Яд в курином бульоне

Чтобы приготовить бульон из цыпленка, нужно убить цыпленка. Хотя для цыпленка это и не лучший способ самоактуализации, но зато жертва делает его полезным. Долить воды, положить лук, зелень, специи, — и вы получаете нечто, готовое для оказания «необходимой помощи». Накормить куриным бульоном — это ли не «помощь» другому, это ли не способ что-то для него сделать, чтобы он лучше себя почувствовал?
Нечто шарообразное, губчатое — вроде бессознательного, не правда ли? На девять десятых погружено в жидкость.

Пока незадачливый гурман распробует блюдо, суп вокруг подводного шара остывает, и, как умирающая субмарина, он выбрасывает из себя пленку жира. ВНИМАНИЕ: куриный бульон может быть столь же смертелен для реципиента, как для пожертвовавшего собой цыпленка. Но есть противоядие от того, чтобы закружиться с отрезанной головой (примеч 1.).

Многие психотерапевты считают себя профессиональными «помощниками» и устанавливают «отношения, несущие помощь». Осторожно! Такие люди опасны! Если «помощь» удается, она убивает человеческое в пациентах, препятствуя их развитию. Она тем более коварна, что как правило эти терапевты- хотят противоположного. Они хотят для пациента роста, жизни, бытия, — и лишают его всего этого своей «помощью». Различие между действительной поддержкой и «помощью» вполне ясно: делая для другого то, что он может сделать для себя сам, мы гарантируем, что он никогда не узнает о возможности стоять на собственных ногах.

Трудность в том, чтобы решить, способен ли человек сам сделать для себя нечто или быть собой. Это зависит от ваших представлений о людях и, возможно, от вашей собственной потребности быть «полезным» и «оказывать помощь». Если вы попались на удочку и думаете, что человек так беспомощен и немощен, как притворяется, — вы будете «помогать».

Одна из основных целей гештальттерапии — научить человека опираться на себя, а не на окружающих. В этой связи Перлз говорит о терапевтическом «тупике». Обычно люди в таком состоянии переживают смятение, беспомощность и пустоту. Их привычные попытки вымогать поддержку окружающих, плача, требуя и умоляя, притворяясь слепо-немыми и глухо-ничего-не-понимающими или душевнобольными, — не работают. Если терапевт (или кто-нибудь еще) поддается манипуляции, стараясь оказать «помощь» — он успешно сохраняет инфантильность клиента. Чтобы начать внутренний рост пациент должен сам проделать «грязную работу». В поэтическом настроении Перлз говорил, что суть гештальттерапии в том, чтобы посредством фрустрации дать пациенту возможность обнаружить, что он сам может «пришпорить своего осла».

Перлз иллюстрирует эту мысль следующими рассуждением. Зародыш в утробе целиком зависит от поддержки среды: питание, тепло и кислород обеспечиваются матерью. При рождении ребенок ‘попадает в первый «тупик»: либо он воспользуется возможностью самостоятельно дышать, либо умрет.

Развиваясь, новорожденный учится со все большим успехом ползать на своих четырех. Стоять он сначала не умеет. Через некоторое время — если ему не мешают — он встает автоматически. Но попробуйте носить ребенка все время на руках, и он никогда уже не сможет стоять на своих ногах. В западной культуре матери стараются «помогать», поэтому их дети научаются ходить в среднем на год позже, чем в некоторых других культурах, где детям разрешается экспериментировать, ошибаться, расти — то есть быть.

Дети, которые получают требуемое от других посредством крика, не начинают учиться говорить. Пока кто-то им «помогает», т. е. берет на себя ответственность за сообщение их потребностей миру, речь им не нужна. Но в обычном случае ребенок, который поначалу кричит и плачет, должен научиться говорить — или умереть.
Никто не может обойтись без внешней помощи, и мне нелегко представить себе человека, который захотел бы этого.

Но есть большая разница между тем, чтобы получить от окружающих то, чего я не могу сделать для себя сам, и тем, чтобы заставить их делать то, что я и сам могу сделать. Большинство из нас в той или иной степени подвержено иллюзии » я не могу «. Как правило это значит «мне не хочется». Мне не хочется рисковать. Просить окружающих о помощи и поддержке, когда я могу обойтись своими силами — это тоже риск. Принять на себя ответственность за просьбу о помощи — это не то, что манипулировать другими, заставляя их поверить, что я «не могу сделать чего-то сам. Но даже манипуляция может быть проявлением самостоятельности, если я сознаю, что манипулирую: в таком случае у меня есть выбор, я могу поступить так — или иначе. Я остаюсь собой, я жертвую своей автономией лишь в той мере, в какой сам этого хочу.

Люди, которые приходят на терапию, хотят чего-то. Часто они хотят «помощи»; они хотят от терапии, чтобы она изменила последствия их поведения, без необходимости менять само поведение. Они говорят, что, поев острой пищи, испытывают изжогу. «Не можете ли вы что-нибудь сделать с этой изжогой, — говорят они, — ведь я уверен, что не могу отказаться от острой пищи. Избавьте меня от изжоги, или по крайней мере помогите мне выяснить, почему, стоит мне поесть острого, у меня начинается изжога». — Они находятся под властью иллюзии, что единственный способ изменить то, что они делают, — это выяснить, почему они это делают.

Отговорки различны. «Бессознательное» хотя и начинает терять популярность, все же собирает наибольший урожай. Всегда в ходу родители, а также мужья, жены, социальные и экономические системы, мировая ситуация и, наконец, «человек супа». До тех пор, пока они перекладывают ответственность за свое поведение на кого-то или на что-то другое, они остаются бессильными. Точнее говоря, они отдают свою человеческую автономию, свою способность действовать другому человеку, или понятию. Их скрытое требование к терапии таково : «Попробуйте-ка с этим справиться!» Терапевта, если он не заметит или согласится, натравливают на «поток бессознательного» или что-нибудь в этом роде, а манипулирующий таким образом пациент в это время облизывается на куриный бульон.

Попробуйте не подать суп вовремя; если «помощь» не подоспела, а пациент еще не обнаружил своей способности варить суп самостоятельно, он оказывается в «тупике». Если терапевт успешно фрустрирует попытки пациента им манипулировать, то этот тупик может быть чреват развитием. Если же терапевт полон желания «помочь», он укрепляет пациента в его ощущении -собственной беспомощности: остывший суп покрывается пленкой ядовитого жира.

Даже если пациенту удается прорваться сквозь собственные сети, как часто случается в encounter-группах, сензитив-группах, нуд-группах, нарко-группах, марафонах и пр., он обычно сталкивается с большими трудностями в том, чтобы использовать это в своей повседневной жизни, поскольку свою «свободу быть» он получил от ситуации, от группы, от лидера, от наркотиков или от усталости, Куриный бульон имеет много разновидностей (примеч. 2).

Наиболее распространенный способ избегать стояния на собственных ногах — поиск причин. Симкин называет это словами песенки «Почему же карусель все кружится» (надеюсь, вы все помните мотив).

Пациент вспрыгивает на диск и разыгрывает все тридцать два такта «Ну почему, почему, почему?» Найдя причину, он спрыгивает и обнаруживает, что ничего не изменилось. Он снова влезает на свою деревянную лошадку, старается попасть своим «почему» в медное колечко, тратит еще больше времени, усилий и денег, так что на сей раз его «причины» достигают статуса «инсайта». Слезая с лошадки и держа медное колечко в руке, он опять обнаруживает, что ничего не изменилось. Есть люди, которые проводят на этой терапевтической карусели пять, десять, двадцать лет. Многие, сойдя с аттракциона, поют уже другую песенку, начало которой звучит примерно так: «Ну вот, теперь я знаю, почему я так несчастна». Если им позволить, они с удовольствием будут выкладывать свои инсайты бесконечно. Как будто цель терапии — выяснить «почему». Я считаю, что цель терапии — изменить поведение или переживания, или и то и другое. Поведение уже вызвано чем-то; знание причин не имеет ничего общего с изменением.

Терапевты часто «помогают» пациентам уйти от самостоятельности, внешне отрицая, что у них (терапевтов) есть проекты и ответы, которых пациенты просят (сами терапевты в это, конечно, не верят).

Терапевт «помогает» пациенту разбираться в содержании его проблем, манипулируя им таким образом, чтобы тот наконец обнаружил для себя то, что терапевт знал с самого начала. Даже если согласиться, что терапевт более подготовлен к принятию решений, чем пациент (для меня это сомнительно), то после такой «помощи» пациент окажется в худшем положении, чем до терапии: если ему это «помогло», то тем хуже для него. Слова песенки, которую поют его проблемы, меняются с течением месяцев и лет, но мелодия тянется все та же.

Процесс, — то есть поведение, посредством которого он не дает себе жить более полно, — продолжается, пока он возится с «содержанием проблемы», не обращая внимания на сам процесс. Он обвиняет родителей, что они сделали его слабым и неуверенным в себе; но беда в том, что при этом он перекладывает на них ответственность за то, что ОН сейчас ведет себя определенным образом. Почему он так делает — неважно для изменения, и выяснение этого «почему» гарантирует, что все останется на своих местах: конечно же, он «слаб и неуверен в себе».

Только когда он начнет сознавать, что это ОН о6виняет родителей в том, что он сейчас таков, каков он есть, у него появится шанс развиваться. Когда он обнаружит свою «ответственность» (то есть способность отвечать), он окажется в мире возможностей, выбора и свободы. Пока он обвиняет других, он остается бессильным.

Приготовление куриного бульона — древнее, тонкое искусство, со множеством вариаций. Впрочем, одно остается неизменным: чтобы приготовить суп из цыпленка, надо убить цыпленка.
Примечания
(переводчика М. Папуша): Эта замечательно «расфокусированная» метафора (кому «помогает» цыпленок? кто ест бульон? и кому, наконец, отрезали голову, чтобы получился симкинский мячик, плавающий в собственном бульоне-среде, отвергая злокозненное «бессознательное»?) основана, среди прочего, на игре слов: to help oneself — подкрепиться, то есть поесть, наряду с более обычным to help — помочь. [вернуться]
(автора). Я никоим образом не хочу сказать что-либо плохое по поводу различного рода групп. Я полагаю, что они играют крине важную роль в обеспечении человеческого развития, поскольку дают почувствовать возможности. Но этого недостаточно, это только начало, дальнейшая работа состоит в том, чтобы обнаружить, каким образом (только не «почему»!) человек не дает себе пользоваться возможностями.

Этика

Первый вопрос нашего исследования существования этики гештальта — может ли она быть получена из нашей теории? В поисках ответа мы обсудим источники конструктивистской межсубъектной гештальт-теории поля, начиная с Эренфельда и заканчивая Левином, Гольдштейном и Гудманом. Наиболее важным в нашем исследовании представляется рассмотрение особенностей взаимодействия человека и окружения. Опираясь на существование и необходимость такого взаимодействия, а также переосмысляя условия, необходимые для возникновения стыда и поддержки, мы сможем обосновать существование гештальт-этики. Мы узнаем, что этические решения должны быть решениями поля, то есть решениями поддерживающими дальнейшее развитие поля и индивидуума. В нашей теории также обращается внимание, что люди нуждаются в том, чтобы быть понятыми с точки зрения их стремлений к взаимоотношениям и что наличие благополучных индивидуумов означает наличие и поддержание благополучного окружающего поля. В результате мы получим новое, более широкое понимание этики в целом. Мы выясним, что основной фокус этики необходимо сосредотачивать на условиях, способствующих развитию личной, совместной, внутренней этики. Причем той этики, которая возникает благодаря нашему ощущению взаимосвязанности и принадлежности — как противоположность опирающемуся только на принуждение навязанному извне коду, использующемуся чтобы ограничить изолированных индивидуумов, которые и так лишены поддержки поля.

Этика: Гештальт Ценностей. Ценности Гештальта. Следующий этап

Что такое этика в гештальт-терапии? (Что подразумевает термин «этика» применительно к гештальт-терапии?) Возможно ли её существование? Если да, то может ли она включать в себя некое содержание, а не только процесс? Даже, что более важно, может ли набор этических правил любой структуры быть отделен от нашей теории? Или нам необходимы две несвязанных точки – теория, которая всё объясняет и помогает понять как внутренние, так и внешние процессы, происходящие с человеком, и набор ценностей, ориентируясь на которые мы хотим строить взаимоотношения с людьми в целом и с клиентами в частности? Считаем ли мы, что нам необходимо провозгласить наши ценности, возможно полученные благодаря собственному опыту или общему процессу, или же заимствованные из какой-то другой теоретической или философской доктрины, но не следующие из нашей теории? Многие думают, что так оно и есть. С другой стороны, если наша теория предлагает теоретически обоснованные этические установки, то что же дальше?

Наше исследование будет изменяться в зависимости от того как мы будем использовать такие термины как ценность и этика. В одних случаях, мы можем говорить об эффективных ценностях, таких как ценности процесса, присущие гештальту. Это те ценности, перед которыми пишут «если». Например, «понимание человека обязательно включает в себя понимание его (или её) сути, его (или её) возможностей», подразумевается, что перед этим стоит «ЕСЛИ вы хотите узнать другого человека…». Очевидно, что в этом и есть принцип и ценность гештальта, вместе с «ЕСЛИ», подразумевающим возможность наличия другой более фундаментальной ценности. Но это ещё не этическая ценность. То есть, мы хотим чего-то большего, чем ситуационная/условная этика. Мы хотим систематизировать ценности, у которых нет «ЕСЛИ» подобно социальным нормам, принятым во многих культурах, например: «я не могу убить тебя». Возможны и различные последствия существования такого ограничения и споры о допустимости такой установки, как «я не могу убить тебя» при самозащите и в случае аборта и возможна ли помощь в случае суицида, но, в целом, здесь нет слова «ЕСЛИ». Это та норма, в которой мы уверены. Эту норму мы назовем этической нормой. И, возвращаясь назад, существуют ли подобные этические или хотя бы инструментальные нормы, связанные с нашей теорией и что говорится в них о том, кто мы такие и как взаимодействуем друг с другом?
Это проблема не является какой-то специфической проблемой теории гештальта. В действительности, с эпохи Просвещения и с уменьшением влияния религиозных доктрин о природе человека в философии в целом усилились тенденции к разделению этической (моральной) теории с одной стороны и аналитических (описательных) систем умственных и когнитивных процессов с другой. Это разделение сохранилось и примерно спустя столетие после отделения психологии как самостоятельной дисциплины от философии, причём внимание переместилось на этику, а именно на правила профессионального поведения и/или на систему моральных правил, и полностью отделилось от содержания. Например, по шкале морального развития Кольберга (1984) любую этическую/моральную систему, даже фашизм, можно классифицировать как высочайший уровень морального развития общества, поскольку в его основе заложены жесткие универсальные принципы, разграничивающие правильное и неправильное, в независимости от того насколько отвратительно эти принципы выглядят. Между тем как в философии Рассел (1968) воспользовался идеей своего студента, Витгенштейна, и почти век назад провозгласил, что при отсутствии деспотичных религиозных указаний, философия функционирования разума не в состоянии что-либо сказать об этическом выборе или моральных решениях.

Что это — очевидный вывод или разделение психологической и этической теорий, которое касается одного из эффектов скрытого, но всё же часто присутствующего и лежащего в основе западной культуры индивидуалистского взгляда на природу человека?1 Такое видение человека и его взаимодействий воплощается в зародившейся ещё в древней Греции традиции; традиции глубоко запечетлевавшейся в духе времени каждой успешной эры, переданной в работах таких авторов как Гомер и Шекспир, а также так ясно сформулированной в ранней модели Фрейда, где каждый человек был не более чем «объектом» для всех остальных, используемым для взаимного высвобождения внутренних потребностей и инстинктов. Коротко говоря, является ли такое положение дел результатом того факта, что только база индивидуалистической парадигмы, которую практически невозможно постулировать, описывает то, как мы взаимодействуем?

Если мы только изолированные индивидуумы, как постулируется в индивидуалистической парадигме, то между нами не существует никакой взаимосвязи, а, значит, и нет теоретической базы для положительной моральной установки в том случае, если исключить внешнее влияние, такое как вера в Бога. Религия и духовность могут создать атмосферу сопричастности и нравственности внутри индивидуалистической парадигмы. Но, при отсутствии внешнего влияния, такого как влияние Бога, объединяющего нас и контролирующего наши «грехи», мы сталкиваемся с дилеммой, на которую ссылался Рассел (1968) – а именно с тем, что в индивидуалистической парадигме не предлагается ответов на вопрос — почему мы интересуемся благополучием друг с друга за исключением стремления не дать возможности другим достигнуть преимущества за наш счет. Но даже в том случае, если мы только отделенные друг от друга люди, то лучшим способом выжить и преуспеть будет заключение политических контрактов с другими и обман этих людей тогда, когда они перестают быть нам полезными. И такое часто происходит в нашей, ориентированной на индивидуальность культуре. И не ведет ли это нас к некомфортной и даже неприемлемой, но логически обоснованной концепции Ницше, о том, что этика безбожной индивидуалистической парадигмы – это псевдо-дарвинистская этика беспощадной конкуренции и что она имеет право на существование. И, хотя нам ещё более некомфортно это осознавать, не будет ли логическое расширение этих этических принципов слишком хорошо совместимо с доктриной нацизма?

К сожалению, в свое время считалось, что гешталь-модель принадлежит к индивидуалистической традиции, где целью развития была максимальная автономия и само-поддержка, а также максимальное разделение человека и окружающей среды – отчасти, это произошло благодаря работам Перлза об оральной агрессии (В Части I Перлз, Хеффелайн и Гудман, 1951). Эта версия гештальт-модели, с её примитивными стратегиями выживания с сильной зависимостью от селф и оральной агрессии, как средствами удовлетворения потребностей, может стать метафорой для процесса взаимодействия такого типа, но так же как и формирование образа не подходит для целого ряда таких процессов как поле/найденные эмпирическим путем решения (или составление карты — картирование). Лучше всего рассматривать её в качестве переходной модели. В наследии Перлза есть упоминание о поддержке селф. Также, хотя Перлз и не говорил об этом прямо, но он помог нам понять причины недостаточного соответствия между человеком и окружающим, которое приводит к образованию застывшей, дисфункциональной фигуры. Мы вернёмся к этому позже. Уилер (1991) и другие показали, что модель оральной агрессии Перлза недостаточна для выражения всего потенциала теории гештальта. Изменение фокуса модели на конструктивистскую, межсубъектную теорию поля, восстановившее возможности гештальт-модели, принадлежит ранним теоретикам гештальта, а именно Левину, Гольдштейну, Верфеймеру, Кофке и другим. Такое смещение увело нас в сторону от индивидуума вкупе с только его/её внутренним процессом и сместило фокус нашего внимания на всё поле в целом таким образом, что мы наблюдаем не только за внутренними процессами как абсолютно автономными и отделенными, а привносим в жизнь поле человека/его окружение, не только как сделку, но и как холистическое, единое переживание поля.

Более специфично, что модель поля переносит фокус на сцепленность человека и окружающего пространства на более глубоком уровне, чем модель Перлза – не к сделкам, а к межсубъектному влиянию, на совместно создаваемый опыт друг друга во время сделок. Модель поля переносит фокус на совместно выстраиваемое ощущение того как они привносят себя в мир, и как они ощущают себя в мире, как они взаимодействуют с другими скорее как субъекты, а не пассивные объекты. Также как «селф» и «другой» одновременно определяются тем как последовательно реплика за репликой устанавливается или не устанавливается взаимодействие. В этом смысле степень соответствия опыта человека опыту других людей, а также иным нечеловеческим аспектам окружающего, является решающим в том как развивается процесс совместного создания карты поля, их «селф-процесс». Таким образом, обнаружилось, в частности, что мы заинтересованы в модуляции взаимоотношений/изолированности в поле. Какого рода взаимоотношения/изолированность приводят к более наполненному формированию личности с возможностями для объединения и даже расширения поля, а какие переживаются как не оставляющие выбора, нежелательные изломы в поле и, в свою очередь, уменьшают и становятся помехой формированию селф, а также подрывают энергию поля, направленную на разрешение конфликтов и действия? Давайте назовем первый опыт поддержкой, а последующий стыдом (Ли, 1994а, 1995, 2001; Ли и Уилер, 1996). Качество поддержки и стыда внутри поля объясняет нам причины взаимоотношений/изолированности поля. Вместе они представляют собой измеритель взаимоотношений/изолированности всего поля.

Следовательно, с точки зрения перспективы поля мы способны воспринимать то, как суть гештальт-модели — анализ феномена контакта — достаточно долго включала в себя интуитивное понимание роли поддержки и стыда в управлении взаимоотношениями в поле (Ли, 1994а, 1995, 1996, 2001). Вопрос в том — может ли модель теории поля вкупе со знаниями о поддержке и стыде и более поздними возможностями информирования о разрывах в поле продвинуть нас вперед при разработке этики поля в гештальте? Для начала, давайте посмотрим на то, что уже было сделано для формирования этики гештальта.

Обоснование существования этики в гештальт-терапии

Верфеймер (1935) был уверен в том что «все ценности в целом подобны друг другу, меняются только время и место» (стр. 353). Таким образом, он предупреждал, что выстраивание этических принципов гештальта требует предельной тщательности. Подобным образом в последнее время многие теоретики гештальт-терапии, рассматривая вопросы этики, утверждали что процессуально-ориентированная терапия, такая как гештальт, мало что может сказать о содержании или ценностях и необходимо заимствование у других дисциплин, для того чтобы сформировать собственные этические принципы (Фёр, 1993; Мелник, Невис и Мелник, 1994; Уайт, 1995). Такие этические позиции, хотя и хорошо сконструированные, а также довольно необходимые и полезные, не основываются непосредственно на теории гештальта.
В то же самое время, идея о том, что существует некий ряд ценностей, совместимый с практикой и теорией гештальта, не нова. Зинкер (1998) изложил нам систему процессуальных ценностей, которые, по его мнению, подходят гештальту. Гремлер-Фёр (2001) отметила, что человеческим существам, невозможно не формировать субъективные оценки. Также она добавила свой собственный набор ценностей, контекстуализируя его в рамках своего исследования, и который, как она надеется, полностью соответствует традиции гештальта. Ценности, что обсуждает Зинкер, помогают выстраивать эффективную практику, основанную на уважении к клиенту, в то время как Гремлер-Фер заинтересована в поддержке клиента и в прояснении его/её собственных ценностей, какими бы они не были. Опираясь на обе работы, повторим, что наш интерес понять – должны ли мы просто постулировать ценности для гештальта или же они должны быть добыты из теории гештальта самой по себе.

Мы найдем небольшую подсказку у Хартмана (1935). Также как и Гремлер-Фер, он утверждает, что ощущения несут в себе ценную особенность, которая переживается или как «плохая» или как «хорошая», и в действительности она говорит — хотим мы отдалиться от чего-то или приблизиться. «Следовательно, моральные ценности и бытие в равной степени реальны и объективны. Любые идеалы – это просто конечные цели динамической активности…» (стр. 209). Более того, он утверждает, что качество моральных ценностей перцепционных структур — это не только субъективная выдумка, «проектируемая» нами на другой объект. Будучи опознанной, моральная ценность также может как-то изменять качество пространства. Исходя из перспективы поля, он предлагает:

Мораль так долго ассоциировалась с религиозными инструкциями, что любые попытки обсуждать этот вопрос объективно воспринимались с подозрением… кроме того, как это ни странно, с точки зрения теории гештальта, мораль может представлять собой кульминацию рациональной природы человека.

Последнее положение выводится логически простым расширением понятия интуиции до понимания социальных последствий любого действия. «Хорошее» действие — это одно из действий, которое принимает во внимание не только все следующие непосредственно за ним, но и отдаленные последствия, которые могут возникнуть после него, и «выполняется только в том случае, если ведет к улучшению организации группы (в понимании «хорошего» гештальта Верфеймером). С другой стороны, «плохим» называется действие, выполняемое вне связи с обстоятельствами, в которых оно происходит и таким образом, неизбежно приводящее к созданию напряжения или конфликта между нарушителем и обществом, членом которого он является». Общество, однако, не освобождается от части ответственности — видимо «что-то шло не так», раз одна из его частей протестовала так, что нарушила целое.

