованием в этом.

Детское магическое мышление и всемогущий контроль — это нормально, т. к. это необходимый этап развития младенца.

Но в дальнейшем переживания собственного всемогущества могут закрепляться у ребенка при некоторых ошибочных приемах воспитания родителей. Нэнси Мак-Вильямс указывает, что часто родители упрекают ребенка не только за плохое поведение, но и за «плохие» чувства. Часто можно услышать, как ребенку говорят, что «нельзя злиться» т. д. В этом случае у ребенка возникает опасное смешение — ОН НЕ НАУЧАЕТСЯ ВИДЕТЬ РАЗНИЦУ В ЧУВСТВАХ, МЫСЛЯХ И ПОСТУПКАХ. Для такого ребенка они являются чем-то единым. Такому ребенку бывает сложно дифференцировать такие вещи, как: «я могу злиться, но не выражать это в конкретном действии — следовательно, вреда не нанесу».

И у детей, и во взрослом возрасте фантазии о своем всемогуществе отражаются в убеждении, что враждебные мысли опасны. Для таких людей МЫСЛЬ РАВНОЗНАЧНА ПОСТУПКУ. У них нет понимания разницы между: «ПОДУМАЛ» И «СДЕЛАЛ». Часто бывает, что дети злятся на родителей, и в приступе гнева желают им смерти. Затем возникает страх, что теперь с мамой или папой действительно что-то случится. От этого возникает очень много тревоги, вины. И дети, и взрослые люди пытаются бороться со своими «плохими» мыслями, пытаясь их АННУЛИРОВАТЬ всякими магическими ритуалами, которые могут «УНИЧТОЖИТЬ» НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ И ЧУВСТВА. Нэнси Мак-Вильямс приводит в пример всем известный детский ритуал — перешагивание трещин на асфальте для того, чтобы с мамой ничего не случилось. При выполнении этого ритуала аннулируется бессознательное пожелание смерти, которое могло возникнуть при сильном гневе, обиде. Взрослые люди, встревоженные своим сильным гневом ли приступом ненависти, пытаются аннулировать эти чувства, например, подарив подарок тому человеку, к которому чувствовали ненависть.

Когда магическое мышление остается во взрослом возрасте, в качестве переоценки собственных желаний — это является проявлением инфантилизма. КРИТЕРИЙ ИНФАНТИЛИЗМА — принятие желаемого за действительное, замена реальных действий фантазиями и магическими ритуалами, подгонка фактов и обман себя. Таким людям приятно и легко поверить советам эзотериков: «Надо лишь наиболее реалистично представить себе исполнение вашей заветной мечты». «Всего лишь вообрази, что едешь на новеньком автомобиле своей мечты; как отдыхаешь на берегу океана и наслаждаешься экзотикой островов». «Чаще рисуй перед своим мысленным взором эти картинки, и они станут явью» и т. д. И поэтому для того, чтобы разбогатеть (похудеть; выйти замуж), некоторые люди не прикладывают активных усилий, а просто вешают на стену картинки, символизирующие это. Другие люди придерживаются такого убеждения: если что-то очень захотеть и твердо стоять на своем, то можно достичь абсолютно всего. Это убеждение не находит подтверждения на практике. Хотя порой случается так, что вера в то, что можно всемогущественно контролировать все — может стимулировать свершения, и помогает добиваться целей. Когда мы слышим о владельце самой большой яхты, или о звезде шоу-бизнеса «покорившей весь мир», понимаем, что такие защиты порой действительно приводят людей на вершину могущества, власти, контроля над окружающими. Но всемогущество — это уход от реальности. И, несмотря на приятную иллюзию, жизнь все равно тихо шепчет суровую правду, на которую не получается полностью закрывать глаза. Поэтому и расплата за это всемогущество оказывается неизбежной — болезни, зависимости, ранние смерти, суициды.