Дальнейшую поддержку полученной теории мы найдем у Уилера (1992). Насколько я помню, в одной из своих статей он задает много вопросов, которые могут стать отправной точкой нашего исследования. Уилер определяет этику или ценности как «привычные предпочтения, которые не управляются осознанно и могут с достаточной долей вероятности противодействовать желаемому состоянию» (стр. 115). Также, он заявляет что, то единственное удовлетворение от разрешения этической ситуации и есть то самое удовлетворение, которое соответствует этическому и ценностному гештальту. Далее Уилер говорит что, «используя словосочетание «этический вопрос» или «принципиальный предмет», мы сигнализируем о том, что чувствуем влечение (желание в привычном смысле этого слова) и что это влечение должно быть как-то связано с удовлетворением или разрешением вопросов организации личностного роста, структурной взаимосвязью фигур друг с другом и с самими базовыми структурами» (стр. 115) (курсив оригинала). Уилер обращает наше внимание на то, что «когда мы говорим о моральных ценностях, мы всегда или практически всегда говорим о конфликтной ситуации, о соревновании за лидерство (спонтанное или нет), одной фигуры, одного желания против других» (стр. 115) (курсив оригинала).

Может ли теория гештальта предложить что-то относительно одной фигуры: этические или возможно эффективные моральные ценности, превосходящие по своей ценности любые другие, например, личное желание; или внутрипсихические или межличностные, в сущности, так как говорит Хартман? Уилер (1992) предполагает что, какова бы ни была возможность для этого, для того чтобы действительно выполнить анализ основы, необходимо повторить анализ как во взаимоотношениях между фигурами, так и между фигурой и самими структурами основы как противоположность процессу возникновения фигуры из основы. В результате такого анализа, полагает Уилер, может возникнуть концепция благополучия. Что же до наших целей, то выведенная теоретическая концепция благополучия могла бы указать нам направление в поисках моральных ценностей, которые могли бы стать поддержкой для более благополучного развития. Уилер рассматривает пример слишком жесткой основы, как причины формирования зажатой фигуры и слишком свободной основы, которая формирует неориентированную фигуру.

Я уверен в том, что эта совокупность информации станет основой для следующего шага. Мои слова будут более понятны после краткого обзора теории гештальта.

Краткий обзор теории гештальта

Наш обзор холистической, межличностной, конструктивистской, гештальтистской модели поля начинается с работ Эренфельда (1890/1988), который дал теории гештальта её название вкупе с идеей о том, что мы познавательно узнаем целое и структуру.2 Тем не менее, он был уверен в том, что осознаваемая структура является только свойством целого в «объективном окружении», а не особенностями людей осознающих её. Такие психологи гештальта как Верфеймер, Кёлер, Кофка и другие продолжили работу по осмыслению целого, доказывая такие принципы гештальта как «целое превосходит части» и «целое определяет природу частей», а также развитие набора «законов» управляющих особенностями восприятия гештальта. Наиболее важным и, можно сказать, родоначальником этих законов был Закон Praegnanz (Кофка, 1935). В нем постулируется что объекты (в результате перцепции) есть организованные конфигурации, качество которых зависит от преобладающих условий окружающей среды. Как и Эренфельд, Верфеймер был уверен в том, что перцепционные, структурные особенности были первоначально свойством окружающего мира. Тем не менее, в его исследовании представлено доказательство того, что сами люди играют активную роль в том, как и какую информацию получают.

Левин (1935) продолжал продвигать эту модель к психологическому пониманию человека в целом, а не только его восприятия в контексте поля. Он видел людей постоянно занятых решением своих жизненных проблем, заинтересованных в продвижении или преодолевающих своё жизненное поле. С этой целью мы используем свои способности к восприятию для того чтобы создать «карту гештальта» нашего поля. Что более важно, Левин (1926/1938) видел, что мы организуем или создаем свою мысленную/поведенческую карту, основываясь на наших потребностях в поле. Он привел в пример солдата, перед которым стоит задача выжить во враждебном окружении. Солдат обращает внимание и приписывает определенные ценности (то есть карты) различным элементам ландшафта и/или отображает те же самые элементы совершенно иначе, чем фермер, находящийся в том же самом месте в мирное время в том случае, если ему необходимо заботиться о своей семье и об урожае. Таким образом, при составлении «карты гештальта» не только мы обращаем внимание на удовлетворение своих потребностей, но и наши потребности подвержены влиянию внутреннего и внешнего окружения. Поэтому солдат на поле боя может не обращать внимания на чувство голода, до тех пор, пока не доберется до безопасного места. И, когда он будет есть, то, скорее всего, его манера поведения будет сильно отличаться от манеры поведения голодного фермера в том же самом месте, но в других условиях. Каждый человек своим собственным способом уравновешивает свои постоянно меняющиеся потребности с особыми потребностями, меняющимися при взаимодействии с другими потребностями и с окружающим миром. Обратите здесь внимание на постоянно присутствующую взаимосвязь и динамическое взаимодействие между элементами свойственными организму и контекстуальными элементами нашего поля в действующем эволюционирующем ощущении себя и окружающего мира.

Гольдштейн (1939) привнёс ещё большую ясность в эту модель. Исходя из своего опыта работы с пострадавшими от военных действий, в частности с ветеранами, получившими повреждения головного мозга, он сделал вывод что, как правило, поведение человека постоянно находится в процессе формирования и всегда вовлекает всего человека. Он считал, что наша единственная «потребность» заключается во взаимодействии и установлении контакта с окружающим пространством, а также что при организации этого взаимодействия/установления контакта человек предпочитает использовать модели взаимодействия, уже ранее приводившие к максимально хорошему для него результату.
Таким образом, холистическая позиция гештальта по этому вопросу заключается в том, что люди стремятся унифицировать или картографировать свое собственное «поле», Это «поле» включает в себя их переживания себя и их опыт взаимодействия с окружающей средой, структурируя все осознаваемые риски и ресурсы, согласно своим собственным ощущаемым потребностям и целям. (Гольдштейн, 1939; Кофка, 1935, Левин, 1935). Организатор этого «поля» — селф (Гольдштейн, 1939, Гудман, 19513). В конечном счете, в гештальт-теории Гудман (1951), излагая концепцию контакта, подчеркивал глубокую взаимосвязь между «селф» и «другим» (переживание в «поле»), и метафорично говорил о том, что контакт и процесс селф происходят на границе между личностью и его/её окружением. Таким образом, наша структура или карта нашего «поля» является постоянно происходящим процессом, который протекает в контексте переживания в «поле» (контакт). Во время каждого контакта или встречи селф с миром всё «поле» целиком заново претерпевает превращения с учётом значимых для нас потребностей и целей. Теперь у нас есть отправная точка для продолжения исследования этики гештальта.

Возникновение принципа гештальта

В гештальт-теории поля содержится теоретическое обоснование того, что понимание кого-то обязательно включает в себя знание того, как выглядит мир с точки зрения этого человека. То есть, для того чтобы понять кого-то, нам необходимо разобраться как на его/её «карте» расположены «селф» и «другой». Понять — каковы ключевые элементы карты поля другого человека, после того как он структурирует свою «карту» согласно своему накопленному опыту контактов с другими, возможно только через понимание его возможностей. Например, моральные ценности человека, те самые значимые предпочтения, которые мы обсуждали выше, и будут четко сформированными чертами возможностей человека4. Такой процесс формирования возможных ценностей — явное следствие нашей гештальт-теории селф-окружения или структурирования поля. Следовательно, мы достаточно легко сделали первый шаг к выполнению поставленной задачи. С другой стороны, ещё не ясно — надо ли нам понимать других людей или надо принимать их во внимание только для того, чтобы процессы селф были благополучными, или лечить людей лекарствами. У нас есть принципы, выведенные теоретически, но нет теоретически обоснованной этики.

Осмысление отношений: Принцип Гештальта

Наши теоретически обоснованные принципы можно выделить при помощи уже упоминавшейся гештальт-интуиции. Это осознание, которое исчезает в нашей западной индивидуалистической традиции, и в котором, при построении «карты гештальта», у человека феноменологически возникает ощущение «селф» и «другого», во время переживаемого интерактивного контакта. Именно во время переживания взаимодействия выстраиваются и непрерывно выделяются «границы селф». «Селф» и «другой» всегда взаимозависимы. Действительно, с такой точки зрения, теория «селф» не верна. Мы не можем использовать концепцию «селф» без присоединения концепции «другого». В этом случае не удивительно, что ДеРивера (1976), продолжая работу Левина по теории поля и рассматривая феномен, который Овсянкина приводит в своем исследовании (Рикерс – Овсянкина, 1928/1976), приходит к выводу что, возникновение деятельности могло «иметь смысл только… если предположить, что человек действует как составляющая часть этой деятельности… (такой что) человек и деятельность объединяются, таким образом, что его деятельность – это деятельность части его селф» (стр. 115) (курсив автора). Если говорить более подробно, то если вы или я значимы друг для друга, то вы — часть моей конструкции «селф», а я — часть вашей конструкции «селф». Бьюмонт опирается на эти условия поля в своих поправках, которые он предложил для рассмотрения тенденции, существующей в практике гештальта для использования индивидуалистической парадигмы:

Существующая у некоторых гештальтистов тенденция понимать «контакт» как приоритетный способ связывания – теоретически не обоснована. Заинтересованность Гудмана в преодолении ошибочного разделения организм/окружение остается важной, но в то же время недооцененной. Личность и окружение вместе наилучшим образом концептуализированы как единая система. Контакт — это не действие, совершаемое одним человеком над другим, а творческое взаимодействие. Каждый участвует в создании другого… …[Люди] в отношениях характеризуют друг друга (стр. 90).

Такая точка зрения на заключительный принцип — это другая инструментальная ценность, появляющаяся непосредственно из теории гештальта. Принцип, который близок к теоретически выведенному принципу гештальта о том, что понимание людей должно включать в себя понимание их с точки зрения их собственных возможностей – это принцип, важный в большинстве ситуаций, в частности, в этике клинической практики. Если, как постулирует наша теория, «процесс селф» в природе преимущественно касается взаимоотношений и если наше ощущение «селф» состоит из аккумулированных, взаимодействующих «селф/другой» единиц в которых «селф» и «другой» всегда связаны вместе некоторым связующим/свойственным отношениям качеством, то: Для того, чтобы понять другого человека, нам необходимо понимать каково есть качество взаимодействий, взаимоотношений, которые являются частью его/её селф/другой поля. Мы должны понимать окружение, которое человек сделал частью себя и нам необходимо понимать — каково есть качество взаимоотношений, которые он/она строит с людьми/вещами/деятельностью. Нам необходимо понимать какова есть вложенная в это энергия и каковы возможности для взаимодействия и жизни, которые предоставляют такие вложения.

Такова же и позиция Уайта (1996), изложенная в творческой провидческой статье, о том, что наркотическую зависимость необходимо рассматривать внутри культуры, с точки зрения того, что ценится во взаимоотношениях, которые он/она пытаются формировать с наркотиками во время своей борьбы за выживание. Уайт, не найдя достаточной поддержки внутри теории гештальта, обратился к лингвистической теории6. Но, как написано выше, эта инструментальная ценность непосредственно возникает из нашей конструктивистской/межсубъектной гештальт-теории поля. У этой ценности есть важное отличие от нашей первоначально теоретически выведенной инструментальной ценности того, что «понимание людей включает в себя понимание их с точки зрения их собственных возможностей». Сосредоточение на качестве взаимоотношений селф/другой совместно выстроенного поля индивидуума, уводит нас от индивидуалистической парадигмы и возвращает к перспективе поля, описанной в работах Левина, Гольдштейна, Гудмана и других.

Далее, если я часть вашего «селф процесса», а вы — часть моего, то и моё поведение и мой внутренний процесс, то есть мои намерения, моё физическое и эмоциональное состояние, составление моей карты поля, будет прямо или косвенно воздействовать на ваш «селф процесс» и наоборот. Таким образом, ваш внутренний процесс – составная часть моего внутреннего процесса и наоборот. Это означает, что мы не можем больше говорить о «личностном» росте. (Рост определяется здесь как развитие базовых структур, поддерживающих образование благополучных фигур, обладающих возможностями для выстраивания взаимодействий в расширенном поле.) Вместо этого нам стоит говорить о росте всего индивидуального/окружающего поля. Вот почему, без сомнения мы с рождения способны замечать и взаимодействовать с внутренним опытом других людей. Даже будучи детьми, мы содействуем в нахождении направлений для взаимодействия, которые поддерживают нас и людей, заботящихся о нас (Стерн, 1977; Томас и Чесс, 1980).

Эти формулировки подводят нас ближе к этическим ценностям. Поскольку если мы действительно взаимодействуем друг с другом таким образом, что ваши внутренние переживания становятся частью моего внутреннего опыта и наоборот, то наш обоюдный рост, рост наших взаимосвязанных полей зависит от качества переживаемого каждым из нас опыта, благодаря которому мы получаем бесценное основание понять друг друга, и в каждом случае инструментальные ценности, отделенные от теории становятся теоретически обоснованным этическими принципами. Но давайте ещё немного отложим вынесение окончательного суждения.

Кстати, обратите внимание — насколько сильно отличается то направление, в котором ведет нас гештальт-теория поля, от возможностей индивидуалистической парадигмы, в рамках которой нас видят как отдельных и автономных индивидуалистов, соперничающих друг с другом для того, чтобы обеспечить выполнение своих потребностей. К сожалению, как мы отмечали выше, индивидуалистическая парадигма довольно быстро приводит нас к естественному в существующих условиях выводу: «Мне лучше не осознавать ваш селф процесс, мне лучше не заботиться о ваших переживаниях. Поскольку, если я буду это делать, то я буду в невыгодном положении, когда придет время соревноваться друг с другом».

Тот факт, что мой духовный рост зависит от вашего внутреннего процесса и ваш от моего – теоретическое обоснование третьего долго известного принципа гештальта, который затрагивает клиническую практику. Гештальт-терапевтов учат, что первый опыт полученный клиентом во время терапии, это опыт отношений между клиентом и терапевтом. Поэтому терапевтов учат постигать качество межсубъектных развивающихся отношений с клиентом. Их побуждают осознавать то, как они используют себя, как присоединяются или не присоединяются к клиентам тому, как совместно с клиентом найти области взаимодействия и разрыва контакта, а также тому, как в процессе терапии клиент осваивает новые способы существования в мире. Это конечно же означает что и мы, как терапевты, также подвержены влиянию. Основной теоретический принцип, гласит, что возможности для изменения находятся в самом поле, которое будет поддерживать новые способы осознания селф/другого, и где мой внутренний процесс встретиться с вашим и они будут взаимодействовать каким-то новым способом, который устроит нас обоих.

У следующей ценности даже больше этических/политических результатов и она даёт нам больше информации по вопросу нахождения ряда этических и инструментальных, теоретически-обоснованных ценностей. Для того чтобы обеспечить базу для нахождения этой ценности, давайте вернемся к обсуждению того, что теория гештальта может сказать о благополучии и о развитии благополучной личности.

Существует ли в гештальте концепция благополучия?

Восприятие Гудманом (1951) области предстоящего благополучного развития, зафиксировано в его наблюдениях. Гудман считал, что оптимальное разрешение поля требует генерирования сильной фигуры. Это может стать необходимой характеристикой для генерирования благополучной фигуры; однако, этого не достаточно для развития благополучной фигуры как таковой. Как пишет Уилер (1992), используя только этот принцип затруднительно отличить благополучную фигуру от фигуры готовящейся совершить самоубийство или от того кто живет в стереотипах или фанатизме. Сильные личности возникают в каждом из этих примеров, но мы не можем рассматривать их как признаки благополучия.

Вспомните настойчивость Уилера (1992) пишущего о том, что если концепция благополучия выделяется из теории гештальта, то она должна быть выведена не из анализа фигуры, а из анализа основания и взаимоотношений между основанием и фигурой. В этом отношении, ощущение гештальта от взаимодействия фигуры-основания – а именно существование продолжающегося совместного процесса проверки фигурой основания и проверки основанием фигуры – может указать путь к концепции благополучия. Для того чтобы существовала возможность для внутреннего роста, нам необходимо не только уметь использовать нашу совместно составляемую карту (нашу основу) для того чтобы отсортировывать новый опыт, но и уметь использовать этот опыт для того чтобы проверять и трансформировать нашу основу. В этом случае внутренний рост относится к нашей способности все время поддерживать ощущение личной целостности, которая представляет собой достаточно большой набор карт селф/другой из прошлого опыта и, в то же самое время, интегрировать новые возможности взаимодействия селф/другой при изменении наших потребностей и окружения.

Всё это, конечно же, зависит от поля. Мы будем считать затруднительным поддерживать такой уровень гибкости между проверкой фигурой основы и проверкой основой фигуры в тех областях, где значимые в нашем окружении люди или организации, то есть наша семья, культура, группа сверстников, профессиональная группа, группа того же или противоположного пола и так далее, отстаивают запреты на такую гибкость. Таким образом, гибкость в базовой структуре может быть знаком недостатка благополучия в рамках окружающего поля. Наложение ограничений на проверку основания переживанием может быть необходимо в данном поле, в частности, в окружающем поле в котором оно развивается. Возможно, это необходимо из-за неспособности переживания проверять основу в особой ситуации, что защищает данное поле от бесконечного набора опасностей. Или возможно, что подобная неспособность в таких ситуациях становится ожидаемым способом организоваться для членов данного поля, что может обеспечить ощущение принадлежности и спаянности для членов поля. Однако всё это может не подходить для другого поля и, следовательно, становиться дисфункциональным в нём.
Следовательно, более точной формулировкой благополучия будет что-то вроде: для того чтобы развитие было благотворным, нам необходимо иметь возможность использовать совместно выстроенную карту (основание) для отслеживания нового опыта и использовать его для проверки и изменения нашего основания. Более того, базовая структура, которая не дает возможности опыту проверять основание или основанию отслеживать новый опыт должна быть осмысленна в контексте тех условий поля, в которых она развивалась. Сие согласуется с выведенными нами принципами гештальта; их необходимо осмысливать с точки зрения перспективы взаимоотношений в которых он/она являются частью и которая является частью их самих. Такие условия могут быть признаком нарушений зависящих от соответствующих условий поля. Здесь, под нарушением подразумевается степень недостатка функционирования, недостатка способности слаженно работать с другими и окружающим пространством в рамках заданного поля.

Но, как же так получается, что наш процесс картирования, наша гибкость и баланс между проверкой картой опыта и проверкой опытом карты ухудшается? Не то ли это особое развитие структур основы, которое сокращает, запутывает или каким-то другим образом ухудшает развитие фигуры и взаимодействие фигура-основа? Если так, то какова же природа таких базовых структур?

Благополучие и стыд

Интересно, что Перлз именно так и относился к неблагополучию. В следствии из теории Перлза предполагается, что образование особой базовой структуры, её «интроекция» и есть основа невроза7. Исходя из наших возможностей, образование нашей базовой структуры мешает формированию благополучной фигуры из-за сопутствующих непризнанных частей селф и получающейся в результате этого неспособности сформировать новую карту поля, точно соответствующую потребностям. Следовательно, это ощущение неблагополучия соответствует той самой общей форме, которая была упомянута выше, а именно базовой структуре, которая мешает взаимодействию фигура-основание. Есть ли преимущества у этого подхода понимания неблагополучия?

Я уверен в том, что у этого подхода есть свои достоинства, но для того, чтобы продолжать двигаться в этом направлении, нам необходима информация, которую не осознал Перлз – информация, которая неявно присутствует в его теории. Хотя концептуализация интроекции Перлзом имеет существенные ограничения,9 включая якорение в индивидуалистической парадигме, оно привносит интуитивное понимание и оценку феномена, который может пролить свет на наше исследование феномена стыда. Действительно, я уверен, что Перлз описывал феномен стыда настолько хорошо, насколько мог, наблюдая его сквозь линзы индивидуалистической парадигмы. Например, базовая структура, которую Перлз постулирует как мешающую формированию благополучной фигуры. С другой стороны, его «интроекция» в точности такая же, как базовая структура, которую теоретик аффекта Сильван Томкинс (1963) называет «связью стыда», а другой теоретик аффекта, Гершен Кауфман (1980, 1989), описывает как первую стадию «присвоенного стыда».10,11 Наблюдая за тем, что именно выделяет Перлз говоря о неблагополучии и исходя из перспективы теории стыда, дает нам более полное понимание благополучия и неблагополучия. В то же самое время, одно из сильных мест в теории гештальта — анализ взаимодействия. Используя особое понимание природы процесса селф/другой, присущее теории гештальта, можно расширить свое понимание феномена стыда, и, затем получить больше информации о процессах благополучия и неблагополучия. Мы обратимся за помощью к понятию базовой структуры, которую Кауфман назвал «присвоенный стыд» как к «базовому стыду», усиливая его значение как базовой структуры и средства картирования селф/другой, при этом подразумевая, что нашей базой будет наша карта поля отношений.
Продвигаясь к всеобъемлющей теории поля, мы не можем не заметить интрапсихическую функцию стыда и то, как её действие связано с осознанием состояния поля – а именно, с недостатком поддержки. Стыд необходим для того чтобы мы могли осознать существующие возможности взаимодействия/отсутствия взаимодействия в поле. Стыд сигнализирует нам о необходимости остановиться, когда мы осознаем, что для наших нужд, желаний, надежд или что-то похожего нет возможности осуществления (Томкинс, 1963).12 Говоря другими словами, на нашей карте поля переживание стыда, в сущности, это переживание дихотомии между «это не мой мир/не я». Оно и дает сигнал к отступлению. Фактическое переживание стыда ощущается как некая информация, изменяющаяся от легкого ощущения того, что наше поведение/мысли/надежды/желании некоторым образом неуместны, до сильного разрушающего ощущения себя допрашиваемым и осуждаемым, ощущением что с нами что-то сильно не в порядке и это невозможно исправить. Исходя из перспективы поля, мы осознаем, что такое восприятие себя возможно, когда мы чувствуем недостаток поддержки в поле для предпочитаемого нами способа взаимодействия. Если мы подавим или изменим наше желание соответственно существующему уровню поддержки в поле, то мы не ощутим стыд. Мы рискуем пережить стыд, продолжая желать, то есть когда мы продолжаем заботиться о чём-то, получая неадекватную поддержку.

В повседневности ощущение того, что это «не мой мир/не для меня» часто переживается как стыд в форме смущения, замешательства или разочарования и указывает нам вернуться на время к тому моменту, когда кто-то или что-то недоступно. В этом случае мы получим определенные возможности. Например, мы можем подождать до того момента, пока не почувствуем достаточную поддержку. Или мы можем уделить внимание другой потребности для того чтобы получить поддержку, которая напитает окружающее и, в конечном счете, сделает его более способным получить нашу помощь. Или, мы можем изменить наш подход так, чтобы получить более удачный шанс найти в поле поддержку. Кроме того, поддержка дает возможность взаимодействия в поле селф/другой, что относится как к внутренней, так и к внешней поддержке. В этом случае, внутренняя поддержка является результатом предыдущего или продолжающегося взаимодействия или же ряда взаимодействий в поле, то есть от опыта, усвоенного как «я» до «не я». По этому вопросу можно посмотреть исследование Уилера (2000). В нём он рассматривает, как «герой» извлекает поддержку из ценностей, полученных из предыдущего опыта, начиная с идентификации с личностями исторических, природных, литературных или других печатных, кинематографических или компьютерных источников с которыми он соприкасается в поле. В такой форме переживание стыда скорее служит индикатором осознаваемого несоответствия между желаемым, необходимым взаимодействием/откликом людей и представлением человека о самом себе. По существу, в такой форме стыд становится ценный средством для ориентирования в межличностных отношениях.

Однако при повторении или попадании в достаточно жесткие условия потери взаимодействия (например, постоянное или сильное физическое или сексуальное насилие, пренебрежение, переживание инакости из-за иных культурных, гендерных или сексуальных предпочтений и так далее, трудности или потери), желания, побуждения, надежды способы существования в мире становятся связаны со стыдом и переживанием «не я». Переживание стыда больше не остаётся мерилом того, что желаемое взаимодействие может быть не достигнуто в данный момент. Скорее, оно становится достаточно прочным убеждением, фиксированным гештальтом, что желаемое взаимодействие невозможно в принципе — уверенностью, что часть меня нежелаема и со временем происходит отрицание того, что эта часть меня существует. По существу желаемое целое для взаимодействующей пары человек/окружающее пространство ощущается как постыдное и, таким образом, непризнаваемое – ожесточенное, то что МакКонвил (1995) называет «базовым интроектом» и то, что мы будем здесь называть «базовым стыдом».

Эта форма стыда и есть базовая структура, которую населяют фигуры образовывающие гибкость. Фигуры, чьи потребности, желания, способ находиться в этом мире ощущаются постыдными, не могут формироваться. А значит, не могут развиваться и втянутые в это желание новые карты селф/другой. Чем раньше развивается переживание стыда, тем меньше у человека способности принять его или исследовать информацию о селф и другом и тем самым меньше возможностей принимать новые ситуации. Рост тормозится. Следовательно базовый стыд замораживает селф-процесс.14,15 И снова мы обращаем внимание что это утверждение касается не индивидуума, а всего поля. Развитие базового стыда соотносится с неспособностью, недостатком энергии или ресурсов, или нежеланием видеть/замечать в своём окружении чьё-то желание/потребность во взаимодействии – личные переживания человека почему-либо не видны в окружающем пространстве. Следовательно, разговор о базовом стыде – это способ целого поля заявлять о большом количестве случаев замораживания/прерывания селф-процесса. Теперь мы говорим о поле по отношению к благополучию и, некоторым образом, об условиях поля необходимых для протекания благополучного селф-процесса. Это приводит нас к следующей ступени нашего исследования.

Поддержка Отдельных Людей и Поддержка Поля: Ценности Гештальта

Мы узнали, что благополучный селф-процесс происходит при условии низкого уровня базового стыда. В свою очередь, низкий уровень базового стыда соответствует достаточно осознаваемой чувствительности поля – достаточная чувствительность поля здесь в широком смысле. Действительно, Уилер (1994) писал о необходимости межсубъектного отклика других для более полного познания селф. Это только подтверждает нашу точку зрения. Предмет нашего исследования поддерживает пословицу: «Для того чтобы вырастить ребенка нужна целая деревня». Её можно применить не только к ребенку, но к каждому человеку на протяжении его/её жизни. Оно само дает нам инструментальные ценности, а именно: Если мы хотим чтобы люди развивались благополучно, то нам необходимо оказывать им достаточную поддержку во время взаимодействий. И помните, что поддержка людей означает достаточно близкое с ними взаимодействие, такое взаимодействие, которое, по крайней мере, даст шанс пробудить базовый стыд в них или в нас, то есть до известной степени предоставит возможность им и нам встретиться со взаимным уважением к тому кем каждый из нас является.

Тем не менее, мы пропустили здесь важное условие поля. Достаточная чувствительность в поле означает достаточное количество других, тех, кто способен откликнуться, достаточное количество времени, то есть достаточное количество других благополучных селф. Следовательно, в гештальт-модели поля взаимодействия, селф и развития, мы обнаруживаем, что развитие и рост селф, направленный на повышение чувствительности и на появление благополучного селф-процесса, должны существовать в условиях поля. Это те условия, в которых более старые индивидуалистические модели недостаточно акцентированы и часто игнорируются или отрицаются: в частности развитие и рост любого благополучного селф в поле нуждается в поле, которое включает в себя другие (достаточно)благополучные селф.16 Следовательно, для благополучного развития людям необходимо находить и иметь доступ к достаточному количеству других (родителя, сверстники, учителя, любовники, коллеги, и т. д.), способных обеспечивать достаточно чувствительное межсубъектное взаимодействие – людей, способных благополучно развиваться и находить/получать достаточную поддержку в поле. Это условие поля позволяет нам двигаться за пределами «безгрешной этики», предложенной и в общих чертах описанной Гудманом (1951), от «спонтанного доминирования» интересов одной фигуры над интересами другой.

Таким образом, наша конструктивистская/межсубъектная гештальт-теория поля придает особую ценность не только поддержке отдельных людей, но и поддержке всего окружающего поля. Следовательно, гештальт-теория поля обеспечивает не только основание для упомянутого выше изречения: «Требуется целая деревня, чтобы вырастить ребенка», но и для усовершенствованного изречения: «Для того чтобы вырастить здорового ребенка необходима здоровая деревня». Таким образом, для того чтобы можно было осуществлять здоровый процесс, необходима достаточная поддержка окружения. Это значит, что надлежащая поддержка оказываемая ребенку, включает в себя поддержку родителей ребенка, а также других людей, взаимодействующих с ребенком, например, братьев и сестер, ровесников, учителей, нянь, докторов, и так далее.17 Это положение можно расширить при обсуждении требований к поддержке любых зависимых/иерархических отношений – ребенок-родитель, студент-преподаватель, супервизуемый-супервизор, клиент-терапевт, и так далее. В каждом отдельном случае обеспечение первичной поддержки человеку, находящемуся в зависимом положении (ребенок, студент, супервизируемый, клиент и т.д.), означает обеспечение достаточной поддержки людям/человеку, находящемуся на более высокой ступени (родитель, учитель, супервизор, терапевт и т. д.).

Также, это означает, что если мы находимся в поле друг друга (как друзья, коллеги, любовники, супруги или просто знакомые), то мы и есть те самые люди, которые вносят свой вклад в ощущение другим своего процесса «селф/другой»; и, таким образом, наилучшим способом целительного роста для нашего совместного переживания будет совместное осознание его, служащее поддержкой для нас обоих. Это та же самая ценность, к которой мы пришли ранее. Однако после рассмотрения накопленных фактов, появляется некоторое сомнение в том, что это не только инструментальная ценность, но и этическая. В общем случае нет ЕСЛИ. Если мы взаимодействуем тем способом, то мы часть конструкции селф каждого и, что более важно, наш внутренний опыт прямо или непосредственно является частью конструкции селф каждого из нас. У каждого из нас есть замечательный шанс получить целительный опыт во время переживаний друг друга, следовательно, первичным условием для целительного роста будет переживание наших взаимодействий как поддержки (например, предложение взаимодействия, которое каким-то образом нам подходит).

Оглядываясь назад с высоты полученных знаний, становится очевидно что ключ к теоретически обоснованной этике в том, что мы не можем больше говорить о «селф против окружающего пространства» как нам предлагает индивидуалистическая парадигма. Мы взаимосвязаны с окружением. Следовательно, ключевой принцип этики, следующий из нашей теории, состоит в том, что необходимо найти решения для всего поля, которые поддерживают как селф, так и окружение и таким образом поддерживает развитие селф/другой.
Существует много примеров того, что гештальт этика существует. К примеру, в работе Лихтенберга (например, 1994; см. главу 10 этого выпуска) о социальной угнетенности. Он обращает внимание что поле не становится более благополучным при посрамлении притеснителя. Благополучие приходит в поле благодаря поддержке переживаний, а не поступков притеснителя.

Зарождение Гештальт-Этики Поля: Целое Больше чем Сумма Частей

Давайте посмотрим, насколько далеко завели нас наши исследования возможностей гештальт-этики целого поля. Во-первых, мы разобрали конструктивный аспект теории гештальта, давший нам действующий принцип, согласно которому для того чтобы понять человека, нам необходимо понять его/её с точки зрения собственных перспектив человека – ниточку, к феноменологическому подходу, так тесно связанным с практикой гештальта. Во-вторых, мы исследовали перспективу гештальт-теории поля, свойственную отношениям, обладающую уникальным взглядом на психологическое развитие человека и проясняющую развитие «селф» как развитие отношений селф/другой. В результате появился инструментальный принцип, позволяющий понять поведение человека и смысл свойственных отношениям устремлений. Ценность здесь не в принятии или непринятии особенностей поведения, а в понимании того, где искать сущность людей и их развития.

К тому же, понимание развития селф, как межсубъектного селф/другой развития приводит нас к осознанию того, что наш внутренний процесс — это не только отражение сути возможностей к взаимодействию в поле, но и совместно выстроенная неотъемлемая часть переживаний каждого из участников взаимодействия. Это не говорит о том, что мы прозрачны, и всё, что мы думаем или чувствуем, может узнать другой человек. Не означает это также и то, что нам необходимо делиться своим внутренним опытом со всеми подряд, как предлагали разоблачители селф (Джорард, 1959). В действительности, это означает, что то, как мы думаем, чувствуем и, в конце концов, ведем себя друг с другом — не только индивидуальная особенность. Напротив, это отражение условий в большем поле и, в свою очередь, оно будет оказывать влияние на возможности взаимодействия в поле. Это выводит на первый план идею о том, что возможности для изменения основываются на возможностях чьего-то картирования изменений поля, которые, в свою очередь, обусловлены новым межсубъектным взаимодействием в поле. А оно, в свою очередь, служит средством для того, чтобы быть узнаваемым и иметь возможность взаимодействовать каким-то другим способом. Вот и теоретическое обоснование права вступать в отношения с клиентами для гештальт-терапевтов.

Далее мы рассмотрели, что может сказать гештальт о благополучии и узнали, что если селф является динамически отдельным результатом процесса целого поля, то «требуется здоровое поле, для того чтобы вырастить здорового ребенка». Более обще: благополучие отдельного человека зависит от благополучия всего поля, отличительным признаком чего будет низкий уровень стыда, испытываемый его членами. Подтверждая природу поддержки как благотворного взаимодействия в поле, мы выявили ряд важных принципов. И снова: две основный ценности, появляющиеся как следствие из нашей теории: первая — люди нуждаются в поддержке (то есть благополучие взаимодействия в большем поле) для того чтобы развиваться в более благополучном ключе; и вторая – полю необходимо иметь достаточно поддержки для того чтобы достаточно хорошо поддерживать своих членов. Не удивительно, что эти ценности долго были неотъемлемой частью многих гештальт-сообществ. Лично мной они были усвоены много лет назад во время первой обучающей гештальт-программы. Новым же для меня было то, что эти ценности могут быть получены непосредственно из нашей теории. Затем мы выяснили, что последняя теоретически обоснованная ценность являет собой не только ситуационный принцип, но и этическую ценность, заслуживающую доверия. Всё вместе привело нас к осмыслению того, что основная этическая ценность состоит в необходимости находить решение этических проблем, которые подходят как отдельному человеку, так и большему полю, то есть тому, что является причиной и поддерживает благополучное селф/другой развитие.
Такая поддержка или взаимодействие возможно только среди людей в рамках взаимодействия, обладающих опытом контакта. С другой стороны, это означает, что люди ощущают себя полностью понятыми с точки зрения их перспектив и с точки зрения перспектив их стремления к отношениям. Следовательно, первые наши теоретически обоснованные принципы так же попадают под воздействие теоретически обоснованной этики.

Но есть и ещё кое-что. В первоначальной форме гештальта, ряд объединений всего поля гештальт-этики объединяется в целое, привнося большую осознанность и возможности. Когда этические принципы рассматриваются членами поля как часть основания поля, так что мы понимаем, что наши внутренние переживания часть внутреннего опыта другого, а внутренний опыт другого – часть нашего, то каждый из нас ощущает себя достаточно хорошо понятым, и мы можем создать достаточную поддержку полю. Можем ли мы в этом случае найти особое восприятие этики вообще?

Не будет ли в таком поле гораздо меньше потребности во внешнем подтверждении и навязанных извне этических правил? Действительно, можно ли мне внушить внешне утвержденные и навязанные этические правила, преодолеть мою природу, силу моей воли, используя других в своих интересах? Напротив, не будут ли в таком поле ценности, которые мы вывели, по разному объединяться, показывая различную динамику? Не будут ли люди с большей готовностью верить в возможность вступать во взаимоотношения друг с другом? Не будут ли они ощущать, что их услышали? А значит, у них не будет потребности находиться в изоляции, переживая свои надежды и желания как постыдные и не признавая значительную часть себя. Это означает, что у них не будет необходимости обращаться за помощью к силе воли для того чтобы прятать и контролировать свои надежды и желания. Далее, не научатся ли они давать необходимую и ценную поддержку другим и не придут ли к пониманию того, что всё, что они делают для разрушения поля, разрушает их самих также как и других?
Это не означает отсутствие конфликтов и ошибок (или в этом случае, полное отсутствие селф-центрированности и этические упущения). Однако, конфликты и ошибки могут возникнуть с большей вероятностью из-за недостаточной поддержки, которую обеспечивают вовлеченные в процесс люди и окружающее сообщество, чем из-за нахождения в управляемом индивидуалистом процессе, участники которого видятся скорее как приложение, а цель игры — дискредитировать, порицать, оскорблять другого. В результате выигрывает наиболее сильный игрок или группа. Вместо этого, в поле нашей выведенной этики будет значительно меньше базового стыда, а значит меньше потребность маскировать стыд или стоящее за ним сочувствие. И не будет ли гораздо меньше подавления или «неблагополучного» поведения – меньше ощущений, что другие есть только объекты для совершения каких-либо действий с целью разгрузки отдельных побуждений и инстинктов, поскольку «это всё что вы можете получить от объектов» или поскольку «если вы не хотите быть отстающим».

И вот что наиболее важно в поле нашей проявляющейся этики: когда люди находятся в конфликте, когда они делают ошибки, когда происходят разрывы (отношений), будет ли ценной поддержка вовлеченных в такое событие людей и восстановление разрыва — ценностью восстановления поля?

Не миф ли это? Происходит ли что-то подобное в действительности? Конечно же, мы находим примеры поля такого типа в исследованиях, рассказывающих о работе с семейными парами. В моей собственной работе развившие высокий уровень эмоциональной безопасности пары – что необходимо для того чтобы чувствовать себя в безопасности большую часть времени — заводили разговор о более глубоких проблемах, чувствах, желаниях или задачах. Они ясно представляли себе друг друга и, в общем, думали друг о друге как о лучшем товарище в браке, они любили друг друга, были полностью удовлетворены сексуальными отношениями, проявляли низкий уровень неприятия во взаимоотношениях, обладали высокой способностью решать поставленные проблемы и низкий уровень базового стыда (Ли, 1994б). Полная противоположность была характерна для пар с низким уровнем эмоциональной безопасности, который соответствовал высокому уровню стыда. Готман (1994) в своем объемном исследовании по семейной терапии нашел похожие группы семей. Группа, умеющая и успешная в создании и поддержании удовлетворяющих обоих отношений, назвалась им «мастера». Она демонстрировала выведенные нами этические принципы. В частности, переживания каждого из членов пары важны для другого, супруги заботятся друг о друге. Готман пишет, что во всех парах партнеры стараются присвоить ценность вниманию друг друга в каждодневных взаимодействиях. В парах «мастеров» взаимодействия находит отклик в 96% случаев, в то время как в не умеющих выстраивать успешные взаимоотношения парах – только 36%. Более того, пары-«мастера» поддерживают друг друга в конфликтных ситуациях. И, что особенно важно, они стараются исправить разрушения после ссор – они поддерживают и восстанавливают своё поле.
Соответственно, выведенная нами гештальт этика всего поля прогнозирует нахождение условий поля в этих благополучных взаимоотношениях. Кроме того, обратите внимание, что старая этика, базировавшаяся на «селф против другого», находилась за пределами понимания. В таком поле появившейся этики эти этические правила становятся частью поля, усваиваясь каждым «селф-процессом». В результате внешним этическим правилам нет необходимости быть жесткими или бесчисленными. В действительности становятся важными различные разновидности этики – наборы этических правил, поддерживающих процесс обращения внимания и реагирования на индивидуумов и окружающее поле. Следовательно, мы получаем больше знаний о благополучном поле.

Завершение

Теперь мы готовы сделать новый шаг в нашем исследовании, отвечая на вопрос с которого мы начали. Когда мы возвращаемся к возможностям всего поля, набор ключевых ценностей всего поля, так же как и область определения благополучия, действительно возникают в процессе анализа нашей конструктивистской/межсубъектной гештальт-теории поля. Это те самые ценности, которым нет необходимости быть выведенными на основе нашей теории из отдельных или коллективных мыслей или через заимствование из другой теории. Они происходят непосредственно из нашей гештальт-теории поля.

Наши теоретически обоснованные принципы гештальт-этики целого поля полностью применимы к тому, как мы хотим взаимодействовать с другими. Они также привносят важные дополнения в клиническую практику, дополнения, которые соответствуют и дают поддержку для ведения практики, дополнения, которые уже давно занимали важное место в гештальт сообществах. Они включают в себя понимание индивидуальности также как и признание большего окружающего поля, в частности, делая акцент на близкой, динамичной, межсубъектной взаимосвязи между отдельными людьми и окружающим полем. Окружающее поле – часть индивидуального, а индивидуальное – часть окружающего поля. Как мы видим, гештальт-теория поля построена на существовании и необходимости этой взаимосвязи, и существование этой взаимосвязи приносит нам этические ценности, которые мы здесь излагаем.

Примечания
1 См. обсуждение у Уилера, 2000.
2 См. Смит (1988), обсуждение истории зарождения теории гештальта.
3 Я обращаюсь к Гудману, как к автору II части Гештальт Терапия: Состояние аффекта и духовный рост Личности. Несмотря на то, что Перлз внёс несколько основных идей, Фром (1978), Стоер (1994) и Уилер (1991) писали о Гудмане как о человеке, преобразовавшем эти идеи к их окончательной форме. Стоер (1994) пишет: «Именно Гудман создал теорию, так же как и прозу в которой он её сформулировал» (стр. 87).
4 Конечно, мы не можем поставить знак равенства между поддерживаемой человеком системой ценностей и существующими значимыми предпочтениями его/её процесса взаимодействия. Часть психотерапевтической работы необходимо посвятить исследованию расхождения такого типа.
5 Бьюмонт более подробно обсуждает здесь то, как супруги определяют границы друг друга. Общим правилом для разных людей в разных отношениях является их полная совместимость с их положением.
6 Уайт обновил свою статью в Главе 8 этой книги.
7 По Перлзу неврозы возникают тогда, когда человек теряет свою способность «пережевывать» свои переживания, и «заглатывает их целиком» «интроект» (стандарты, отношения, способы действовать и думать, которые не свойственны этому человеку). Затем «интроекты» становятся основой того, что Перлз называл «сопротивлением контакту». Например, проекция – это неосвоенный «интроект», который был на кого-то проецирован.
8 Обратите внимание, что Перлз видит неблагополучие в некоторых конечных ситуациях. Образование фигуры затягивается в той области жизни, которая связана с «интроектами» (стандарты, отношения, способы действовать и думать, которые не свойственны этому человеку), которые были «заглочены целиком». Значит, человек способен создавать гибкие фигуры в тех областях своей жизни, которые не управляются приобретенными им «интроектами».
9 Концепция интроекции Перлза отличается некоторым образом от современных представлений о том, как люди получают информацию. Например, Перлз полагает, что интроекция касается только негативного материала, а положительный опыт ассимилируется в теле. Это противоречит хорошо обоснованному мнению, что интроекция – один из главных обучающих процессов для материала любого типа, в котором большие объемы информации захватываются мгновенно – и это основной способ, благодаря которому мы учимся ходить, говорить, относиться к чему-то и так далее. К тому же, как обращает наше внимание Фодор (1996а, 1996), какая бы информация не была бы взята селф/другим (положительная или отрицательная) она не удерживается как внешний объект, как предполагал Перлз, а интегрируется в схемы.
10 Термин «присвоенный стыд» был введен теоретиком аффекта Гершеном Кауфманом (например, 1980, 1989), основывавшемся на работе Сильвана Томкинса (1963) для того чтобы отличать то, что он называл действующими взаимосвязями стыда с аффектом, межличностными потребностями и тому подобным. Присвоенный стыд, согласно Кауфману, запоминается в «сценах» или образах, которые запечатлелись в эмоциональной, когнитивной и кинестетической информации, которая включает в себя полученные послания управляемые относительными взаимодействиями.
11 Я уже обсуждал где-то теоретические и косвенные похожести между «интроектами» Перлза и усвоенным стыдом (Ли, 1995). В одном из исследований, упоминаемых в этом обсуждении, оценивается — есть ли у этих двух концепций различия: если «интроекции» Перлза и есть усвоенный стыд, то если мы посмотрим на расшифровку того как Перлз работает с людьми, то можно ожидать появление признаков стыда всякий раз когда Перлз приближался к «интроектам» клиентов. Так и происходило.
12 См. Ли (1994а, 1995, 2001) и Ли & Уилер (1996) для того чтобы получить более полное представление о стыде с этой точки зрения.
13 Эта теоретическая позиция связанности базового стыда с упадком психологического благополучия, поддерживается большим количеством исследований. Как вы помните, базовый стыд – это осмысление термина «присвоенного стыда» введенного теоретиками аффекта, в терминах гештальт-теории поля. В моем собственном исследовании обнаружилось, что присутствие присвоенного стыда у одного партнера в супружеской паре связано с низким уровнем доверия в паре (Ли, 1994б). Кук (1994), составивший список научных работ по исследованию стыда, пишет, что присвоенный стыд сильно связан с депрессией на некоторых стадиях, включая раздражительных депрессивных мужчин, PTSD мужчин, эмоциональные расстройства или другие амбулаторные расстройства клиентов психиатрических клиник, депрессивных или беспокойных пациентов из частной психиатрической практики, студентов колледжа и алкоголиков. Также, Кук пишет, что в некоторых других исследованных группах беспокойство (у клиентов с фобиями, паническими атаками, навязчивыми состояниями и общими беспокойными состояниями) также сильно коррелируют с присвоенным стыдом. Подобным же образом, Кук упоминает другие исследования, которые связывают присвоенный стыд с сексуальным насилием и наличием пищевых расстройств. В другом упоминаемом Куком исследовании для взрослых (около 40 лет) пациентов психиатрической клиники, находящихся на амбулаторном лечении, была использована структурная модель выравнивания, чтобы показать как детские переживания пациентов воздействуют на психологический стресс посредством присвоенного стыда.
14 Обратите внимание, что как и с «интроекцияи» Перлза, базовый стыд до какой-то степени вредит гибкости формирования фигуры в ситуативной манере. Несмотря на то, что более высокий уровень стыда (более высокая доля селф/другой связанная со стыдом сопровождающаяся ощущением того что этот мир не для меня) может привести к всеобъемлющему ощущению того что этот мир не для меня; в каких-то областях жизни гибкость формирования фигуры может быть не затронута или повреждена не так сильно.
15 Обратите внимание, что базовый стыд не рассматривается как единственный источник базовых препятствий для фигуры. Другие источники препятствий могли включать в себя биологические, неврологические повреждения, заученную беспомощность, дефицит пищи и так далее. Однако следствием этих и других причин может стать достаточно сильное и стойкое чувство невосприимчивости или недостатка поддержки, в результате которого по отношению к ним развивается базовый стыд.
16 Так как базовый стыд в какой-то степени ситуативен, даже люди с высоким уровнем базового стыда могут быть способны оказывать поддержку (взаимодействовать, которое другие сочли бы возможным), но лишь в определенное время и/или в определенных условиях; в то время как в другое время и/или при других обстоятельствах они не в состоянии её оказывать.
17 См Ли, 2000 или 2001, пример, иллюстрирующий важность оказания поддержки отцу, не принимающему действий взрослеющего сына.
18 Идеи, высказанные в этой главе, были сформулированы благодаря обсуждениям и вкладу большого количества людей. Эта глава была представлена на Конференции Писателей-гештальтистов в 1996 году в Кембридже, МА, а затем на 2-ой ежегодной конференции Ассоциации по Продвижению Гештальт Терапии в Сан Франциско в 1997 году. Здесь и в кулуарных разговорах для меня было очень важно услышать критические или поддерживающие отзывы Эдвина Невиса, Леса Гринберга, Джо Мелника и других; а в особенности продолжительную поддержку Ли Гелтмана, Пола Шэна, и Гордона Уилера.
Литература:
Beaumont, H. (1993) Martin Barber’s “I-thou” and fragile self-organization contributions to a Gestalt couples therapy. The British Gestalt Journal, 2(1), 85-95.
Cook, D. R. (1994). Internalized Shame Scale: Professional Manual. Menomonie, WI: Channel Press. (Available from author: East 5886 803rd Ave., Menomonie, WI 54751)
DeRivera, J. (Ed.), (1976). Field Theory as Human Science/Contributions of Lewin’s Berlin Group. New York: Gardner Press.
Ehrenfels, C. (1988). On “Gestalt Qualities”. In B. Smith (Ed. And Trans.), Foundations of Gestalt Theory (pp. 82 — 117). Munchen, Germany: Philosophia Verlag. (Reprinted from Vierteljahrsschrift fur wissenschaftliche Philosophie, 1980, 14, 249-292)
Fodor, I. (1996a). A woman and her body: The cycles of pride and shame. In R. Lee and G. Wheeler (Eds.). The Voice of Shame: Silence and Connection in Psychotherapy (pp. 229 — 265). San Francisco: Jossey-Bass.
Fodor, I. (1996b). A cognitive perspective for Gestalt therapy. British Gestalt Journal, 5(1), 31-42.
Fuhr, R. (1993). Beyond contact processes: Ethical and existential dimensions in Gestalt therapy. British Gestalt Journal, 2, 53-60.
Goldstein, K. (1939). The Organism: A Holistic Approach to Biology. New York. American Book Co.
Goodman, P. (1951). Part II. In F. Perls, R. Hefferline, & P. Goodman. Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality. New York: Delta. (Originally published in 1951 by Julian Press)
Gottman, J. (1994). Why Marriages Succeed or Fail. New York: Simon & Schuster.
Gremmler-Fuhr, M. (2001). Ethic dimensions in Gestalt Therapy. Gestalt Review, 5(2).
Hartmann, G. W. (1935). Gestalt Psychology: A Survey of Facts and Principles. New York: The Ronald Press Company
Jourard, S. M. (1959) Healthy personality and self-disclosure. Mental Hygiene, 43,499–507.
Kaufman, G. (1980). Shame: The Power of Caring. Cambridge, MA: Shenkman.
Kaufman, G. (1989). The Psychology of Shame. New York: Springer Publishing Co.
Kofka, K. (1935). Principles of Gestalt Psychology. New York: Harcout, Brace, & World, Inc.
Kohlberg, L. (1984). The Psychology of Moral Development, vol. II. San Francisco: Harper and Row.
Lee, R. G. (1994a). Couples’ shame: The unaddressed issue. In G. Wheeler & S. Backman (Eds.), On Intimate Ground: A Gestalt Approach to Working with Couples (pp.262-290). San Francisco: Jossey-Bass.
Lee, R. G. (`1994b). The Effect of Internalized Shame on Marital Intimacy. (Unpublished Doctoral dissertation, Fielding Institute, Santa Barbara, CA.)
Lee, R. G. (1995). Gestalt and shame: The foundation for a clearer understanding of field dynamics. The British Gestalt Journal, 4 (1), 14-22.
Lee, R. G. (1996).Shame and the Gestalt model. In R. G. Lee and G. Wheeler (Eds.), The Voice of Shame: Silence and Connection in Psychotherapy (pp3-21). San Francisco: Jossey-Bass.
Lee, R. G. (2000). Honte et soutien: Comprehension du champ d’un adolescent. Cahiers de Gestalt Therapie, (7), 9-32.
Lee, R. G. (2001). Shame and support: Understanding an adolescent’s family field. In M. McConville & G. Wheeler (Eds.), Heart of Development: Gestalt Approaches to Working with Children, Adolescents and Their Worlds, Vol. II: Adolescence. Hillsdale, NJ: Analytic Press/ GestaltPress
Lee, R. G. & Wheeler, G. (Eds.). (1996). The Voice of Shame: Silence and Connection in Psychotherapy. San Francisco: Jossey-Bass.
Lewin, K. (1938). Will and need. In W. Ellis (Ed.), A Source Book of Gestalt Psychology (pp. 283-299). London: Routledge & Kegan Paul, Ltd. (reprinted from Psychologische Forschung, 7, 294-385, 1926)
Lewin, K. (1935). A Dynamic Theory of Personality. New York: McGraw-Hill.
Lichtenberg, P. (1994). Community and Confluence: Undoing the Clinch of Oppression (2nd ed.). Cleveland, OH: GestaltPress.
McConville, M. (1995). Adolescence: Psychotherapy and the Emergent Self. San Francisco: Jossey-Bass.
Melnick, J., Nevis, S. M., & Melnick, G. N. (1994). Therapeutic ethics: A Gestalt perspective. The British Gestalt Journal, 3(2), 105-113.
Perls, F., Hefferline, R., & Goodman, P. (1951). Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality. New York: Delta. (Originally published 1951 by Julian Press)
Rickers-Ovsiankina, M. (1976). The resumption of interrupted activities (H. Korsch, Trans.). In J. DeRivera (Ed.), Field Theory as Human Science/Contributions of Lewin’s Berlin Group. (pp. 49-110) New York: Gardner Press. (reprinted from Psychologische Forschung, 2, 302-379, 1928)
Russell, B. (1968). Autobiography, Vol. 2. London: Routeledge, Chapman & Hull.
Smith, B. (1988). An essay in philosophy. In B.Smith (Ed.), Foundations of Gestalt theory. Munchen, Germany: Philiosophia Verlag.
Stern, D. (1977). The First Relationship. Cambrige, MA: Harvard U. Press.
Stoehr, T. (1994). Here Now Next: Paul Goodman and the Origins of Gestalt Therapy. San Francisco: Jossey-Bass.
Thomas, A. & Chess, S. (1980). The Dynamics of Psychological Development. New York: Brunner/Mazel.
Tomkins, S. S. (1963). Affect, Imagery, and Consiousness: The Negative Affects, (Vol. 2). New York: Springer and Company.
Wertheimer, M. (1935). Some problems in the theory of ethics. Social Research, 3, 353-367.
Wheeler, G. (1991). Gestalt Reconsidered: A New Approach to Contact and Resistance. New York: Gestalt Institute of Cleveland Press/Gardner Press.
Wheeler, G. (1992). Gestalt ethics. In E. C. Nevis (Ed.), Gestalt Therapy: Perspectives and Applications (pp.113-128). New York: Gardner Press.
Wheeler, G. (1994). The tasks of intimacy: Reflections on a Gestalt approach to working with couples. In G. Wheeler & S. Backman (Eds.), On Intimate Ground: A Gestalt Approach to working with Couples (pp. 31-59). San Francisco: Jossey-Bass.
Wheeler, G. (2000). Beyond Individualism: Toward a New Understanding of Self, Relationship, E Experience. Hillsdale, NJ: Analytic Press/GestaltPress.
White, J. R. (1995). A special case for Gestalt ethics: Working with the addict. The Gestalt Journal, 18(2), 35-54.
Zinker, J. (1994). In Search of Good Form: Gestalt Therapy with Couples and Families. San Francisco: Jossey-Bass.