Кроме вышеуказанного, хочется рассмотреть часто встречающийся призыв: «МЫСЛИТЬ ВСЕГДА ПОЗИТИВНО», — который может причинять вред. Ранее приводились примеры таких призывов: «В любой ситуации помни: Я — здоров!»» или «При любых обстоятельствах не переставай утверждать: Я — богат!»«, В данном случае могут действовать разные психологические защиты. Одна из них — ОТРИЦАНИЕ — это отказ принять существование проблемы. Человек как будто бы говорит себе: «Этого не случилось!». В основе этого лежит дологическая убежденность — если я этого не признаю, значит, этого нет. Человек, использующий отрицание, всегда настаивает на том, что «все прекрасно» и «все к лучшему». Нэнси Мак-Вильямс приводит примеры опасного отрицания: жена, отрицающая, что избивающий ее муж опасен; алкоголик, отрицающий свою зависимость; пожилой человек, игнорирующий ухудшение здоровья и продолжающий водить машину.

Мы рассмотрели психологические защиты, которые могут указывать на некоторый инфантилизм взрослого человека. В противовес инфантилизму ставится ВЗРОСЛЫЙ ПОДХОД, который предполагает ЧЕСТНОСТЬ С СОБОЙ, ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА СВОИ ЖЕЛАНИЯ, ПЛАНИРОВАНИЕ, ПЛАНОМЕРНОЕ ПРОДВИЖЕНИЕ К СВОЕЙ ЦЕЛИ или принятие своей РЕАЛЬНОЙ БЕСПОМОЩНОСТИ перед лицом обстоятельств.. Т. е., если вы хотите, чтобы ваша «мысль материализовалась», то ответственность, выражаемая в конкретных поступках за свои мысли (желания), должна быть достаточно высокой. Возможно, если при наличии такой ответственности, человек пытается немножко поддержать и вдохновить себя при помощи магических ритуалов (которые не являются основными), то, наверное, в этом нет ничего плохого.

Таким образом, структуры магического мышления существуют и у совершенно здоровых взрослых людей наряду с более зрелыми и развитыми формами мышления. Широкая распространенность магического мышления говорит о том, что состояние многих современных жителей мегаполисов осложнено высокой тревогой, с которой они не могут совладать. На это влияет высокий темп жизни, перегрузка информацией, недостаток тишины и отдыха. С тревогой люди пытаются справиться, используя магическое мышление, как некую психологическую защиту. И, хотя нет никаких доказательств тому, что мысли как-то влияют на события в реальном мире, это убеждение, несомненно, играет психологическую роль. Оно обладает некоторым облегчающим эффектом — кажется, что мы не так беспомощны перед лицом несчастий, не так страшна неопределенность.

Таким образом, важно понять, что

ЧУВСТВА И МЫСЛИ МОГУТ БЫТЬ МУЧИТЕЛЬНЫМИ И БОЛЕЗНЕННО ПЕРЕЖИВАТЬСЯ, НО ОНИ НЕ ОПАСНЫ.

Психологически здоровый человек отличается тем, что он способен осознавать, принимать разные свои чувства и проживать их на внутрипсихическом уровне. В переживании неприятных чувств нет вреда, даже, если эти эмоции болезненные или свидетельствую о не очень хорошем состоянии человека. Испытывая разные эмоции, человек ощущает себя живым и полноценным существом. То, что не проживается на психическом уровне, может отражаться, в том числе, и на работе организма — выливаться в психосоматику.

 

Таким образом, чтобы помочь себе справиться со страхом, что негативные мысли материализуются, важно понять, что

· МЫСЛИ, ЧУВСТВА И ПОСТУПКИ — ЭТО НЕ ОДНО И ТОЖЕ.

· ПОДУМАТЬ ПЛОХО — ЭТО НЕ ТО ЖЕ САМОЕ, ЧТО СДЕЛАТЬ ЭТО.

· БОЯТЬСЯ ЧЕГО-ТО — ЭТО ЕЩЕ НЕ ОЗНАЧАЕТ НАКЛИКАТЬ НА СЕБЯ ЭТО.

Но признать себя ПРОСТО ЧЕЛОВЕКОМ, а НЕ ВСЕМОГУЩИМ СВЕРХСУЩЕСТВОМ одновременно и ЛЕГКО, и СЛОЖНО. Человеку часто невероятно трудно признаться в своей слабости или подчиниться обстоятельствам. Перед лицом нелегких жизненных трудностей нам так порой хочется быть всемогущими. И, если у человека нет реального пути, чтобы добиться желаемого или справиться с обстоятельствами, он готов использовать магическое мышление, как некоторую психологическую защиту, которая хоть как-то облегчает состояние тревоги и растерянности, с которыми человек не в силах совладать.

Ежек Наталия.