Феноменология близости

Статья взята из сборника
Московского Гештальт Института
«Гештальт 2007»
http://www.gestalt.ru/
Размещена с согласия автора.

Иногда хочется представлять себе близость как точку абсолютной ценности, которую хочется зафиксировать.  <Остановись, мгновение, ты прекрасно!>.

Однако, все, что мы проживаем, является процессом построения этого переживания всегда вместе с кем-то, кто также проживает свой опыт.  И,  даже если мы пользуемся одними и теми же понятиями, в двух феноменологических космических пространствах они звучат по-разному и организуют разный опыт. Феноменология близости и травмы близости всегда есть опыт Я — Ты отношений, опыт безнадежности и печали, поскольку  <Ты> другого человека бесконечно и непостижимо.  <Я>  и <Ты> это не структуры, а процессы.

Гештальт- терапия — это практическая философия реализма. А реализм находит опору в феноменологии. Есть то, что есть. На самом деле очень трудно перестать рассказывать себе сказки.

Опыт человеческого существования есть опыт отношений. Но опыт отношений это не только опыт контакта, но также и опыт отхода, отделения. Если мы не расстаемся, то не можем и встретиться. Если нет дистанции, то нет пространства, в котором может сформироваться желание встречи.

В зоне существуют знания про отношения.  Я знаю, кого я люблю, с кем хочу быть вместе.  Однако опыт  нередко говорит обратное: хочется побыть в одиночестве или с кем-то другим.  Разрешение этого противоречия часто приводит к тому, что мы находимся вместе с теми, кого мы любим, но не тогда, когда хочется.  Ценности вмешиваются и начинают регулировать процесс близости.

Невозможно говорить о близости, игнорируя феномен зависимости. Это два разных переживания и различный опыт. Но люди часто принимают зависимость за близость и наталкиваются на то, что для другого человека такая привязанность слишком интенсивна и тягостна.  И тогда, когда один человек стремится восстановить свои границы, у другого возникает боль. Я хочу предпринять попытку описать некоторые параметры близости в ее полноте.

С одной стороны, близость переживается как слияние, утрата контроля, ощущение <смягчения> жизненных обстоятельств и полноты, целостности жизни в присутствии другого человека. С другой стороны, близость невозможно пережить, не имея позитивного опыта одиночества.

Феноменология одиночества это отдельная большая тема. Можно описать различные <одиночества>:

  • уединение,  поддерживающее переживание уникальности, дающее доступ к внутреннему миру, <пауза для себя>,
    свободное одиночество, без боли, здоровая шизоидная составляющая одиночества;
  • чувство брошенности, болезненное переживание, возникающее при нарушении свободы в отношениях, сигнал о зависимости;
  • изоляция, отчаяние от бессилия  проконтролировать процесс близости,  нарциссическая составляющая одиночества.

В изоляции человек оказывается совсем один. Человеческие отношения как материал построения самой природы существования человека оказываются замкнутыми внутри него самого. Хуже всего то, что  невозможно в этом признаться.   Вроде можно и обойтись без отношений.

Когда два человека говорят об одиночестве, стоит уточнить: Ты нуждаешься в уединении? Чувствуешь себя в изоляции? Переживаешь, что тебя бросили? Еще одна грань понимания близости — это различная феноменология любви или различные <аккорды> любви.

В группах я  слушала размышления  Даниила Хломова о разных родах любви, и в этой статье мне представляется важным сказать об этом. В работах ранних религиозных философов, в частности, у Бердяева,  описаны два рода любви: любовь — восхищение и любовь — жалость, жаление. В одной из наших групп я услышала про третий род любви, про любовь — нежность. Т.о,  шизоидная составляющая любви — нежность,  невротическая — жалость и нарциссическая — восхищение.

С восхищением встретиться приятно, но постоянно сталкиваться с ним тяжело, возникает переживание изоляции, полного одиночества, даже отчаяния.  Постоянное восхищение не приводит в близости. Оно приводит к близости желаемому образу. Восхищение — это влюбленность в образ, а образ, как известно, счастливым быть не может. Романтически влюбленный юноша часами смотрит на больную девушку, с восторгом наблюдает, как черты ее лица становятся все более и более утонченными и как душа ее просвечивает сквозь бледную кожу, но вызвать врача или просто покормить ее ему не приходит в голову. Восхищение, с которым сталкивается психотерапевт (тем чаще, чем он более известен в сообществе), воспринимается им скорее как агрессия.  А заявления типа, <Надо же, а Вы оказывается живой!>, вызывают отчаяние.

Человек нуждается в жалости. Я часто задаю своим клиентам вопрос: есть ли на свете кто-то, кто может спросить: <Как тебе живется?> И пожалеть, и погладить,  и поинтересоваться, что на душе. и просто побыть рядом?  Часто путают жалость — жаление и жалость унижающую, отбрасывающую. <Нам ваша жалость не нужна, обойдемся!>.   Но нет, похоже,  не можем мы обойтись без жалости. Когда потребность в жалости выглядит слишком выпукло, это вызывает раздражение. Однако, эта часть, сбалансированная с другими аккордами любви, образует мелодию, необходимую для переживания близости. Без жаления близость просто не наступает. Жаление это нарушение границ в сторону сближения.

Любовь — нежность означает бережное отношение к человеку как к ценности, признание его хрупкости и уникальности. Я как бы немного на расстоянии,  замедляюсь, становлюсь чувствительной, но не нарушаю границ, присутствую, но не съедаю. Нежность всегда трогательное переживание и немного печальное. Я никогда не пойму до конца того, кого люблю и при этом понимаю, что мы оба смертны: Ты> недостижимо. Мелодия любви образуется при сочетании этих аккордов, иначе вся жизнь пройдет как бы на одной ноте.  И что означают слова: Я люблю тебя? Два человека могут оказаться в разных точках этого  процесса. Есть еще один параметр, важный для понимания феноменологии близости. Это верность — предательство. Когда мы говорим о близости, само слово как бы заставляет зафиксировать одну единственную ценность навеки. У каждого есть потребность быть единственным.  И, в то же время у нас много разных ценностей. Человек, у которого больше одной ценности — предатель по определению. Двое детей, семья и работа, жена и мама. Это еще не самые страшные примеры,  как вы понимаете:

Есть не только фигура, но и фон, жизненный контекст. Смысл происходящего образуется отношениями фигура — фон.  Есть непосредственное переживание <здесь и теперь>, но также есть многолетние отношения, которые <ждут> нас и в которые хочется вернуться, вернуться, чтобы предать их вновь.

Предать можно только по-настоящему близкого человека, постороннего предать невозможно. А своих близких мы оставляем с некоторым чувством вины.  Близость возможна только в том случае, если есть  право на свободу действовать в своих интересах. Если видеть фигуру без фона, очень легко попасть в зависимость. Переживание присутствия другого человека как одной единственной ценности превращает  близость в зависимость.

Человеческая свобода, как писал Ролло Мэй,  расположена в паузе между стимулом и реакцией. Поэтому в работе с зависимостями важно восстановление свободы клиента. Это означает восстановление возможности взять паузу и рассмотреть контекст собственной  жизни более широко, чем <здесь и теперь> под влиянием сильных эмоций.

Другая  сторона свободы это компетентность, способность не фиксироваться на беспомощности при фрустрации ценности. У нас есть не только ранения, но и шрамы.  Говорят, что хороший психотерапевт работает шрамами. Не ранами, а шрамами. Ранами работать невозможно. Но шрам обладает одной особенностью — рана затягивается соединительной тканью, однако, кожа вокруг шрама обладает повышенной чувствительностью.

Наша компетентность это —  наши шрамы, наша свобода. Есть широта контекста,  длительность отношений, опыт переживания неудач. Это путь к уважению к себе. И снова, один человек говорит: < Ты очень важен для меня, но мне много всего интересно>, а другой ему в ответ: <А для меня весь мир — это ты>. Слово  <предательство>  нагружено очень сильным негативом, а верность  почитается. Но развитие без предательства невозможно. Даже для того, чтобы начать новое действие, нужно прекратить предыдущее, встать на путь предательства.  Чтобы расти,  нам неизбежно приходится что-то терять, от чего-то отказываться. Без предательства контакта невозможен свободный выбор этого контакта. Я не могу любить, если у меня нет права не любить. Близость предполагает постоянный риск отделения. О верности обычно говорят тогда, когда хочется предать. Когда много лжи говорят о важности говорить правду. Когда совсем плохо,  вывешивают плакаты о  любви. Существует свобода <от> и свобода <для>, описанные в экзистенциальной традиции. Мы бежим от свободы, чтобы спрятаться в отношениях или мы обретаем свободу, чтобы пережить отношения как выбранные, а не вынужденные. И снова — близость и зависимость. Близость предполагает, что два человека могут обойтись друг без друга, но вместе им хорошо. Зависимость же означает массу причин невозможности отойти друг от друга.
Поэтому в зависимости всегда много злости, напряжения, вины, невыносимости, однако есть  иллюзия защищенности. А в близости много риска, одиночества, ужаса, предательства и стыда, которые совсем не хочется называть близостью.

Если мы хотим прожить опыт, у него всегда есть оборотная сторона. Это цена проживания. Я иногда провожу в группах упражнение про множество <правд>. Не бывает одной правды на все случаи и на все времена. Люди мучают себя ложной необходимостью выбора: или одно или другое. Выбор вообще невозможно сделать без того, чтобы он был ложным. Выбор можно только признать.

Целостность человека определяется его способностью выносить свою дезинтегрированность, множественность ценностей, нередко противоречащих друг другу. И при этом оставаться собой, каждый  раз находя в себе силы  быть  <капитаном своего корабля>.

Гештальт-подход  нравится  мне, в частности, словом <и> в противоположность <или>. И это правда, и это тоже,  правда.

Существует, конечно <пионерская правда>  Павлика Морозова, но кому она нужна, когда все ясно, но жить в этой ясности невозможно. Когда правда оказывается важнее отношений.

Правда содержится в мотивации. Сложность в том, что невозможно зафиксировать свою мотивацию. Многовековые усилия человечества подчинить желания морали  пока ни к чему не привели.
Жена спрашивает у мужа: ты мне изменил? А он отвечает ей: нет. Это правда, независимо от фактов. Правда в том, что  этот мужчина на данный момент хочет сохранить отношения с этой женщиной и уберечь ее от ненужной боли. В этом больше правды, нежели в подробном  рассказе,  как все было. А если ответ, да, изменил, а по факту был верен, то правда в том, что злится настолько, что готов пойти на риск разрушения отношений. Важно понимать, каким регуляторным механизмом пользуется человек, устанавливая отношения. Мы впервые обнаруживаем себя в мире, наталкиваясь на некоторые обстоятельства, приятные и неприятные, которые можно условно обозначить как <не Я>. Это переживание границы.

Граница одновременно останавливает и служит опорой. Граница соединяет и разделяет. Человек становится человеком только в опыте отношений с другими людьми. Дети, воспитанные животными, усваивают другие программы. Всем нам необходим Свидетель нашей жизни, благодаря присутствию которого, мы распознаем себя.  Я существую, поскольку существуешь Ты.

Если маленький ребенок бежит куда-то,  сломя голову,  а взрослый ловит его, то ребенок одновременно злится и радуется, что его поймали.  Он не один. Убедиться в существовании реальности просто: надо разбежаться и удариться головой о стену. Другие люди нас спасают от этого опыта, удерживают, приглядывают.
Можно, конечно, в одиночку осваивать все границы. Например, заплыть далеко в море, убедиться, что силы кончились и пойти на дно. Или долго находиться в изоляции, пока всякий бред в голову не полезет. Терапевт, работая на границе контакта,  выступает  как бы оживленной стенкой, смягченным представлением о расстояниях. Клиент сталкивается с этими стенками и опирается на них, обнаруживая <человеческую ситуацию>.

Исследование и освоение границ человеческой ситуации происходит через различные механизмы. Первый из них это слияние, где человек определяет себя как представителя семьи, народа, группы.  Регуляторным  механизмом  отношений в данном случае является страх.  В психотерапии такие долго не удерживаются, большинство как-то обнаруживает себя. Затем возникает желание зависнуть в регрессивной зависимости, надеяться, что кто-то за меня будет исследовать границы. А если я что-то делаю неправильно, всегда можно с хитрым видом уйти в чувство вины. Чувство вины это хорошая возможность <слинять> из отношений  в детскую позицию с огорченным лицом. <Простите дурака!>

Тот, кто при этом является обвинителем, вначале доволен своей властью, но затем убеждается, что на нем ответственность за все.  Вина цементирует зависимость. Виноватый ни за что не отвечает. Вина предполагает, что где-то, в другом месте, есть Правота. Правота означает власть, авторитет, компетентность и, следовательно, ответственность за отношения.
Чувство вины уменьшает доверие человека  к себе и <отгоняет> его от самого себя.  Вина обращает к уровню отношений, которые регулируются моралью и властью, фиксируя пограничное расщепление.  Люди делятся при этом на хороших и плохих, правых и виноватых, авторитетных и беспомощных.

При этом зависимый человек склонен к давлению и  имеет массу жестких ожиданий к тому, чтобы <агент>, на которого возложена ответственность был постоянным в своих характеристиках и проявлениях. Иногда, последний начинает жалеть, что он не <бутылка>. Зависимость означает привязанность к собственным ценностям до отвращения. Думаю, понятно, что все это не имеет никакого отношения к переживанию близости.
У детей зависимость это здоровый феномен. У взрослых же зависимость тормозит переживания, без которых жизнь <теряет цвет>. Это переживания своей индивидуальности, уникальности, свободы оставаться и уходить, любить то, что нравится, и не любить то, что не нравится и даже право не любить то, что любишь. Если человек обязан любить —  это уже зависимость.

Близость — это переживание более высокого порядка.  Близость — это установление отношений на дистанции, удобной для обоих партнеров, и она же есть опыт исследования этой дистанции.
Регуляторным механизмом установления  отношений близости является стыд, а, точнее, работа стыда.
Стоит различать интроецированный родительский стыд, социальный стыд и стыд как регулятор своей аутентичности (мои размышления по поводу аутентичности и стыда написаны в статье, посвященной клиническому подходу в гештальт-терапии, опубликованной в сборнике Гештальт-2005).

Мы можем интроецировать чувства  своих родителей, которые они не сумели прожить сами и передали их нам как бы в наследство. Это может быть стыд социального происхождения, нехватки образования,  стыд национальности и т.д. Это не наши чувства, это проблемы родителей, но они могут сопровождать нас всю жизнь и  побуждать испытывать токсический стыд. Это стыд, с которым  мы  изначально  приходим в жизнь. Приблизительно в 3 года формируется социальный стыд как стыд содеянного, несовместимого с требованиями общества и его моралью.

Значительно позже, скорее уже в подростковом возрасте,  начинает возникать стыд как регулятор аутентичности. Естественное для подростка пограничное расщепление при  диффузии идентичности постепенно сменяется ориентацией на целостное переживание себя, открытие своей уникальности и ценности своей собственной позиции. Это происходит за счет смещения движущих сил развития личности  извне  вовнутрь, формируя свободу и ответственность как основу аутентичности. Это долгий процесс и у некоторых он может продолжаться всю жизнь. Качество прохождения человеком подросткового  кризиса есть качество его человеческого Я.  И, соответственно, это  качество восприятия  им Ты   как опыта границы, обеспечивающей близость и регулируемой стыдом.

Стыд как регулятор аутентичности ориентирует нас на свою собственную чувствительность, в противоположность давлению среды и ситуации. Подростковый возраст сталкивает нас с вызовом большого количества возможностей жизни. Кризис среднего возраста, напротив,  заставляет признавать свои ограничения.

Оба  эти кризиса связаны с фрустрацией переживания человеком своего Я  и. соответственно, со стыдом как регулятором аутентичности.
Переживание стыда возникает, когда Я оказывается поврежденным,  как реакция на неравенство себе.  Я  восстанавливается через работу стыда, через признание себя и реальных обстоятельств своей жизни в присутствии значимого  другого, значимого  Ты.  Работа стыда регулирует качество присутствия человека в его жизни. Переживание близости и переживание реальности своего существования очень сильно связаны.  Близость невозможна в отсутствии  Я,  а в зависимости Я исчезает.
Часто путают близость и физическое приближение. Отсутствие близости  многие пытаются заместить сексуальностью. Сексуальность,  однако,  являясь одним из языков любви, по факту может оказаться просто разрядкой напряжения при голодной потребности в близости у одного человека и приятной игрой для другого.

Близость, как ни парадоксально,  нередко  приводит  к не физическому  приближению, а  к  отдалению. Может возникнуть путаница отдаления с обесцениванием, поскольку обесценивание   есть механизм совладания со страхом близости.  Там, где  есть  ценность, всегда потенциально находится боль. Желание избежать боли приводит к избеганию близости.  Попытка избежать боли в отношениях зависимости приводит к потере самоуважения.  У всего есть цена.

Можно ли вступить в отношения близости с позиции ребенка? Бедная девочка ищет папу и ждет его на краю дороги: Ребенок имеет право на любовь изначально. Это право  иметь что-то без работы   хочется сохранить подольше,  говорить детским голосом, жаловаться,  болеть.  Выглядит мило, но раздражает, вызывая скорее чувство неловкости, чем переживание близости. Жить означает <работать собой>.  Если человек плохо выполняет эту свою работу, ему становится стыдно.

Попытка остаться ребенком в отношениях есть борьба за власть в этих отношениях, стремление получить близость через зависимость. В зависимости тонет все.  Это очень сильная потребность в слиянии и готовность сохранять его любой ценой:  жертвовать нежностью, присутствием, уникальностью, самоуважением.

Власть и близость?  Если очень много энергии потрачено на борьбу за власть в отношениях, на близость уже не остается ресурсов. Энергия жизни имеет свои статьи расходов. Это победа без любви, результат, который может стать надгробной плитой  над могилой отношений.
Близость это творчество. Это процесс, который каждый раз надо простраивать заново,  от ошибки к ошибке, день за днем.  Хотел, чтобы пожалели, а получил уважительную нежность к своей печали или наткнулся на восхищение. Хотел близости, но  уцепился слишком сильно и  встретился с раздражением.  И, так далее. Одна  <не встреча>  за другой. Что же делать?  Падать, вставать, чувствуя себя совсем одиноко и, снова идти.

Близость — это процесс, который нельзя проконтролировать, сделать должным, подчинить морали. И на помощь позвать некого.  Близость случается или нет. Или она возможна, но не сейчас.  И нечего злиться на метеорологов, предсказавших погоду неправильно.  Похоже,  придется выбираться  <своей колеей>.

 

Статья взята из сборника
Московского Гештальт Института
«Гештальт 2007»
http://www.gestalt.ru/
Размещена с согласия автора.

Терапевтические отношения в гештальт-терапии

Предварительные замечания по поводу сеттинга. Клиент и терапевт сидят друг напротив друга (между ними нет стола), клиент свободно может сам установить расстояние и поворот по отношению к терапевту. Возможно, особенно при работе с группой, вместо стульев использовать подушки. Обычно встречи происходят один раз в неделю, терапевтический контракт включает, кроме всего прочего, право клиента оставить терапию в любой момент (обсудив это со своим терапевтом), несмотря на то что это может быть выбор не встречаться с определенными переживаниями. Особое внимание обращается на сны, которые клиент обращает к своему терапевту, а так же на движения, позы, жесты, дыхание и клиента и терапевта, так как они определяют имплицитное присутсвие, бытие-там, основание и фон ситуации отношений. Терапевт выступает не только как целитель, но и как попутчик клиента, в том смысле, что имено клиент определяет то, каким образом и насколько глубоко «погружаться» в терапевтические отношения. Если внимание терапевта нацелено на «здесь и теперь» отношений, для клиента лечение сосредоточено на «сейчас для потом».

Исходя из данной феноменологической-отношенческой установки, гештальт терапия  рассматривает терапевтические  как происходящие, порожденные сотворчеством клиента и терапевта (Спаньолло Лобб, 2006, Робин 2006).

Ценность переживания (Erlebnis) противопоставляется  знанию, творческое приспособление организма — сублимации как единственной возможности приспособиться к требованиям общества, само-регуляция организма и холизм — необходимости контролировать I’D  посредством EGO.

Это со-творение терапевтического переживания и опыта мотивировано — удерживается и направляяется — интенциональностью, которая для гештальт-терапия всегда является интенциональностью контакта с другим. Понятие «контакта» включает признание физиологических процессов в формировании переживания (опыта): вместо интереса  к ментализированному опыту присутствует интерес к переживаниям, порожденным конкретными ощущениями. В гештальт-терапия мы говорим о «возбуждении», обозначая энергию,  полученную из физиологии переживания отношений (Франк 2001, Кепнер, 1997). Это возбуждение удерживает организмическое возбуждение в направлении движения к другому, но оно так же может блокировать это движение, в случае если оно трпнсформируется в тревогу. Тревога определяется как возбуждение без необходимой поддержки кислородом. Понятие «интенциональности контакта» так же связано с признанием уникальности и унитарности природы переживания (опыта). Гештальт-терапия, как хорошо известно, работает с процессом, в основном описывает имплицитные паттерны отношений, которыми человек вступает в контакт с окружающим миром («как» ТО более чем их содержание), начиная с дыхания и всех телесные процессов отношений и до отношенческих смыслов снов, которые клиент рассказывает терапевту.

Современные культурные тенденции сосредоточены на отношениях и гештальт-терапия вновь обнаруживает присущую ей интуицию переживания опыта, который происходит на границе контакта «между» Я и Ты. От  парадигмы о саморегулирующеся субъектности 50-х мы продвинулись к парадигме истины, которая никогда не бывает внешней по отношению к происходящему, но возникает из самих отношений ….. Такой подход позволяет нам выйти за пределы интрапсихической точки зрения который рассматривает лечение как процесс нацеленный на удовлетворение (или сублмацию) потребностей, и полностью перейти на пост-модернистский подход, где власть истины заменена истиной отношений.

Мы рассматриваем терапевтические отношения как  реальный опыт, который возникает и у которого есть своя история в пространстве, созданном между клиентом и терапевтом, а не как результат проекций или трансферентных паттернов, пришедших из прошлого клиента. Отношенческое измерение предшествует внутреннему измерению или по меньшей мере не может быть объяснено исходя из индивидуального опыта. Наше феноменологиеское мировоззрение (душа) напоминает нам о невозможности выйти за пределы поля (или ситуации), в которой мы оказались, и дает нам инструменты, которые позволяют нам функционировать, оставаясь внутри ограниченного ситуацией опыта. Основатели гештальт-терапия с самого начала предложили «контекстуальный» метод (ПХГ, 1951),  задолго до Гадамера, предложившего герменевтическую циркулярность между читателем и текстом: вы не можете понять книгу (или другого) без гештальт ментальности, и вы не можете иметь гештальт ментальность без прочтения книги по-гештальтистски (или быть с другим по-гештальтистски) (Sichera, 2001).

Таким образом мы можем сказать, что терапевтические отношения представляют собой способ, которым клиент имплицитно предоставляет терапевту возможность воспроизвести историю отношений, восстановая определенные направленность  контакта, где все еще удерживается возможность полного спонтанного развития. На самом деле именно в терапевтических отношениях появляется возможность для завершения интенциональностей (намерений) контакта, что позволяет клиенту по-новому воспринять себя и ситуацию, чувствовать себя   свободнее и смочь внести собственный вклад в отношения и в мир в котором он живет.

Можно прояснить это положение примером. Клиентка говорит мне о тех хороших вещах, которые она никогда не говорила своей матери, и как она чувствует себя отгороженно, с тех пор как она переехала в другой город. С другой стороны она говорит, что она по своей воле выбрала безопасную дистанцию от матери, и это была единственная гарантия, что она не будет перегружена эмоциями. Пока она это говорила, она оторвала ноги от пола. Я указала ей, что отказываясь от этого контакта, она лишает себя возможности телесной поддержки эмоций, и таким образом она создает дистанцию со мной, так же как она поступила со своей матерью. Каких эмоций она сейчас избегетв контакте со мной? Когда она отдаляется, отказываясь от физиологической поддержки контакта ее ног с полом, она делает себя неспособной удержать свои эмоции. По моему приглашению она поставила ноги на землю, вздохнула и смогла сказать насколько я для нее важна. Мы начали новую историю на границе нашего контакта, которая изменит ее паттерны отношений и за пределами терапии.

 

Герменевтический аспект терапевтических отношений.

Я считаю, что некоторые эпистемологические принципы гештальт-терапия в большей степени представляют суть подхода.  Это: фундаментальная роль, которая приписывается способности к размельчению (дифференциации), унитарная природа поля и обозначение границы контакта в динамике фигурыфона, выбор эстетических ценностей.

Роль агрессивности в социальном контексте. Согласно гештальт-подходу индивид и социальное окружение не отдельные  единицы, но начинаются с одного единого взаимодействия, так что напряжение которое может существовать между ними не рассматривается как нерарешимый конфликт, но необходимое движение в поле,  которое ведет к интеграции и росту. Идея  Фрица Перлза по поводу детского развития, в которой особое место отводится способности атаковать, присущей развитию зубов (дентальная агрессия, Перлз 1995), лежит в основе представления о человеческой способности к саморегуляции, что более позитивно, чем механистическая концепция 19-20 века, на которой основывалась теория Фрейда. Способность ребенка кусать поддерживает и сопровождает его способность размельчать (дифференцировать) реальность. Эта спонтанная агрессивная сила, позитивная по своей сути, выполняет функцию выживания, позволяет индивиду активно приблизиться к тому, чем окружающая среда может удовлетворить его потребность, размельчая в соответствие со своим любопытством. Значение, которое придает гештальт- отношениям, имеет антропологическую ценность для понимания саморегуляции (между размельчением и восстановлением)  отношений организмокружающая среда и социально-политическая ценность в понимании творчества как «нормального» результата отношений между индивидом и обществом.  Творческое приспособление — это результат этой спонтанной воли к жизни, которая позволяет индивиду отдифференцировать его от социального контекста, но так же быть полностью и значимо частью его.  Поведение человека, даже патологическое, рассматривается как творческое приспособление. Напряжение в контакте и при создании границы контакта. Для терапевта фоном его отношений с клиентом является контекст основного напряжения в контакте, а не одна из защит, которую следует  прерывать и наполнить «чувством реальности». Граница контакта — это то место, где self раскрывается,  та функция человеческого организма, которая выражает способности или неспособность вступить в контакт со своим окружением и
выйти из контакта. Таким образом self рассматривается как процесс, «функция контакта», и раскрывается, происходит в месте встречи организма и среды посредством ощущений (ПХГ, 1951, спаньоло лобб 2001). Self выражает как контактирование так и дифференциацию себя  от окружающей среды. Это продолжающееся напряжение постоянно замечается терапевтом, который, как тот, кто обеспечивает лечение, сосредоточен на «сейчас-для-потом», на поддержке продвижения взросления клиента. Момент настоящего подчеркивает эпистемологический аспект, который приводит к пересмотру известной гештальтистской техники «пустого стула»,который, как хорошо известно, использует развертыание внутреннего диалога для повышения осознавания внутренних процессов. Придавая центральное значение развитию отношений между терапевтом и клиентом, техника пустого стула была заменена на высказывание непосредственно терапевту — вместо стула — того, что клиент хотел бы сказать кому-то или своей части, помещенной на стул (Мюллер, 1993).Это изменение позволяет задействовать  в актуальной ситуации, в поле реальных отношений,  те паттерны отношений, которые препятствуют осознаванию тревоги, связанной с непроявленным ненаправленным возбуждением.
Психотерапия основывается на эстетических ценностях. Понятия Осознавания (awarness), отличающееся от сознательного, означает «быть присутствующим в настоящий момент в процессе контактирования со средой, идентифицируя себя спонтанно и гармонично с интенциональностью конттакта. Осознавание — это качество контакта и характеризует его «нормальность» (Спаньоло Лобб, 2004). Невроз, напротив, представляет собой изолированность (в поле организм/среда), за счет наращивания функции сознательного.

Это понятие дает терапевту сознание, которым он присутствует на границе контакта с клиентом, и поерживает его в избегании ложных распознаваний и пониманий других людей. Только доверие в присущую человеку способность действовать наилучшим способом из всех возможных вкаждый данный момент в данной ситуации направляет гештальт-терапевта оставаться в терапевтических отношениях и не зависить от внешних диагностических паттернов. Такое осознавание помогает ему каждый раз находить новое терапевтическое решение.

Клиническая последовательность этих трех герменевтических аспектов терапевтических отношений образуют отношение терапевта, который чувствует себя частью ситуации, содержащей агрессию дифиренциации, исполняющего роль терапевта, находяящегося на границе контакта в большей степени чевствами и ощущениями, чем рациональными категориями. Более того, терапевт задает вопрос, «как я влияю на переживания клиента в даный момент?» Например, клиент рассказывает терапевту сон о непреодолимой преграде, который приснился накануне сесии. Терапевт интересуется, каким образом он сам является для клиента непреодолимой преградой в предыдущей сессии?

Это не имеет отношения к трансферентной логике проекций, но к динамке изменений фигуры/фона.Я как терапевт спрашиваю себя, почему клиент из всего многообразия возможных стимулов  фона моего присутствия он выбирает именно эти стимулы, а не другие. По моей гипотезе, эти особые стимулы привязаны к потребности в общении, которую клиент заинтересован разрешить. «Проекция» (или лучше говорить о восприятии) клиента всегда захватывает терапевта, чьи личностные характеристики являются важнейшими аспектами для со-творения отношений.

Вот пример. Клиент говорит: вам на меня наплевать, Никогда больше не буду от вас зависеть» терапевту, который не ответил на его настойчивые звонки накануне вечером. В фоне терапевта все еще содержится утовольствие от близкого контакта во время последней сессии с этим клиентом, который наконец смог пережить тепло в отношениях. Эта ситуация ( часто возникающая вработе с клиентами, у которых диагносцируют пограничные нарушения личности) вызывает гнев у терапевта: он чувствует, что им манипулируют посредством ожиданий клиента, что его выслушают по телефону поздно вечером, и от фрустрации,так как кажется, что клиент и не собирается усваивать или ассимилировать позитивный опыт предыдущей сессии. Вместо того, чтобы доверять исключительно гневу, который эта провокация вызыает в терапевте, терпет, следуя старой гуманистической ментальности, которая требует доверять чувствам терапевта (восстающим в свою очередь  против предписанной психоанализом нейтральности), сегодня гештальт-терапевт задает себе вопрос о поле или ситуации. Например, «из какого фона возникли именно эти слова?) Конечно, на прошлой сессии клиент все время проявлял сильное стремление к близости и страх, что перживание такой близости и тепла непременно закончится разрывом и холодностью, и таким образом, поведение оказалось в противоречии со спонтанно появившейся потребностью. Гештальт терапевт верит в интенциональность контакта, что позволяет ему распознавать в словах клиента запрос на контакт, а не потребность в сепарации. Хорошим переводом слов клиента будет тогда «Почему ты не отвечал на телефон прошлой ночью? Я думал, что ты дан мне для того, чтобы  я мог на тебя положиться. Ты где был прошлой ночью? Ты такой же как все, боюсь, я не смогу тебе доверять. Встретившись с актуальными словами клиента, терапевт может тогда ответить: я тронут достоинством, с которым  ты это говоришь. Восприняв эти слова как обвинение, и елая таким образом дерапевтический выбор «воспитывать» клиента, как человек, который устанавливает правила в отношениях, (не звонить поздно вечером, не проводить терапию за рамками договоренностей и тд) приводит к тому, что терапев не может ухватить потребность клиента в отношениях, буквально, потребность подтвердить свое право приближаться и отступать, чтобы защищать себя в отношениях.

 

Отношения и цель психотерапии.

Цель терапии в том, чтобы клиен восстановил спонтанность в контактировании со средой. Согласно гештальт-терапии, терапия обращается не к рациональным убеждениям и контролю за нарушениями, а занимается процессуальными и эстетическими аспектами. Лечение состоит в помощи клиенту жить полной жизнью, уважать его собственные способности регулировать отношения, и не только на вербальном уровне, но прежде всего на уровне спонтанной активности телесных структур управляющих жизнью. Спонтанность — это искусство интегрировать способность произвольно выбирать (эго-функция) по двум основанным на опыте основаниям: приобретенной телесной уверенностью (функция ид) и социальным — или отношенческим — определением Я (функция персоналити). Мы очень далеки от понимания спонтанности которая смешивается с импульсивностью (что типично для Фрейдистской антропологии), напротив, она противопопложна импульссивности, так как в ней заложена способность «видеть» другого.  И мы столь же далеки от идеи Руссо о детской спонтанности, — это противоположно искусству, которому обучаются годами, чтобы интегрировать весь опыт, в том числе и болезненный, своим неповторимым персональным гармоничным образом, которым человек присутствует в своих ощущениях, которые являются физиологическими средствами, посредством которых мы вступаем в отношения.

Пример детской способности быть спонтанным в контакте может прояснить на практике, что мы имеем в виду под восстановлением спонтанности.  Знание младенца о том, как надо сосать, являются общей способностью, функцией. Эта способность сосать, так же как позднее кусать или сидеть и тд) позволяет младенцу вступать в контакт с миром, что порождает его спонтанность или потерю спонтанности.   На самом деле, если ребенку почему-либо запрещено сосать, то есть спонтанно реализовывать присущую ему функцию, он должен компенсировать это, делая что-то еще, для того чтобы вступить в контакт и справиться с недостатком спонтанности  потребности, которая породила акт сосания.  Конечно, тот факт, что младенец сосет молоко плохого качества, влияет на его переживания. Но гештальт-терапевты не занимаются оцениванием, хорошо илиплохо молоко, но пониманием того, как организм ребенка реагирует на низкое качество молока, буквально, какую спонтанность он теряет. Это позволяет на сфокусироваться на том, как можно поддержать организм, чтобы он восстановил утраченную функцию сосания с определенной спонтанностью. Ребенку помогает восстановить спонтанность сосания не знание о том, что молоко было плохого качества,  но опыт возможности снова сосать молоко другого качества, повторное открытие его функциональной спонтанности сосать с новым творческим приспособлением, новая оганизация опыта в поле организм-среда.  (Спаньоло Лобб, 2001)

Таким образом, в ходе процесса гештальт-терапии меняется восприятие человеком восприятия границы контакта между терапевтом и клиентом. Эти изменения затрагива.т не только клиента, но и терапевта, по сути это со-творение новой границы контакта, нового опыта, направленного в будущее, не повторяющего автоматически прошлый опыт.

Крайняя цель терапевтических отношений – чтобы клиент начал интересоваться жизнью, получает разрешение быть творческим в социальной группе, которой он принадлежит (Спаньоло Лобб, 2003). Это применимо не только к индивидуальным рамкам, но и к паре, в которой партнеры чувствуют себя  «как дома» друг с другом, и таким образом чувствуют себя принятыми в своих попытках достичь другого, члена семьи или группы. Реальность состоит в том, что каждый человек чувствует себя уникальным и в тоже время является составляющей частью группы,  он чувствует, что группа признает его и позволяет сделать свой  творческий вклад в группу.

 

 Развитие терапевтических отношений: гештальт практика.

Конечно, у меня нет задачи обобщить гештальт-практику в несколькх словах. Для более полного изучения см Польстеры (1986), Йонтеф (1993), Спаньоло Лобб (1990, 2003). Здесь я только скажу о том, что для многих является символом гештальт работы.

Этот подход в первую очередь имеет дело с процессом, а не с содержанием. Это позволяет, с одной стороны, сосредоточится на этапах, с другой, идентифицировать отрезки времени, которые мы можем назвать эпизодами контакта. Каждый эпизод включает в себя «до», «во время» и «потом». Феноменология встречи развертывается по фазам преконтакта,  контакта/ориентации, кокнтакта/манипулирования, полного контакта и постконтакта (ПХГ, 1951). В течение этих фаз селф клиента и селф терапевта мобилизованы на границу контакта,  работая на достижение и интеграцию новизны. Остановка в отношениях, который переживается как остановка спонтанности в установлении контакта с  терапевтом,  может быть разрешена, благодаря поддержке терапевта в правильный момент времени, когда есть основание для полного контакта, когда осознавание клиента может обеспечить подходящую поддержку для переживания новым спонтанным способом границу контакта с терапевтом,  на которого клиент возлагает возможность восстановления глубокого переживания отношений.  Осознавание терапевта может поддерживать энергию, и возбуждение клиента направляется на удовлетворение потребности в полном контакте  с ним.

Базовый процесс построения эпизодов контакта может быть применен – подобно фракталу – как к терапевтическим сессиям, так и к отношениям в целом.  В терапевтических отношениях  совместное присутствие терапевта и клиента  поле, в котором могут происходить изменения:  поддерживая развития селф на границе контакта,  для того, чтобы добиться спонтанной, а не тревожной реализации интенциональности контакта, соответствующей запросу клиента на терапию.

Способность терапевта создавать контекст,  в котором клиент может развивать  свою интегрированность благодаря «танцу» между терапевтом и клиентом. Это не использование техники, которую специалист применяет для человека, обратившегося за помощью,  но со-творение границы контакта, в котором основная роль принадлежит личностным ценностям,  персональным способам  обращения с жизнью. Есть два человека, которые вместе находят возможность завершить прерванные интенции. В этом танце, терапевт, со всеми своими  знаниями и человеческими качествами, и пациент,  со всей своей болью и желанием вылечиться, создают чувство безопасности пространства и  другого, для того чтобы восстановить основание, на котором сохраняется проживание отношений, и затем позволить перейти к близости.

 

Направления развития терапевтических отношений в гештальт-терапии.

Наша культура стремительно развивается и наши клиенты тоже быстро меняются, они отличаются от тех, кто приходил на терапию 10 лет назад. Нарцистическое общество (Лэш, 1978) открывает путь к технологическому обществу (Галимберти 1999), которое сейчас становится тем, что называют «размытым обществом» (Бауман, 2000). Социальне чувства стновятся все более размытыми, они могут принимать множество различных форм и в то же время не иметь никакой определенной структуры.  Например, дети могут быть спокойными в школе, они должны все время двигаться ( иногда их огромные тела смотрятся как подвижные горы). Они не способны концентрироваться и дышать, у дыхания нет содержания,  нет переживания что внутри тела находятся чувства. Функия, которую еще несколько десятилетий назад выполняло чтение молитвы в начале дня, может сегодня выполняться за счет сосредоточения на телесных ощущениях, на дыхании и эмоциях.  Это базовое переживание помогает детям оставаться в классе с лучшем удержанием чувства себя.
Клиенты сегодня тоже «текучи»: они страдают от нарушений, вязанных с потерей основания, опоры на прошлый опыт (панические атаки, посттравматические нарушения, нарушения питания, серьезные психопатии).

Их переживания характеризуются недостатком поддержки в отношениях и как результат – недостаток самоподдержки. Если несколько десятилетий назад агрессивность связывалась с самоутверждением индивида, а потом рассматривалась, как функция независимости от авторитетных фигур, то сейчас агрессивность – это часть все той же размытости отношений, быстро мутирующих систем. В момент агрессивности человек может сделать все что угодно, может даже убить.

В нашем обществе отсутствует преконтакт: находится  в отношениях, которые начинаются со сдерживания хаоса. Отсутствует получение гарантированной безопасности, которая является основой для наших переживаний,  необходимым условием для получения опыта.  Без чувства надежности, устойчивости основания  не может образоваться фигура. Терапевтические отношения должны быть в состоянии удерживать хаос,  которые присутствует в начале любого переживания, любого опыта, и должны основываться, как показал Стерн (2000), в имплицитных рациональных знаниях, в процессуальных и эстетических аспектах, способности создавать фон для гарантированной стабильности и безопасности,   на котором может появиться фигура, энергично и определенно, с тем  смыслом, который характеризуется гармонией  противоположностей в динамике фигуры и фона.

Терапевтические отношения

Любые отношения начинаются только в том случае, когда возникает некоторое различие. Это различие между человеком и тем, что рядом. Существует форма отношений, присущая младенцу, – когда важно к чему-то прицепиться и, в дальнейшем, это потреблять. В этом случае, отношений как таковых ещё не существует, существует только способ получения для себя чего-нибудь. Для младенца – это питание, для взрослого человека – какое-то тепло, поддержка. В этот момент восприятия кого-то другого, отличного от меня, ещё нет. Основной зоной контакта оказывается рот. При таком модусе отношений возможны только два состояния: состояние некоторого потребления-удовлетворения («я получаю что-то, я живу, я действую») или растерянности и ужаса («потерял, нету, кошмар, сейчас пропаду»). И в том и в другом состоянии ещё невозможно определить, кто это – другой. Так, в состоянии ужаса невозможно определить его источник – есть только некоторое состояние «ах-ах-ах, я пропадаю», когда никого не вижу, не слышу, не чувствую и себя тоже теряю – «сейчас всё, погибну, исчезну, растворюсь, развалюсь на кусочки». И это тоже модус отношений, который, тем не менее, сам человек не переживает как отношения, потому что здесь не присутствует другой, к которому обращена активность, чувства. Для младенца этот способ характерен в первые семь месяцев, а взрослый может попасть в такое состояние в любой момент, когда переживает какую-то катастрофу или оказывается в труднопереносимой для него зоне. Что важно для человека, если он оказался в этом, и у него ещё сохраняются остатки разума? Можно себе сказать: «Посмотри, а может кто-то есть, к кому можно обратиться». Терапевту, если человек находится в таком состоянии, в таком ужасе, нечего надеяться, что клиент его увидит, обратится, и что какой-то текст, который клиент говорит, имеет какое-то отношение к нему. И задача терапевта – любым способом оказаться видимым, заметным.

Для того, чтобы что-то получить младенческим способом, не нужно особого времени. В действительности необходимо только одно мгновенное усилие. А для того, чтобы получить что-то более взрослым способом, необходимо время. Это очень важный момент. Для того, например, чтобы получить какую-то информацию, нужно сформулировать вопрос, задать его, подождать, пока собеседник поймёт, что у него спрашивают, пока он сможет чего-то такое сделать. Необходимо какое-то время даже для самой простой потребности.
Если же речь идёт о более сложной потребности, оказывается, что нужно уже очень много времени для того, чтобы человек понял, как он должен к тебе относиться, сколько он должен к тебе выказывать уважения, как он должен тебя слушаться и так далее. И на протяжении всего этого времени приходится как-то удерживать объект в своём сознании – помнить, сохранять какой-то образ. И это та работа, которой ребёнок учится после семи месяцев. В это время основная зона контакта со рта перемещается на руку. То есть основной способ кого-то удерживать вначале – это рука. Взять и не отпускать. Или хотя бы знать, что можно схватить и держать при себе. В отношениях появляется составляющая манипулирования, управления рукой. Второй важный момент – это то, что рукой можно и удержать и отпустить, не впадая при этом в ужас, потому что сохраняется зрительная часть, а потом прибавляется ещё и память. Таким образом, приобретение этого периода состоит в том, что в отношениях человек может и удержать и отпустить. И при этом не забыть, не потерять из виду, не разрушить само отношение к другому человеку. Таким образом, ребёнок где-то к двум годам обучается, что взрослый (мама, папа, бабушка или ещё кто-то) остаётся в поле жизни, несмотря на то, что я его в данный момент не вижу. И это очень большая работа, работа сохранения отношений, несмотря на реальное отсутствие человека в качестве некоторого объекта использования.

Из чего складываются эти отношения? С одной стороны, из некоторых незавершённых действий, а с другой – из тех чувств и потребностей, которые присутствуют. Что такое феномен незавершённого действия? Когда возникает потребность, желание что-то сделать, но нет возможности её реализовать, то сохраняется напряжение, и это желание или потребность остаются и затем воспроизводятся. Например, не удалось укусить ближнего, долго про него потом помнишь, какой он вредный, при встрече – узнаёшь, «ага, вот идёт этот вредный человек», легко распознаёшь других вредных людей, похожих на него, и строишь с ними те отношения, которые помогут укусить кого-нибудь другого. Это также может быть некоторое приятное действие. Не удалось кому-то помочь. Не удалось помочь ссорившимся родителям, чтобы они друг друга не обижали, чтобы они были добрые, любили друг друга и не говорили друг другу гадостей. Никак не удалось помочь, не слышали они тебя. Зато потом всех миришь, распознаёшь конфликты, реагируешь на них очень сильно, идёшь в психотерапевты, миришь и уговариваешь всех жить мирно и дружелюбно.

Итак, с одной стороны, отношения складываются из незавершённых действий. Причём, они могут не завершаться потому, что человек действительно не в состоянии что-то сделать в какой-то конкретный момент, или это определённые отношения, которые, в принципе, не подлежат завершению. Например, отношения любви не могут быть завершены, потому что невозможно получить столько любви, сколько тебе нужно, чтобы насытиться на всю свою жизнь. Это те отношения, которые нужны постоянно, так же, как отношения уважения, признания. Невозможно получить признание в один момент, и никогда больше его не хотеть. Это ненасыщаемые отношения, которые должны возникать снова и снова.
Таким образом, энергию для отношений дают незавершённые действия и те потребности и чувства, которые возникают. Когда человек переживает какие-то отношения, приятные или неприятные, для него важно просто понимать, что с ним происходит. Терапевт здесь должен уметь ориентироваться в том, какую роль те или иные переживания играют в выстраивании контакта и построении отношений. Например, интерес или любопытство – это то, что даёт энергию для установления отношений. То есть, если у клиента или у терапевта есть какое-то любопытство, интерес, то это будет то переживание, которое поддерживает отношения.

Рассмотрим такое непростое переживание, как злость или ненависть. Вроде бы, это то, что, принято считать, разрушает отношения. На самом же деле, это тоже переживание, которое удерживает отношения. Это такой парадоксальный момент. В обычной жизни, если я на кого-то злюсь, это, скорее всего, воспринимается, как то, что я хочу разрушить наши отношения, хочу поссориться. А с точки зрения контакта, это то чувство, которое удерживает отношения. Потому что злость означает, что мне что-то от этого человека нужно. У меня есть какая-то потребность, которую я долго не могу удовлетворить, и поэтому мне необходимо много злости, чтобы до него добраться, и что-то из него такое вытрясти. Для нормального человека, не психотерапевта, если на него злятся, это примерно то же самое, что «пошёл к чёрту», «видеть тебя не хочу», «уйду я отсюда, нехорошие вы люди, не буду с вами дела иметь». То есть это, скорее, то, что разрушает отношения, откуда хочется уйти.

Психотерапевту же приходится в этой ситуации переставать быть простым, нормальным человеком, а понимать: «ага, злится клиент, значит что-то от меня хочет, сказать только никак не может, кулаками стучит, уже на меня бросается, а как бы вот помочь ему сформулировать, чего же он от меня такое хочет». То же самое относится к таким чувствам, как зависть, обида, ревность, ненависть, презрение, отвращение. И это те вещи, которые в жизни, скорее, разрушают отношения, потому что вряд ли кому-то хочется на себе их выносить. Поэтому одна из сложных сторон работы терапевта – это удержаться в негативных отношениях для того, чтобы можно было прояснить какие-то важные для клиента переживания и отношения.

Существуют переживания, которые имеют отношение, скорее, к завершению контакта. Например, печаль или тоска. Это неконтактные чувства, предназначенные не для того, чтобы получить что-то от другого, а связанные с отступлением. Когда контакт уже произошёл, то, что возможно, человек получил, и одновременно чего-то ещё не получил. Так как в любом контакте невозможно получить всё. Всегда чего-то не происходит. Всегда встреча с реальностью оказывается немножко грустной. Потому что что-то я для себя могу взять, увидеть, а чего-то, что мне важно и хочется – не могу. Потому что невозможно всегда получить всё. Поэтому, если это «что-то» было очень важным, тогда человек переживает некоторую тоску.

Если же это что-то переносимое, то тогда это работа печали. Работа отступления, восстановления себя, признания некоторой реальности. И здесь задача самого человека, когда он с этим сталкивается, дать себе время это пережить. Потому что такая грусть, печаль, – это возвращение к собственной реальности, к своим ограничениям, границам. А задача терапевта – тоже сдержать себя, не броситься немедленно переделывать, перестраивать, а дать возможность этому произойти. Тут важно, скорее, сопровождение, присутствие. Таким образом, не из каждого чувства нужно выдёргивать человека на контакт. «А чего ты хочешь от меня?» – если я грущу, то я от тебя ничего не хочу. Я уже понимаю, что я сейчас этого не получил. И это тоже очень важный момент отношений. Потому что печаль, в отличие от ярости, позволяет принять некоторый опыт. Ярость – это то неконтактное чувство, которое разрушает опыт: «Я не принимаю то, что мир так устроен, что ты не можешь меня понять и отвезти на Гавайи. И поэтому я готов это всё уничтожить». А печаль – это, скорее, принятие некоторой реальности, что мир такой, какой он есть. И это, действительно, важный опыт.

Как любая незавершённая ситуация, отношения несут в себе сильный момент напряжения и дикомфорта. Поэтому люди обычно не любят находиться в отношениях. Приходится постоянно ощущать некоторую неудовлетворённость, некоторое напряжение в душе и теле. Нельзя спокойно расслабиться, где-то в глубине души думаешь: «А там ещё кто-то есть, ему что-то надо сказать, что-то сделать». То есть отношения – вещь очень утомительная. И это одна из причин, по которым люди стараются избегать отношений, или, хотя бы, как можно меньше их осознавать. И не брать на себя ответственность за то, что они в них «влипают». Во-вторых, если есть отношения, то всегда есть возможность в них испытать что-то приятное, и достаточно много шансов испытать неприятное. Например, если было хорошо, то это «хорошо» закончится. Если было плохо, то неизвестно, когда оно закончится. Третья причина, по которой люди стараются избегать отношений или не доводить их до конца, – это то, что в отношениях ты всегда узнаёшь какую-то правду о себе. И это тоже не очень приятно.

Потому что, если установятся отношения, не пробежишь мимо них, что-то обязательно ведь скажут про тебя, или как-то с тобой будут обращаться, так что ты поймёшь: «ага, это про меня». Кроме того, всегда есть риск «нарваться» на какие-то старые неудачи. Поскольку отношения имеют обыкновение воспроизводиться по механизму незавершённых действий, то всегда есть возможность оказаться в старой ловушке. «Меня всегда обижают, меня всегда используют, опять мною командуют, никто меня не слушается». То есть, вступая в новые отношения, человек всегда опасается, осознанно или неосознанно, оказаться в ловушке старых отношений. И терапевту важно понимать, что клиент будет делать всё на свете, чтобы, с одной стороны, удержать терапевта, а, с другой, избежать каких-то с ним отношений. С одной стороны, воспроизводить их, те, которые у него обычно бывают, обращаясь с ним, например, как со своим «любимым злодеем» или, наоборот, «любимым волшебником», как с тем, кого он привык в жизни рядом с собой иметь.

А с другой стороны, будут возникать сопротивления, потому что есть страх: «а если всё-таки меня поймут, и всё-таки будет хорошо, то всё равно это кончится, и не удастся носить его всегда с собой в кармане». Или страх, что будет разочарование, и опять ничего не произойдёт, и опять будет всё плохо. Или произойдёт, а я что-то такое про себя узнаю, что мне совсем и не хочется узнавать. Во всех других ситуациях, пока я сам с собой, я могу себе наговорить всё, что угодно. Но если я вступаю в отношения с другим человеком, который, на самом деле, свободен и независим, даже если это ребёнок (у него всё равно есть своя точка зрения, свой опыт), я рискую узнать что-то про себя, какую-то ту правду, которую, с одной стороны, очень важно знать, а, с другой, очень не хочется.

Отношения в терапии являются необходимым условием, благодаря которому человек может получить какой-то опыт, что-то увидеть и понять про себя. Но терапевту очень важно суметь обойти сопротивления и ловушки, с помощью которых человек старается в эти отношения не попасть: обесценить («это вообще не важный человек, я не буду про него помнить, не так важно, то, что здесь происходит»), очень сильно всё проконтролировать и т.д.

Основа поля. На заднем плане понятия.

Перевод с французского Софьи Хломовой
под ред Н. Кедровой
 Основа поля
На заднем плане понятия
 Жан-Мари РОБИН

« Le fond du champ
En arrière-plan du concept »
Paru in Cahiers de Gestalt-Thérapie
L’exprimerie, n°22, Mars 2008

 

Говоря о поле, Перлз и Гудман уточняют, что говорят о поле организм/среда. Таким образом, они обращают наше внимание на имплицитные смыслы этого выражения. Мое намерение состоит в том, чтобы попытаться разобраться в этих смыслах, не развивая или вырабатывая новые направления.

Любое поле — это поле чего-то. В данном случае — поле некоторого организма и его среды. Невозможно оперировать понятием «поле» без некоторого уточнения: поле кого или чего. Всегда имеется организующий принцип: поле зрения глаза, поле сознания какого-то сознания, поле психологии, поле битвы, и т. д.

Употребление термина «организм», а не «личность» или «субъект» подразумевает наличие тела определяющего это поля. Среда имеет смысл только при наличии тела и продолжающегося контакта с ним.

Выражение «поле организм / среда» не то же самое, что «поле я / мир», то есть в этом выражение все не сводится к я. Тогда мы можем говорить о поле человека или клиента (организма) и его среды.  Можно сказать, что это парадокс, но это всего лишь сложность, свойственная наукам о человеке. Эдгар Морен сформулировал это так: являемся частью и не являемся частью. Чтобы разглядеть себя в природе, указывает он, надо «от этого отдалиться». Быть действующим лицом И наблюдателем. Я могу представить, что есть другой организм и у него есть среда; но в моем опыте он есть и может быть только средой, частью моей среды. В этой точке синтез конструктивистской и объективистской позиций невозможен; Они должны быть связаны в диалектическом напряжении, через обращение то к одной, то к другой позиции.

Определяя «поле организм / среда», мы подчеркиваем, что существует связь между некоторым организмом и его средой, обозначаемая наклонной линией (слешем). Место  опыта между двумя полюсами поля называется «граница-контакт». Это место движений дифференциации и интеграции, процессов, формирующих поле, одновременно объединяя его в совокупность и очерчивая его границы. Именно эти операции Гештальт-терапия подразумевает под термином «контакт», фундаментальным понятием нашего подхода.

 1. Поле или поле чего-то…

Введение понятия поля в гуманитарные науки в общем, и в психологию в особенности, произошло благодаря гештальт-психологам (Келер, Коффка, Вертеймер). Они его заимствовали из физики, чтобы подчеркнуть, что перцепты (единицы восприятия), чтобы быть понятыми, должны были быть соотнесены с более широким полем восприятия. Перцепты имеют смысл только в своей взаимосвязи, поле восприятия должно рассматриваться, как целое.Позже, Левин, один из их коллег из Института Психологии, расширит это понятие в области социальной психологии. Он определит поле «как совокупность сосуществующих фактов, распознаваемых как взаимно зависимые». Отсюда вытекает, открывшееся в последующих полемиках, утверждение Левина, согласно которому поведение может быть определено как функция, которая зависит одновременно от личности и от среды, при этом среда — функция личности, а личность — функция среды. Утверждения, ставшие очевидностью для сегодняшней Гештальт-терапии.

Левин описывает поле с помощью нескольких принципов. Малколм Парлетт выделил пять из этих принципов, я приглашаю читателя внимательно пересмотреть их. Так же я упомяну здесь некоторые дополнительные измерения:Для Левина понятие поля равняется «жизненному пространству», которое проживается феноменологически конкретным субъектом. Это жизненное пространство, вопреки и одновременно вместе со всей этой двусмысленности, введенной идеей пространства, является для Левина фундаментально эмоциональным; таким образом, все, производимое в жизненном пространстве, оценивается, как желаемое или не желаемое. Поле конструируется валентностями, присущими существам и объектам: валентность — сила, которая притягивает или отталкивает. Левин локализовал валентность «в голове» рассматриваемого субъекта в большей степени, чем собственно в среде или во взаимодействии между организмом и средой. Таким образом, оказывается желаемым и обладает некоторой валентностью не сам человек, а желание, например, сексуальное, субъекта к этому человеку. Тут обнаруживается оппозиция между концепцией ОНО во фрейдовской модели импульса и гудмановской концепцией, определяющей его, как «оно ситуации». Поэтому, для развития понятия «оно ситуации», я опираюсь на Гибсона, последователя Левина; Гибсон уточнил подход валентности, добавив к нему понятие доступности, то есть желательности, наличности, подручности элементов среды.

По Левину, организм (человек или животное) располагает свободой движения внутри своего поля. Снова мы обнаруживаем здесь обозначенную выше двусмысленность, которая неизбежно ведет к накладкам и путанице между двумя типами пространства: феноменологическим и физическим. Впрочем, как неоднократно отмечали дальнейшие комментаторы, сама жизнь, а не Левин, совмещает наш опыт пространства с нашим опытом поля.

Так как поле состоит из организма (постоянно в движении) и среды (воспринимаемой также динамично), поле осуществляется процессом постоянного изменения. Это изменение — движения, которые организм воспринимает, как изменение среды и эволюцию ситуации. Поведение тогда должно пониматься не как прямой продукт прошлого, а как часть совокупности текущей ситуации (принцип современности).

Поле состоит из того, что существенно для субъекта в данный момент: «То, что реально, и то, что имеет последствия», как писал Левин. Он прекрасно понимал, что субъекты не всегда знают все факторы, затрагивающие их опыт и оказавшиеся существенными, поэтому Левин был вынужден допустить, что поле (субъективное, «в голове» рассматриваемого субъекта) может включать элементы, полностью находящиеся вне человека. В качестве иллюстрации, я могу привести в пример асбест, влияние которого на «жизненное пространство» многочисленных людей долгое время оставалось неизвестным и игнорируемым. Но, тем не менее, это являлось частью их поля. Существуют и гипотезы того же типа по поводу радио и телефонных волн, которые пронизывают нас постоянно в связи с увеличением числа передатчиков и приемников вокруг. Ограничивается ли поле субъекта его полем сознания или его можно расширить до поля опыта, или, подобно ленте Мёбиуса, не существует разделения между сознательным и несознательным опытом?

Исходя из этого обзора подхода Левина к полю, я заключаю, что поле всегда имеет принадлежность (поле чего-то, кого-то). Но говоря «поле кого-то», мы не имеем ввиду, что его поле является только его полем сознания. И так же, как специалист может обнаружить присутствие асбеста в жизни ничего не подозревающего субъекта, терапевт может идентифицировать в поле субъекта присутствие элементов или факторов, влияющих на поведение, хотя субъект этого не осознает. Я так же хочу заметить, что некоторые формулировки Левина (поле = пространство, например) могут побудить рассматривать поле единицей, как, если бы оно могло существовать независимо от кого-то, кто его составляет. В этом мое чтение Левина отличается немного от того, что Франк Штемлер (Frank-Matthias Staemmler) нам предлагает в «Вавилонском столпотворении», и еще больше от Жиля Делиля, который говорит об «интроецированных микро-полях» и превращает таким образом поле в единицу. Поле следует мыслить в качестве опыта. Мы не интроецируем опыт, поскольку сама интроекция является модальностью  опыта.Наконец, если поле рассматривается всегда, как «поле кого-то», становится немыслимым рассматривать, что поле одного может быть общим с полем другого. В их поле восприятия или в их поле сознания могут присутствовать общие элементы, но, если мы принимаем определение поля, предложенное Гештальт-психологами, упомянутое выше («любой перцепт имеет смысл только в отношении к другому, а поле восприятия должно быть рассмотрено как целое»), определение Левина, принятое в Гештальт-терапии, эти, так называемые, общие элементы, будучи извлеченными из объединившегося и объединяющегося целого, не были бы достаточными для того, чтобы составить би-персональное поле, а с тем перейти с психологического на социологический уровень в определении самого поля.

 2. Организм

Переход к понятию «организм», столь дорогому Курту Гольдштейну (на которого Гештальт-психология оказала большое влияние задолго до Левина, и чьим помощником некоторое время был Перлз), может показаться нам несколько озадачивающим. Мы могли бы предпочесть ему концепции субъекта, человека, агента, индивида и т.д., которые нам более знакомы. Однако я понимаю употребление этого понятия, как часть намерения обозначить отдельность от ментальной концепции поля («в голове» — выражение Левина) и поместить его в новую позицию. Левин, как мы уже видели, говорит об аффекте. Можем ли мы рассматривать аффект без тела? Он так же говорил о пространстве, внутри которого животное или человек может двигаться. Может ли подвижность рассматриваться без тела? Структурирование поля, или, иначе говоря, конструирование отношения фигура/фон, или контакт, всегда связан с движением, даже, если только для ориентации взгляда или концентрации слуха.Мы обнаруживаем похожие идеи у Мерло-Понти, который, в соответствии со своей концепцией тела, настаивает на связи, которую тело поддерживает с миром (особенно посредством перцептивного акта и подвижности) и за счет которой появляется смысл.

Тело в центре любого опыта, альфа и омега. После того, как понятие «оно ситуации» вышло из тени, эта идея распространилась среди гештальт-терапевтов. На мой взгляд она, то есть идея, имеет противоположное значение: «оно ситуации» становится «оно общим», но не зависящим ни от одного, ни от другого. Конечно в «оно ситуации» существует недифференцированное.

Недифференцированное совсем не означает ‘общее’, так как не может иметь общего поля. Понятие «оно ситуации», как я его понимаю (впрочем, оно настолько противоречит парадигме нашего культурного контекста, что непонимание тут естественно) устанавливает, что происхождение желаний, импульсов, аппетита, направлений ощущений следует искать в ситуации «здесь-и-сейчас», а не «в самой глубине человека», как его локализовали Гроддек и Фрейд с их гипотезой «резервуара импульсов». Таким образом, эта делокализация идет в паре с принципом современности, упомянутым выше. Но эти желания, импульсы, аппетиты… могут существовать только, если они переживаются телесно под видом ощущений, которые, понемногу, становятся направлением ощущений.

Другая общая ошибка — смешение тела и оно, даже эмоции и оно. Тело, разумеется, находится в основе любого опыта, и, особенно, «тело желающее» в любом формировании гештальта. Фрейд употреблял выражение «королевская дорога» для описание сна, как доступа к бессознательному, и я охотно употребляю это выражение, говоря, что тело — «королевская дорога» к оно. Дорога, которая ведет к Риму, не является Римом, путь доступа не является “оно”, и, во всяком случае, «оно» всегда ускользнет, так как оно может быть распознанным только в одной из созданных форм, а особенно функцией персоналити в self и в контакте со средой.Как это ни парадоксально, то, что мы рассматриваем нашу практику с позиции поля, это вынуждает нас еще внимательнее относиться к телу, в особенности телесным ощущениям (проприецепциям), восприятию и двигательной активности. Так же, подход к телесным составляющим опыта будет связан с принципом современности, то есть телесный опыт рассматривается как  продукт ситуации И производитель ситуации.

Здесь весь смысл содержится в том внимании, которое гештальт-терапевт время от времени уделяет переживаниям клиента.Действительно, телесное переживание является точкой отсчета прожитого опыта (даже, если оно случается в ситуации), оно становится формой в контакте и посредством контакта, то есть переживанием, чувством, мыслью, изображением, жестом, действием, представлением, вымыслом, созданием и т.д. Я бы охотно использовал выражение Мальро, который говорил о «последовательной деформации». Эта идея развивается  у Мерло –Понти: «Значение появляется, когда данные мира подвергнуты нами  последовательной деформации».Если мы принимаем гипотезу Левина, согласно которой поле — безостановочно изменчивый процесс, переживание не может быть никаким иным как только, безостановочно меняющимся. Однако, установки, системы привычек, застывшие представления, которые субъект может иметь, значительно сокращают возможности конструировать смысл исходя из ощущений. Для человека вновь открывается поле вероятностей и возможность встречи с трансформирующей новизной, благодаря сосредоточению на переживаниях, без преждевременного редактирования, которое функция Персонелити может на них «наложить».

Эту трансформацию Перлз и Гудман назвали переходом физиологического в психологическое.  Некоторые гештальт-терапевты, раскрывая смысл того, что называют «циклом контакта» (и что я бы охотнее назвал последовательностью конструирования-разрушения  гештальта), используют обычно пример голода, переживания голода, которое дает повод к установлению контакта, то есть операциям необходимым чтобы найти удовлетворение и таким образом достигнуть финального контакта и, как результат, сохранения организма. Так мы не слишком отдаляемся  от простого описания рефлекторной дуги  бихевиористов. Таким образом тут оказывается забытой фундаментальная фаза: изменение голода в аппетит, то есть развитие физиологической основы в психологическую фигуру. Таким образом, понятие аппетита отражает психологическую сторону организма, позволяя снова воспринимать его, как целостность, а не ограничивать тем, что Гудман называет «абстракциями», то есть единицами, такими как тело, психическое, среда, отвлеченными от их контекста для методологического изучения, но которые могут существовать только в целом. Эта же иллюстрация могла бы вспомниться по поводу перехода видения к взгляду, как выявил это Мальдини.

 3.    Поле я/мир?

Говорить «поле ‘организм / среда’» — не тоже самое, что говорить «self / мир», признавая, что никакой организм не может быть отделенным от своего контекста. И, значит, важно признавать и учитывать, что любой пациент существует в контексте своей жизни, то есть существует поле, составленное этим пациентом и его средой. Конечно, в этом опыте я не являюсь свидетелем, а могу только ощутить некоторые из модальностей структурирования в момент терапевтической встречи со мной, и, при случае, сделать вывод о некоторых условиях вне нашей ситуации, исходя из его повествования и гипотез переноса, объединяющего процесс.Накладывание рассказов пациента на сеансе на непосредственный опыт, который появляется в теле на сеансе, содержит первостепенный интерес. Конечно, на рассказ можно посмотреть как на содержание, но, как любое содержание, он организован процессом, и этот процесс терапевт может имплицитно рассмотреть как фигуру (а содержание, собственно говоря, как фон) даже, если для пациента содержание останется тем, что делает фигуру. Анализ процессов, осуществляемых в процессе конструирования гештальтов,  происходит методом хождения вперед-назад: анализ последовательностей здесь — теперь предлагает возможное освещение последовательностей где-то — когда-то, так же, как процессы в прошлом или в другом месте позволяют дать смысл некоторым процессам, которые со-создаются на сеансе с терапевтом. Я попробую здесь использовать  терминологию фотографии, в которой есть понятие «глубина поля», обозначающее зону, в которой должны поместиться разные фигуры, чтобы представлять изображение, воспринимаемое глазом как четкое. В объеме настоящего момента оказываются свернутыми прошлые истории и надежды, прошлое и будущее. С одной стороны, и это мы увидим дальше, именно в здесь-и-сейчас может произойти существенная часть терапевтической работы по изменению, а с другой стороны, мне представляется особенно неловкой ситуация, когда терапевт хочет любой ценой подвести пациента к разговорам только о том, что связано с отношениями с терапевтом. Такое непонимание так называемой терапевтической позиции, соотносимой с перспективой поля, указывает так же на путаницу между работой сконцентрированной на контакте и свойственной Гештальт-терапии,  и работой над отношениями, которая не составляет сути нашего подхода (если только эти два понятия совсем не смешиваются!).

4. контакт организм / среда.

Слэш между организмом и средой, очень редко рассматривается как материализованная  единица. Перлз и Гудман приводят кожу в качестве иллюстрации, но большую часть времени, это «место» нематериально: мы его называем «границей-контактом». Промежуток, как любой промежуток, не принадлежит ни одному, ни другому и одновременно принадлежит двум:  организму и среде, без того чтобы один мог пользоваться им как  собственностью.  Говорить «моя» граница-контакт бессысленно, так как граница не является собственностью никого.  Можно было бы говорить «мой опыт на границе-контакт», но я опасаюсь, как бы выражение не было излишним, ведь это характеристика любого опыта. От Гуссерля на уже известно, что существует не «сознание», а только сознание «чего-то». Осознавание чего-то — это процесс, обуславливающий существование осознаваемой вещи И моего сознания. Когда я осознаю существование моих пальцев на клавиатуре, я обнаруживаю, что это все находится и в моем сознании.

Таким же образом, когда мы используем термин «контакт», мы должны были бы систематически добавлять «с чем» и  «посредством чего» мы устанавливаем этот контакт. Существует много модальностей контакта, они не эквивалентны действию, их отображающему: видеть, слушать, касаться, чувствовать, пробовать, вспоминать, думать, представлять, писать, говорить, предвосхищать, мечтать и т. д., это все способы контакта, так же, как проецирование, интроецирование, ретрофлексирование. Я люблю вспоминать фразу из общего введения к книге «Гештальт-терапия»: «Индивид, который смотрит современную картину, может верить,  что он в контакте с картиной, в то время как фактически он в контакте с искусствоведом своей любимой газеты». Эта неопределенность имплицитно содержит несколько существенных компонентов понятия контакт. Контакт — понятие, отличное от понятия «отношения», оказывается необходимо понять, «с чем» контакт, и, таким образом, можно определить разницу модальности: «контакт» с искусствоведом, упомянутым здесь, опосредован мыслью, не-сознательной ссылкой (таким образом не-сознательный контакт?), в то время как «немедленный» контакт (без посредничества) с картиной мог бы быть визуальным и сознательным.

О любом опыте можно думать как об интрапсихическом, в то время как Гештальт-терапия его делокализует в качестве опыта границы-контакта. Это существенно отражается на уровне практики психотерапии. Пациент описывает свою жизнь в терминах виновности, стыда, гнева, ненависти, отказа, отклонения, конфликта и так далее, пережитое, которое для него служит характеристикой его психического, в то время как эти переживания  могут быть рассмотрены напрямую как опыт контакта.  Психическое является только отложившимся последствием  предшествующих контактов и их структурированием. Психотерапия не имеет никакого прямого доступа к психическому, способному оказываться модификатором; именно начиная с опыта, прожитого в контакте, пациент может ассимилировать элементы и, тем самым, трансформировать содержание и организацию своего психического. В этой концепции, гносеология поля имеет существенную значимость, так как она дает возможность рассмотреть человека иначе, чем в изоляции.

Практические заключения:

Что значит практиковать в парадигме поля?То, что Гештальт-терапия рассматривается в парадигме поля, имеет для практики огромные последствия, значительно превосходящие вклад данного исследования.

Если поле не является фиксированной единицей, это, потому, что существует только в качестве сейчас безостановочно изменяющегося, то есть ситуации. Гештальтистская укорененность  в «сейчас» отличается от «настоящего момента», дорогого Даниэлю Стерну: это фокусировка практикующего на ситуации, модальности контактирования, осуществляющиеся процессы, мобилизованные с той и с другой стороны аффекты.  Эта фокусировка позволяет увидеть мельком «оно ситуации», то есть, как желание генерируется в ситуации, вместо того, чтобы высматривать, что диктует источник, зарытый в недрах субъекта.

Гештальт-терапевт опирается, кроме того, на фикцию (репрезентации, которые адресованы ему), понимая ее актуальное контактирование, и с ней контактирует сейчас, понимая представления, которые субъект сконструировал своей историей.

Функция Персоны self предоставляет онтологическую безопасность, подтверждая связь одного контакта с другим в процессе, который должен быть связным и который быстро становится структурой.

Психотерапия, в таком случае, это шанс деконструкции этой безопасности в пользу открытия неизвестного в сейчас, то есть, принимая во внимание параметры теперь «ощущаемые, но не знаемые».

Жан-Мари Робин
Гештальт-терапевт дидактик, учредитель Французского Института Гештальт-терапии, автор шести трудов по Гештальт-терапии, переведенных на многие языки.

Линии времени

Несколько мыслей о понятии регрессии

В научной фантастике нередко возникает тема времени, когда автор в интересах своего повествования должен перенести героя на несколько тысячелетий в прошлое или будущее. Помимо машин для путешествия во времени, которые регулярно бывают не в порядке, один из расхожих литературных топосов состоит в утверждении, что существуют пласты времени, которое течет одновременно по разным линиям. Якобы в одном и том же месте одновременно действуют разные темпоральности, которые никак не сообщаются между собой, что позволяет герою перемещаться из одного времени в другое и менять ход истории, используя в одной темпоральности знания, полученные в другой. Переход из одного времени в другое, остается ключевой проблемой: он обычно совершается посредством «ворот времени»; несколько таких «ворот» рассеяно по поверхности планеты, и их отыскание является фабулой многих фантастических романов. Придя через такие «ворота», завоеватели из других эпох вторгаются в эпоху, о которой говорит рассказчик. Они же открывают перед литературными героями возможность шагнуть в неизвестное, переместившись во время, которое не является их временем.

Так, наряду с линейной концепцией времени, преобладающей в наших мыслительных привычках, появляется некая другая концепция, тоже выдуманная людьми, которая утрерждает одновременное существование разных темпоральностей в одном и том же пространстве. Эти темпоральности не сообщаются между собой, а если это происходит, то только в исключительных обстоятельствах.
Когда лет пятнадцать назад мне захотелось рассказать франкоязычным гештальт-терапевтам о жизни и творчестве Пола Гудмена в связи с гештальт-терапией, я отправился по его следам и переговорил с большим числом людей, хорошо знавших его лично, чтобы собрать их свидетельства . Среди этих людей оказался Ирвин Польстер, который обратил мое внимание на понимание Гудменом проблемы времени. Тем самым он глубоко изменил мой образ мысли, открыв передо мной другие перспективы, нежели та, которой я подспудно придерживался и считал само собой разумеющейся. Он сказал буквально следующее: «Есть много вещей, которым я научился от него [Пола Гудмена] и которые представляют его фигуру в особом свете. Одна из таких вещей касается места детства в жизни человека. Как он обычно говорил, взрослая жизнь — это не то, что сменяет детство, а то, что бывает помимо детства».

Внимательный читатель книги Перлза и Гудмена обнаружит, что такая логика присутствует на ее страницах: логика «в то время как», а не логика «вместо того, чтобы». Т. е., говоря схематично, быть пятидесятилетним не значит перестать быть сорокалетним, двадцатилетним, трехлетним. Это значит, что если вам пятьдесят, то одновременно вам сорок, тридцать, двадцать, десять, пять лет и два года. С такой точки зрения, если мы ведем себя как двухлетние дети, это не надо рассматривать в терминах регрессии, потому что нам два года невзирая на наш возраст. Как в научно-фантастических романах, линии времени наслаиваются друг на друга и действуют одновременно.

Использование термина «регрессия», по мысли психотерапевтов, далеко не избавлено от оценочных суждений. То, что думали об этом Перлз и Гудмен, можно расценить как приглашение к регрессии: «Ощущения детства важны не потому, что они составляют прошлое, которое необходимо преодолеть, а потому что они составляют некоторые из самых удивительных сил взрослой жизни, и речть идет о том, чтобы их заново открыть: непосредственность, воображение, прямота мыслей и действий. То, что надо, как говорил Шахтель, это заново открыть способ, которым ребенок приобретает опыт мира» .

Одна из главных трудностей, с которой сталкивается психотерапевт, связана с необдуманным употреблением понятий, взятым из клинической практики. Парадокс? Сфера клиники строится на основе наблюдений пациентов. Описание и анализ собранных данных по большей части вписываются в «психологию одного лица», то есть в индивидуалистическую перспективу. Дело выглядит так, как если бы собранные таким способом данные могли быть расценены как объект и не зависели бы от «клинициста», который их собирает. Однако в перспективе поля сама терапевтическая встреча и выступает инструментом, который производит ту или иную патологию опыта, и, разумеется, психотерапевт не может отрицать, что его присутствие сказывается на полученных им данных. Кроме того, намерения обеих сторон в терапевтической ситуации не могут быть такими же, как, например, в клиническом обследовании.

Мое убеждение заключается в следующем: если какие-то понятия доказали свою уместность в клиническом или патопсихологическом подходе, это не означает ipso facto их пригодность в психотерапевтической сфере. На самом деле они могут структурировать мысли и чувства терапевта таким образом, что это идет вразрез с идеей психотерапии. Например, в педагогике многие исследования показали, что определение уровня учащихся («диагностика») влияет на отношение преподавателей и, как следствие, на успеваемость, которая тем самым подтверждает первоначальную диагностику. Так что я думаю, что «диагноз» в терминах регрессии (например, когда говорят о «полярностях», «внутренних объектах» и т. д.) противоречит самому принципу терапии.

Что бы мы не имели в виду, простое упоминание термина «регрессия» рождает у нас представления о возвращении в некое предшествующее состояние. Хотя Фрейд на протяжении своего творчества использует это понятие не только для описания «регрессии во времени», но говорит также о «регрессии места», «регрессии формы», а позднее о «либидозной регрессии», сама идея протекания, развития и, стало быть, темпоральности составляет суть данного понятия.

Понятие развития само рождается из представлений, которые являются элементами нашей антропологии и, соответственно, наших теоретических и методологических предпочтений. Как я уже сказал, в теории гешталт-терапии с самого начала была заложена идея, согласно которой развитие — не только последовательность, но и симультанность. Взрослая жизнь прилагается к детству не как его продолжение. Отсюда вытекает тот факт, что в каждый конкретный момент прошлое, настоящее и планы на будущее определяют настоящее и опыт.
Тем не менее отдельные эпизоды терапевтических встреч заставляют терапевта вспомнить понятие регрессии. То, что предстает глазам последнего, кажется, устойчиво напоминает формы функционирования, свойственные ранним стадиям развития. То единственное, что можно воспринять феноменологически, — это устойчивость. «Регрессия» не является опытом, доступным феноменологическому наблюдению, ибо она есть интерпретация, односторонняя реконструкция смысла опыта другого. Вопрос, к которому я подбираюсь, приобретает в логике поля следующий вид: «Если эта устойчивость существует, то что есть такого, о чем я до такой степени не хочу слышать? Что представляет из себя „id ситуации“, что оно не может развернуться? Или я мешаю ей развернуться?» Понятие «повторение» (la repetition) при этом возвращает себе свое этимологическое значение «повторной просьбы» (la nouvelle petition). В такие моменты субъект, кажется, не в состоянии употреблять некоторые формы ориентирования и действия, чтобы развернуть построение гештальта (как сказали бы некоторые: «зрелые формы»), и используют тогда формы, которые представляются ему в данный момент наиболее подходящими.

В «Метапсихологическом дополнении к учению о сновидениях», как уверяет Р. Руссийон, Фрейд предложил модель, которая может служить альтернативой модели регрессии. Как человек, который идет спать, снимает очки, накладные волосы, зубные протезы необходимые ему в жизни, так и терапевт должен открывать перед пациентом возможность «деконструкции защитных структур, которые маскируют его истинное отношение к самому себе и своей истории» . Будучи гештальт-терапевтом, я бы к этому добавил: «… и маскируют возможности контакта с миром вообще и с другим человеком, в частности».

И эта идея снятия мне прямо напоминает идею катарсиса. Действительно, эпизоды, которые квалифицируются в качестве регрессивных, зачастую соединяются в катартическую абреакцию. Абреакция должна создавать что-то вроде дыр в устойчивых переживаниях, выметать вспомогательные конструкции, подобные протезам, открывая тем самым доступ к неоконченным ситуациям и навязчивым идеям и позволяя вернуть им подвижность. Если продолжить мою аналогию с научно-фантастическими романами, на катартическую абреакцию можно взглянуть как на одну из возможных «дверей времени», которая открывают доступ к иным линиям времени.

Фацилитация абреакции — к тому же, одна из составляющих ситуации групповой терапии (через театрализацию аффекта, взаимную поддержку, позволяющую пойти на риск, через — не всегда уместную — деконструкцию «протезов», через редукцию игр переноса). Мы должны изучить заложенное в ней побуждения к регрессии.

Завершая эти вариации на тему, мне приятно спрятаться за некоторые высказывания Даниэля Штерна, который по-новому ставит вопрос о связи клиники и терапии: «Важно напомнить, что оценка клинических теорий на основе прямого наблюдения грудных детей не позволяет сделать никакого заключения относительно их пригодности в качестве терапевтических конструкций» . Или еще: «Классические вопросы… развития не были рассмотрены как происходящие из одной особенной точки или на особенном этапе в ходе развития. Эти вопросы были рассмотрены здесь как линии развития — т. е. этапы, относящиеся ко всей жизни, а не как фазы жизни» .

Размышления над употреблением таких понятий, как регрессия, интересны тем, что они рождают вопросы об эпистемологических основаниях психотерапии. Мне кажется, пришло время отделить регрессию в психотерапевтическом смысле от регрессии клинической и психопатологической, не для того, чтобы ее игнорировать или критиковать, а чтобы ее дифференцировать, лишить ее статуса «прикладной психопатологии» и укоренить ее в ее специфике — ситуации встречи, понятой как первый инструмент развития.

Использование принципов гештальта в работе с семейными парами

Примечания редактора:

В этой главе я рассматриваю вопрос о том, как перспектива отношений человеческой природы и процесс, что мы исследуем в главе 1, который включает в себя как методологический аспект, так и теоретически выведенные этические принципы, может быть применен в работе с семейными парами. Возвращаясь к этому в такой перспективе, мы наблюдаем что людей проще всего можно понять в рамках их стремления к отношениям, и мы приводим аргументы того, что их индивидуальный рост, в конечном счете, поддерживается только благополучием и развитием всего поля. Следовательно, ответом на этот вопрос будет поддержка уникальных источников отношений в семейной паре. Таким образом, выведенные принципы этики отношений приводят нас не к прямому решению насущных проблем, которое ищут для себя пары, и не к тому, чтобы они стали лучше торговаться друг с другом, не к тому, чтобы люди стали «лучше» в самом общем смысле – задачи, которые являются результатом индивидуалистической перспективы. Вместо этого мы обращаемся к более глубоко скрытым задачам, а именно к улучшению взаимопонимания между супругами и использованию перспектив отношений, выведенных здесь – как этичным путем, так и на основе наработанных навыков – совместно с их естественными императивами роста и взаимодействия. Это задача установления эмоциональной безопасности и зарождения права выражать себя, которой даже не разрешается и не дается возможности существовать в индивидуалистической системе.

Использование принципов гештальта в работе с  семейными парами
Роберт Дж. Ли

У меня есть любимая история, которую я часто рассказываю семейным парам, которые приходят ко мне на консультации. В ней метафорически отражается то, чем мы занимаемся в процессе семейной терапии. В отрочестве я учился удить рыбу. Я брал пример со своего старшего кузена, который любил ловить рыбу у берегов Калифорнии. Он был очень авторитетной фигурой для меня в те годы. Бесчисленное число раз, словно заботливый старший брат, он брал меня с собой в путешествия по берегу, пытаясь научить искусству прикорма рыбы. Мне нравилось его общество, нравилось бывать на берегу, слушать грохот волн и пронзительные крики чаек, видеть бескрайние пески, обдуваемые солёным ветром. Но удочка с приманкой, которую он вручал мне в руки и я плохо сочетались друг с другом. Я забрасывал удочку, пытаясь повторить его грациозные движения. Леска плавно двигалась в сторону моря, а я становился импульсивным от волнения. Вскоре, в неожиданном судорожном движении назад леска с катушкой замирала в воздухе и превращалась в скопище спутанных узелков. Кузен, в свойственной ему мягкой манере, говорил, что бесполезно пытаться распутывать такие клубки и постоянно предлагал мне срезать их с катушки. Но было в этой путанице что-то, что интриговало меня. Я так и не стал специалистом по выуживанию рыбы, зато научился разматывать такие узелки. Я обнаружил, что если сильно тянуть леску, то и узелок затягивается сильнее. Но если вместо этого я медленно, мягко и настойчиво буду уделять внимание разным узелкам внутри клубка, то они будут постепенно разматываться, хотя довольно долгое время сложно будет заметить какие-либо изменения. Однако, когда пройдет достаточное количество времени, запутанный клубок неожиданно распадётся. Этот процесс был похож на волшебство.

Я часто переживаю что-то подобное, в работе с семейными парами. Теперь-то я понимаю что неторопливая работа в спокойном темпе по развязыванию узелков в клубке в моём примере подобна помощи семейным парам по постепенному разрешению и переосмыслению паттернов негативного поведения. Этика отношений, рассмотренная в главе 1 и касающаяся наблюдения и понимания в случае наличия у семейной пары стремления к отношениям, а также поддержки здоровья всей системы, будет основным средством работы.
Как уже обсуждалось в первой главе, именно благодаря исследованиям семейных отношений мы знаем, что этические ценности, выведенные нами из гештальт-теории поля, действительно существуют в здоровых системах. В счастливом супружестве, эти ценности представляют собой часть общего фундамента, на котором базируется семейное счастье. Следовательно, основной задачей при работе с парой будет помощь в усвоении этих ценностей. Семейная терапия считается завершенной, когда каждый из супругов начинает интересоваться внутренними переживаниями своего партнера так же, как и своими, когда во время конфликта, в частности, супруги чувствуют, что существует достаточная поддержка для каждого из них и при решении спорных вопросов находят решения, которые работают для обоих. Это и называется бережным отношением к эмоциональной безопасности, которая так необходима для близких отношений и роста внутри пары.

Итак, что же нам следует делать для того чтобы помочь паре усвоить эти ценности? Во-первых, их невозможно навязать извне. Согласно гештальт-теории поля, любые ценности могут стать частью чьей-то картины возможных взаимодействий только через их переживание. Парам необходимо прочувствовать воздействие этих ценностей на свою собственную жизнь. И вот здесь им необходима помощь в выстраивании достаточно безопасного эмоционального пространства. Этот процесс начинается тогда, когда терапевт взаимодействует с тем или иным супругом.  Для того чтобы семейная терапия работала, необходимо, чтобы каждый член пары чувствовал, что терапевт искренне заинтересован в его процессе. Также каждому из партнеров необходимо чувствовать, что терапевт в равной степени заинтересован и в обеспечении поддержки обоих супругов. Таким образом, слушание того, что происходит с каждым из членов пары, в частности, сочувствие каждому из партнёров обеспечивает значительную поддержку каждому из супругов; воплощением же гештальт-этики для терапевта будет уделение внимания и разрешение любых трений между терапевтом и каждым из супругов.

Джин и Джон: Пример слушания, сочувствия и обеспечения достаточной поддержки в начале терапии

В середине первой сессии, Джин, начав говорить, наклонилась вперед к своему мужу Джону, сидевшему на другом конце дивана. Хотя она сидела, наклонившись вперед, а левой рукой, вытянутой в сторону Джона, медленно перебирала ткань дивана, голос у неё был нерешительный, а лицо встревожено. Действительно, она собиралась сказать мужу о том, что не знает, доверяет ли она ему. Джин попросила мужа уйти пять месяцев назад, после того как он рассказал ей о событии, произошедшем за несколько лет до того. С этого момента пара жила раздельно. По мнению Джин, этот рассказ оказался последней каплей. Не смотря на ту любовь, которую они испытывали друг к другу, супружество оказалось полным разочарований, борьбы, крика, отсторонённости, критики и разобщения.

Джон не хотел завершать отношения. Мягким, но требовательным тоном он прервал «это твоя проблема, Джин. Ты не понимаешь себя. Ты не можешь вовремя остановиться и постоянно находишь проблемы там, где их нет».

В этот момент, мне стало ясно что ни у Джин ни у Джона нет достаточной поддержки. Я предположил, что они оба находятся вне точки равновесия, причём Джон в большей степени, чем Джин, поскольку он сильнее старался выбить почву из под ног у Джин, чем она у него. Похоже, что разговор о доверии смущает Джона.
Ещё более значимо то, что, по всей видимости, ни один из них не знает как получить поддержку. В частности, похоже, что Джон пытается получить поддержку, критикуя Джин. Если эта попытка срабатывала и он мог управлять Джин, выводя её из равновесия, значит они находятся в середине семейного круга стыда. Ни семейные циклы стыда, ни личный цикл стыда не позволяли им получать поддержку. Когда каждый из супругов начинает протестовать против переживания стыда, основание для поддержания друг друга в этом состоянии разрушается. Иногда я могу позволить паре продолжить быть в этом цикле для того чтобы заземлить их – позже мы вместе исследуем каким образом взаимодействие поддерживает или не поддерживает каждого из них и какова цена отсутствия поддержки. Но в вышеупомянутом случае оба — и Джон и Джин казались слишком хрупкими для того чтобы позволить им продолжать в таком духе. Так что я вмешался в этот момент на стороне Джона, поскольку именно он казался более уязвимым.

Я сказал, что Джон выглядит несбалансированным и, возможно, нуждается в поддержке, и что, похоже, он не знает как её получить. Я спросил — резонирует ли что-нибудь из моих слов тому, что он сейчас переживает. Мгновение он сидел очень удивлённый. Наконец, сказал: «Да, но словно вы говорите по-гречески. Как это возможно?» Я спросил — хочет ли он совет? Он согласился удивленно и скептически. Тут же я предложил ему сказать Джин, что он чувствует себя в некотором замешательстве и попросить её сказать ему что-нибудь из того, что ей в нём нравится. Он посмотрел ещё более ошеломлённо и сказал, что не может это сделать. Когда я спросил почему, то он ответил, что она не заинтересована в том, чтобы сделать это. Ощущая сочувствие и хрупкость их обоих, я изменил эксперимент, спросив его, хочет ли он, чтобы я спросил её об этом. Нерешительно он сказал, что это было бы хорошо. Когда я спросил её, она улыбнулась и сказала, что ей было бы приятно это сделать. Немного подумав, она сказала: «Мне нравятся твои уши». Он покраснел!

Минуту спустя я спросил, помогло ли ему то, что он услышал от неё что-то, что ей в нём нравится. И он ответил утвердительно. Снова, спустя некоторое время, я спросил его, хочет ли он услышать от Джин продолжение речи, но при этом вслушиваясь в то, что она говорит не в осуждение его, а как указание на то, какая поддержка ей необходима. Я спросил её, может ли она ещё немного рассказать о своих ощущениях от переживания и потребностях, встречающих противление со стороны Джона. Вместе с тем Джин и Джон смогли бы обсудить это взаимодействие. Джин сказала, что ощущала свою незначительность в том, что касалось их взаимоотношений, и что она больше не могла терпеть сюрпризы со стороны Джона. Джон сказал, что он понимает и большую часть своей речи посвятил тому, что кроме произошедшего в прошлом особо-то и не было сюрпризов.

На этом примере показана необходимость прислушиваться к существующим в паре устремлениям, которые обеспечивают достаточную поддержку и, в сущности, искать способы развязывать маленькие узелки, которые им встречаются. Подобно тому, как в моём рассказе – метафоре о рыбной приманке, во всех парах супруги часто забрасывают удочку для того, чтобы начать взаимодействие. Джин делала такие попытки, наклоняясь вперед и двигаясь рукой по направлению к Джону, также поступал и Джон, говоря мягким голосом. По мере того, как все взаимоотношения запутывались, то время от времени, когда они становились напряженными настолько, насколько они стали в этом примере, попытки стать ближе часто заканчивались разочарованиями, болью, стыдом что и приводило к дальнейшей разобщённости.

Та же самая ловушка подстерегает и нас, терапевтов. Сосредотачиваясь на том, что происходит неправильно во взаимодействиях пары, вместо того чтобы привнести осознанность, моделируя и помогая создавать поддержку, необходимую паре, мы можем усугубить ощущения неприятия и стыда, которые уже и так существуют.

Как и в приведённом выше примере, наилучшим способом оказать парам поддержку — это помочь заниженному, замаскированному или незамеченному/не нашедшему сочувствия получить возможность взаимодействия, отмечая признаки его возможного наличия, спрашивая о таких знаках и исследуя вместе с парой — где можно найти отклик на обретенное сочувствие. В то же самое время необходимо отслеживать — достаточен ли уровень безопасности для каждого из супругов и для системы в целом для того чтобы проявить и выразить сочувствие. Не достигнувшее определенной устойчивости, сочувствие не будет проявлено или выражено до тех пор, пока не будет достигнут определенный уровень эмоциональной безопасности. Однако, как и в предыдущем примере, если пара ощущает достаточный уровень поддержки для того чтобы выразить сочувствие, даже если не распознает его из-за того цикла стыда, в котором находится, терапевт часто может облегчить прояснение это чувства и проявление этого чувства, смещая на него свой собственный фокус поддержки и регулируя уровень безопасности (понижая или повышая) эксперимента, если чувствует необходимость.

Путаница во взаимоотношениях пары — это путаница стыда (Ли, 1994а, 1994б, 1996). Путаница, которая означает сложную систему верований, касающихся основных, часто неосознанных, ощущений, которые невозможно принять как свои собственные или которые приносят столько боли и стыда, что цена их принятия становится непомерной. Человек можете переживать это как отсутствие понимания, заботы, интереса со стороны супруга/партнера так, будто партнер думает только о себе, блюдёт только свои интересы, эгоцентричен, не отвечает требованиям, посредственен и так далее. При этом на некотором уровне восприятие «селф», может изменяться от ассоциативной критики «ну какой танец я могу станцевать с таким человеком?» до критики самого себя, неужели я такой глупый, тупой, бестолковый, уродливый, слишком манерный или, наоборот, плохо воспитанный, интересуюсь бессмыслицей, неподходящий, плохой, слабый и так далее. Сочетания таких ощущений «селф»/другого приводят человека к базисному ощущению того, что это не мой мир, я не принадлежу к этому миру – к ощущению изолированности и беспомощности.

При недостаточной поддержке такие ощущения усиливаются, люди становятся осторожными, прячут свои истинные стремления к взаимоотношениям, ощущают их постыдными и начинают использовать такие стратегии как осуждение, контроль, гневливость, замыкание в себе, самоуничижение, уход от взаимодействий, критика характера супруга, сарказм, перфекционизм, зависимости и т. д. Вскоре, процесс явно или неявно трансформируется в соперничество. Существует риск, что в какой-то момент такие стратегии могут запустить подобные ощущения и стратегии поведения в другом партнере. В таком случае уже оба супруга начинают ощущать стыд и отсутствие опоры, а также лишаются способности слышать, видеть или понимать другого, теряют способность к раскрытию (или хотя бы к осознанию) своих истинных стремлений к взаимодействию. Вместо этого супруги, стремящиеся к взаимодействию, маскируются и/или атакуют друг друга или себя. Так действует стыд. Именно это и происходит в парах, не дающих достаточной поддержки друг другу. Отношения в паре трансформируются в такую игру, когда выигрывая, чувствуешь себя проигравшим, а сложившаяся ситуация не позволяет никому из супругов расти и развиваться.
Таким образом, когда люди несбалансированны, у них очень мало возможностей принимать решения, которые привели бы их к желаемым взаимоотношениям. Так в этике взаимоотношений при работе с семейными парами обращается особое внимание на постоянное наблюдение за уровнем поддержки каждого из супругов.

Джин и Джон: Пример недостаточного уровня поддержки

Разрешите мне привести пример того что происходит когда поддержки недостаточно. Этот случай произошёл во время дальнейшей терапии Джин и Джона. В процессе терапии мы сосредоточились на отыскании возможных признаков стремления к взаимодействию, которые обычно скрывались и оставались незамеченными одним из партнеров, тем самым, помогая супругам научиться говорить более открыто о своих переживаниях там, где это возможно, и проверять слышит ли их партнер. После некоторого количества сессий, они начали немного доверять друг другу и даже могли иногда находиться в контакте друг с другом. В это время было необходимо поддерживать как их вербальное, так и невербальное сопротивление слишком резкому отбросу назад. У обоих супругов было сильное стремление вернуться назад и в то же самое время присутствовал сильный страх такого возвращения – хотя последнее опасение принадлежало скорее Джин, а первое – Джону.  На этой стадии они не в состоянии были управлять ситуацией без возвращения в свои циклы стыда, за исключением коротких взаимодействий. Благодаря моей поддержке не торопиться, даже раздумывая вместе о возвращении, они продолжали продвигаться, учась взаимодействовать друг с другом во время терапевтических сессий.

После примерно восьмой встречи, они сделали перерыв на День Благодарения. Джин уехала в Коннектикут для того чтобы встретиться с 21-летней дочерью, а Джон улетел в Миннесоту, для того чтобы побыть со своим братом. Она прекрасно провела время, тогда как он скучал без дочери и поддерживал сложные напряженные отношения со своим братом. Когда я увидел их в следующий раз, то понял, что в супруги опять не поддерживают друг друга, особенно не хватало поддержки Джону. Когда я пригласил их в залу за моим кабинетом, Джон, хотя и посмеиваясь, сделал хитроумное замечание, выражая недовольство Джейн, а затем ещё одно, чуть более безнадежное замечание о текущем событии. Несмотря на то, что я всегда наблюдаю за тем, как люди здороваются в приёмной – эта информация дает мне возможность оценить то, в каком состоянии они находятся — в то утро я не уделил замечаниям Джона достаточно внимания.

В какой-то момент Джон стал с большим волнением, чем обычно слушать Джин. Джин привезла из Коннектикута маленький подарок Джону, как символ своих надежд на воссоединение их как пары. Она отдала ему подарок, говоря о том, что он значит для неё. Джон вежливо, хотя и небрежно принял его. И снова я не уловил — насколько он нуждался в поддержке и сбалансированности. Когда Джин перешла к другой теме, Джон уже с трудом воспринимал то, что она говорит. Почему-то я всё ещё простодушно пребывал на уровне тех достижений, которых они достигли ко Дню Благодарения. И я пытался работать с невнимательностью Джона в этом ключе. И, конечно же, я не услышал настоящие переживания Джона. Причём он был в таком состоянии, что не мог их проявить более явно.

Минут через двадцать после начала сессии Джон неожиданно сильно рассердился. Он резко прервал Джин «это пора заканчивать. Тебе необходимо брать на себя ответственность за то, что ты делаешь. Ты не контролируешь то, как ты ранишь других. Это необходимо прекратить! Я достаточно выслушал! Ты даже не понимаешь, насколько больно ты мне делаешь». С этими словами он схватил её подарок и с негодующим видом бросил его назад высокомерно объясняя при этом что не может ничего принять от человека столь пагубного. В этот момент он был близок к тому, чтобы закричать. Джин встала, сказав что не может принять того что здесь происходит, и вышла из комнаты, прервав сессию. Я обрадовался тому, что она смогла защитить себя при отсутствии поддержки с моей стороны, в которой они так нуждались.

Тут-то я и понял насколько несбалансированным ощущал себя Джон, а также то, что я пропустил это. Минутой позже я собрался и извинился перед Джоном, сочувствуя тому, что ему пришлось переживать все эти чувства одному, ощущая мою недоступность. Казалось, это одновременно удивило и успокоило его. Затем я в деталях выслушал, как трудно было ему общаться с братом и как он скучал без дочери. Я не сделал ничего из того что могло бы задеть Джона, поскольку был уверен что он ощущает себя очень уязвимым. И мне надо было ещё залатать разрыв с Джин, причиной которого была моя невнимательность, хотя не было необходимости что-либо делать для того чтобы защитить её во время этой сессии. Значимым для меня в этот момент была необходимость сделать всё, что я мог для того чтобы восстановить разрыв с Джоном – снова применяя этику поддержки и взаимоотношений, которые были описаны в Главе 1.

В конце сессии я предложил Джону увидеться с ним наедине во время следующей сессии, с согласия Джин. Существуют важные причины, по которым мы не приглашаем одного из супругов на личную терапию, когда работаем с парой. Желание не создавать любимчиков и при этом полностью удерживать в себе напряжение и точку зрения отсутствующего супруга может легко сбить терапевта с толку. Такие соображения в целом сочетаются с этическими принципами внимательного отношения к переживаниям и поддержке обоих супругов. Однако бывают случаи когда поддержку пары лучше осуществлять, прислушиваясь к потребностям одного из супругов, связанным с отношениями внутри пары. В данном же случае, я решил что, пока мне необходимо восстанавливать вред, нанесенный Джин, она будет ощущать, что я понимаю и ценю её усилия. Для пары же было бы хорошо, чтобы я поработал с Джоном, до того как супруги вновь встретятся. Исходя из опыта проделанной работы, я ощущал, что совместная работа будет достаточно сложной, поскольку существует большой риск заклинивания Джин, а это в свою очередь заклинит и Джона.

В этот же день, несколько позже я позвонил Джин и также принёс ей свои извинения объяснив, что в начале сессии были признаки того, что Джону нужна поддержка, и я очень сожалею что, упустил их из виду и не оказал вовремя поддержку ей и Джону. Казалось, что её, также как и Джона, моя речь удивила и помогла немного снять напряжение. Затем я некоторое время слушал её версию событий сессии, в которой Джин сосредоточилась на своём разочаровании и боли причиненной словами Джона и её ощущении себя глупой и онемевшей, и что она теперь может ожидать от Джона всего что угодно. Я несколько раз повторил, что не обратил внимание на то, что каждый из них нуждается в поддержке и не предупредил о том, что такая реакция стыда возможна после их каникул. Казалось, что мои слова успокоили её. В конце разговора я упомянул, что предложил Джону увидеться со мной один на один во время следующей сессии. Она согласилась, сказав, что совсем не готова вернуться к семейной терапии, по крайней мере, на следующей неделе.

Хотя я предпочитаю не делать подобные ошибки, восстановление отношений после их совершения часто помогает клиентам стать более открытыми, возможно потому что помогает им почувствовать, что не только они делают ошибки, а может быть и потому, что они наблюдают за тем, как я забочусь об их чувствах.

Следующую сессию с Джоном я снова начал с извинений в том, что пропустил его переживания и не поддержал его. Казалось, его это тронуло. Он сказал, что позвонил Джин и извинился за своё поведение, что Джин приняла его извинения и пообещала прийти на следующую сессию. Затем мы перешли к обсуждению других вопросов. Мне казалось, что Джону необходимо больше поддержки во время случавшихся время от времени приступов гнева. Я сказал, что мне понятно, что он долгое время провел там, где никто не предлагал ему поддержку. Помятуя о тех эпизодах, в которых он иногда рассказывал о своей родительской семье, я продолжил, говоря что так часто бывает с людьми, которые попадают в окружение в котором они выросли, и в котором были какие-то невзгоды или травмы. Не потому что это были плохие семьи, просто люди, составлявшие их, в особенности родители, переживали значительные трудности, потери или травмы без достаточной поддержки. В результате члены семьи сформировали убеждение, что принятие и поддержка невозможны, и соответственно ведут себя по отношению друг к другу. Печальным же результатом становится то, что члены семьи не могут поделиться своими переживаниями с другими и учатся скрывать их, используя гнев, порицание, отдаление и так далее. Использование подобных стратегий только усиливает чувства изоляции и стыда, испытываемые членами семьи. Я спросил Джона, отзывается ли в нём что-нибудь на ту картинку, которую я описал.

Тогда он более подробно рассказал мне о хаотических переживаниях своей родительской семьи, такие как переживание инцеста и сильных словесных обид в сочетании с сильной религиозностью и так далее. Он рассказал, что члены семьи и по сей день очень злы друг на друга и по большей части не разговаривают друг с другом; когда они всё же вступают во взаимодействие, то причиняют друг другу сильную боль. На этом вопросе он концентрировался во время индивидуальной терапии, а во время семейной терапии только вскользь упоминал об этом. К концу сессии я спросил Джона, согласится ли тот провести эксперимент во время этой и последующих сессий, дабы лучше понять какого рода поддержка ему необходима, когда он чувствует отсутствие опоры. Он ответил, что никогда об этом не задумывался, но благодарен мне за предложение.

Информация, которую я услышал от Джона в дальнейшем, объяснила мне, почему ему было так сложно слушать Джин. Дело в том, что в родительской семье Джона существовало табу на выслушивание переживаний других членов семьи. Люди не хотели, чтобы другие обращали внимание на их переживания. Это казалось слишком опасным и/или болезненным/постыдным для них. Вместо этого они старались «уйти» от своих переживаний. Когда Джон замечал, что Джин несбалансированна или чуть начинала колебаться, то он часто начинал рассказывать какую-нибудь историю. Не смотря на то, что его истории были искусны и забавны, Джин часто чувствовала себя покинутой и не интересной Джону. Ей казалось, что Джон хочет говорить только о себе. В действительности, как я понял, одной из его мотиваций в рассказывании историй, было помочь Джин так, как он умел помогать другим в своей родительской семье. Для реабилитации Джону необходимо было осознать свою конфликтную манеру поведения в отношениях и высказать её. Джин же получила возможность подтвердить, насколько она ценила способность Джона временами «помочь ей чувствовать себя лучше». Ощущая то, что мотивы его поступков были поняты и признаны, Джон получил возможность услышать Джин. Услышать, что временами ей необходимо было что-то ещё, а именно, чтобы он выслушал её тогда, когда она пыталась говорить о переживаемых ею чувствах. Получилось, что этот человек, который так сильно сопротивлялся тому, чтобы слушать других, с таким трудом воспринимал и отзывался на то, что говорили другие, вполне мог непринужденно слушать. Конечно же, будучи мастером по отвлечению внимания, необходимо быть чувствительным к тому, когда и какое отвлечение внимания необходимо, ведь оно, по сути, требует внимательного слушания. После небольшой практики Джон стал не только хорошо слушать и отвечать на то, что хотела донести до него Джин, но и также научился способности слышать тот момент, когда Джин могла потребоваться поддержка для того чтобы научиться выражать словами более глубокие чувства.

Настало время, когда как и в моей метафоре о запутавшейся леске этот узелок распутался. Поводом к его уменьшению послужило то, что мы обратили внимание и помогли выразить лежащее в основе поведения Джона подавленное стремление к отношениям. Без этого любое количество попыток или принуждений Джона превратиться в «хорошего слушателя» были обречены на неудачу. В этом примере подчёркивается важность нашего этического императива взаимоотношений выслушивания устремлений к отношениям и оказание поддержки. Распутав этот узелок и продолжая контролировать оказание поддержки обоим супругам, я позволил Джин сосредоточиться на своих собственных причинах неверия в возможность понимания со стороны Джона, которое, кстати, подкреплялось его поведением.

Мэтт и Нола : немного о зарождение способности выражать свои чувства

В приведенных выше эпизодах неспособность Джона осознать свои потребности в поддержке проиллюстрировало то, насколько людям сложно осознать свои потребности и устремления пока они не ощутят, что существует хотя бы возможность отклика. Таким образом, когда определенный уровень эмоциональной безопасности между супругами достигается, они часто начинают проявлять во взаимоотношениях более уязвимые части своего «Я» так, как не разрешали себе ранее.

В подобных ситуациях людям необходима помощь в зарождении способности выражать собственные чувства. Это конечно же не только индивидуальный процесс. В нашей этике взаимоотношений говорится, что для того чтобы человек ощущал себя здоровым и преуспевающим в поле, ему/ей необходимо взаимодействовать с другими здоровыми людьми. Таким образом, в случае этой семейной пары, поле должно расти до тех пор, пока выражение собственных чувств не сможет быть услышано и принято, до тех пор пока не появится шанс успешно завершить этот процесс. Также необходимо поддерживать обоих членов пары, когда они перешли на тот уровень эмоциональной безопасности при котором возможно развитие нового, более трепетного уровня общения. До тех пор, пока они не достигнут успеха в этом рисковом начинании, никакие переговоры, хорошие намерения, попытки «стать лучше» не приведут к настоящему контакту и удовлетворению. До тех пор пока у людей не появится ощущение того, что стремление к взаимоотношениям достижимо, а значит не начнет развиваться способность выражать свои чувства, или, может быть, даже осознание того, что стремления существуют, они рискуют переживать стыд, маскируя свои истинные желания при помощи стратегий поддержания циклов стыда. Результатом будет не только переживаемое каждым иное качество словесных взаимоотношений, но и расширение взаимоотношений всецело: умение разрешать проблемы, качество близости, сексуальность, совместимость и интерес друг к другу.

В двух словах: требуется особая деликатность когда помогаешь людям выражать свою потребность в других взаимоотношениях, особенно в тех, которые ощущались ранее запретными или опасными. Рассмотрим следующие примеры, используя случай Мэтта и Нолы.

Мэтту и Ноле около тридцати лет. К тому моменту, когда произошёл этот случай, они проходили у меня терапию уже около полутора лет. Поженившись незадолго до начала терапии, супруги пришли ко мне обеспокоенные жестокостью драк, которые они устраивали, несмотря на любовь друг к другу. Они оба выросли в сильно связанных стыдом, хотя и любящих семьях, постоянно ощущая себя эмоционально уязвимыми. И оба постоянно были настороже, каждый по своему, сверхбдительно сосредоточившись на возможных проступках партнера. У обоих были небольшие способности к раскрытию своих чувств или переживаний, даже несмотря на понимание своих потребностей в близких взаимоотношениях. Они гордились своей уверенностью и «силой». Кроме того, что каждого из них легко было поддержать даже едва различимыми (реальными или мнимыми) проступками или ошибками другого, существовали и другие признаки их уязвимости. Прежде чем перейти к обсуждению чего-нибудь значимого в своих отношениях, они довольно долго в начале сессий обсуждали текущие события. И когда они начинали говорить друг с другом о своих взаимоотношениях, их голоса часто становились очень мягкими и шепчущими, при этом они использовали очень мало слов. Например, кто-то мог застенчиво прошептать: «О чём ты хочешь поговорить?» И другой мог также застенчиво прошептать в ответ: «Я не знаю. А ты?» Такой диалог продолжался некоторое время пока кто-нибудь из них не решался что-нибудь упомянуть.

Я пришел к выводу, что такой вид взаимодействия между ними укреплял их как пару. Другими словами, этот способ они нашли для того чтобы соединиться и переживать и показывать свою уязвимость и свою любовь друг к другу, в то же самое время защищая себя и другого от проявления своей ранимости. Таким образом, необходима была поддержка утонченности и уникальности процесса (их стремлений к взаимоотношениям). Однако, при наличии всех этих признаков, мне казалось что нам необходимо двигаться медленно, с уважением относясь к озвучиваемым супругами переживаниям.

Теперь через полтора года после начала терапии они стали гораздо меньше заводиться в тот момент, когда заводится другой – это и было выполнением первой стадии задачи. И когда один из них останавливался, когда оба были заведены, то постепенно это преставало задевать возбуждённого партнёра.

Теперь им стало интересно эксперементировать, находя способы взаимодействия друг с другом, ощущая свою ранимость, исследуя перспективу, в которой их уязвимость могла стать даром партнеру. Такая концепция, конечно же, казалась им очень странной.

Далее я приведу два примера своей помощи супругам в процессе становления умения проявлять свою ранимость, и нахождения в мире в этой новой для себя одежде.

Рассказываю предысторию первого случая. На предыдущей неделе Мэтт некоторое количество времени рассказывал о том, как он злился на меня за некое решение, которое мы с ним приняли во время предыдущей сессии. Он не рассказал Ноле о своём гневе во время недельного перерыва между сессиями. И довольно скоро Нола сказала, что есть что-то, что её беспокоит. Когда Мэтт выразил желание выслушать её, она сказала: «Я была очень удивлена когда ты сказал, что сердился на д-ра Ли на прошлой неделе. Я и не представляла, что ты это чувствовал». Она продолжила с ноткой раздражения в голосе: «Как будто мы чужие». А затем высокомерно добавила: «Я не понимаю, что заставляет тебя думать, что ты имеешь право так делать!» Мэтт вздрогнул, я вмешался, сказав Ноле, что благодаря той силе с которой она говорила, становятся ясно, что то, что она сказала Мэтту очень важно для неё. Также сказал я, что беспокоюсь о том, что если она сосредоточится только на поведении Мэтта, то есть риск, что он начнёт защищаться и не сможет отследить то, что она на самом деле хочет ему сказать о своих переживания и она не достигнет тех взаимоотношений, которых желает. Я спросил её, хочет ли она сказать что-нибудь ещё о том, что было важно в её словах для неё самой, исходя из своего внутреннего опыта? Гнев и замешательство на её лице казалось затихли, и она стала более ранимой. Она минуту подумала и смущенно ответила: «Я не знаю, как сказать об этом». После чего я спросил, хочет ли она, чтобы я предположил, что она переживает. Она кивнула, в знак согласия.

Когда я делаю подобные предположения, то намереваюсь попытаться озвучить переживания клиента, но не то что я могу хотеть чтобы он/она переживал или то что, как я думаю, он/она должен переживать. В то же самое время я стараюсь озвучить только желание – которое находится под стыдом и проявлениями управления стыдом. Делая это, я обращаю пристальное внимание на то, что мог бы сказать клиент «между строк» а так же на невербальные особенности клиента — такие как тон голоса, выражение лица, позы и так далее. И я пытаюсь представить себя в положении клиента. А затем я наблюдаю за тем, что происходит внутри меня. Также, я всегда осознаю что этот процесс всегда порождает гипотезу того что переживает клиент, а не то, что переживает клиент на самом деле. Поэтому я всегда сопровождаю такие предположения интенсивной поддержкой клиента. Спрашиваю насколько близок я в своих догадках к тому что он/она переживает и где мои догадки не сочетаются с его/её переживаниями. При условии такой внимательности, этот способ может стать мощной формой оказания поддержки клиентам, старающимся научиться выражать свои чувства, поскольку этот процесс нов для них, или был под запретом, или ощущался опасным в прошлом. В этом случае моя помощь видится как знак того, что выражение чувств возможно, что может статься, когда они будут выражать свои чувства сами – их услышат.

В случае с Нолой, я сказал, что выскажу свою догадку так, как будто я – это она, разговаривающая с Мэттом. Затем, смотря на неё, а не на Мэтта, я предположил что «есть ощущение что то, кто ты есть (снова говоря так, будто это она разговаривает с Мэттом) — важная часть, которую я знаю, и которая осуществляет взаимодействие между нами. Она как спасение для меня. Без неё я ощущаю себя потерянной и брошенной на волю волн. С ней я чувствую себя ценной. Внимание к тому, что происходит с тобой — важная часть моей заботы о тебе. И я сильно пугаюсь, когда обнаруживаю, что что-то такое значимое как то, о чём ты говорил сейчас, прошло мимо меня». Затем я спросил Нолу, соответствует ли то, что я говорю, её переживаниям? Она ответила утвердительно. Тогда я спросил её — может ли она сказать то же самое Мэтту своими собственными словами? Она повернулась к нему и сказала, сопроводив слова улыбкой, лёгким круговым движение руки и коротким смешком: «всё это». Тогда я снова поддержал её, ещё раз попросив сказать всё своими словами. Она замерла на минуту, потом повернулась к Мэтту: «Я действительно зависима от того, насколько я хорошо понимаю тебя, даже когда ты не говоришь о том, что происходит внутри тебя. Я думаю, что даже в этом случае, я очень хорошо понимаю тебя. Было много случаев, когда ты не мог сказать что происходит с тобой. И я очень гордилась тем, что именно я чувствую что происходит с тобой. Поэтому я начинаю сомневаться в нашем взаимодействии когда ты переживаешь сильные чувства, а я не знаю о них».

Произошедшее смягчило Мэтта, но он не ответил. Тогда я спросил Нолу хочет ли она услышать как понял её Мэтт. На мои слова она ответила с улыбкой и твердым, но в то же время игривым тоном: «да, спросите его». Она сделала шаг вперед и я был рад что она смогла попросить о необходимой поддержке.  Его ответ на мой вопрос был: «я чувствую себя лучше, на много лучше чем раньше». Я знал, что последняя часть ответа была произнесена, чтобы завести её. Он не стал говорить много о себе, а то, что сказал можно было истолковать так что в первый раз она сделала всё плохо. Затем он сказал более полно: «Мне нравится то, как ты понимаешь меня. Я часто чувствую себя недостаточно хорошим и испытываю дискомфорт из-за того что мне не всегда удается тебе объяснить что со мной происходит. Это не в моём стиле. Но, я думаю, что ты хорошо разгадываешь меня и я действительно чувствую что-то особенное, как будто ты со мной каким-то особым образом». Они были взволнованы словами друг друга. Они оба рискнули и были обрадованы результатом эксперимента, который помог им продолжить исследование себя и мира.

Следующая история с Мэттом и Нолой произошла примерно через месяц после этого случая и примерно через три месяца после того как они узнали о беременности Нолы. Нола сказала Мэтту как она была счастлива тем, как много он делал узнав о её беременности. Она сказала, что в противовес своим ожиданиям, она чувствовала себя великолепно благодаря тому, что делал Мэтт. Ответ Мэтта был достаточно бесцеремонен: «рад слышать, но не думаю, что я много сделал». Когда Нола услышала это, по её лицу скользнула тень тревоги. Это длилось недолго. Довольно быстро она ответила Мэтту, что на самом деле он сделал много и затем перечислила то, где он превзошёл самого себя, снова повторив, что очень признательна. Мэтт сказал, что уже слышал это и снова не понимает — что же он такого сделал. И снова тревога на мгновение отразилась на лице Нолы.

Мне стало ясно, что супруги находятся в очередном хитроумном цикле стыда, который, возможно, и не будет обостряться и из которого, я был уверен, они могли легко выйти. Также я чувствовал, что если оказать им поддержку в этой ситуации, то они получат возможность взаимодействовать на более глубоком уровне. Возможно, здесь было какое-то не проявленное сочувствие. Меня озадачила бесцеремонность Мэтта и его небрежность, когда он говорил Ноле о том, что ему неловко слышать — как ей нравится то, что он делает и как будто бы он просто улучшил своё отношение к ней, которое, как он предполагал, было недостаточно бережным в прошлом. Также я предположил, что Нола интерпретировала бесцеремонный ответ Мэтта как то, что он не заботится о ней. Мне стало ясно, что выражение тревоги на лице Нолы может стать ключом к разгадке стремления, существовавшего в цикле стыда этой пары, если, конечно же, моя догадка была правильной.

Я вмешался, сказав, что заметил взгляд Нолы и спросил, отреагировала ли она на слова Мэтта. Нола кивнула в знак согласия, но ответила, что не может объяснить как. Я попросил её погрузиться в свои чувства немного глубже, дабы понять, насколько она в состоянии понять природу своих переживаний. Но, снова она ответила, что не может найти слов для  того чтобы выразить свои чувства. Тогда я спросил, хочет ли она, чтобы я попробовал озвучить то, что, как мне кажется, она испытывает. Нола согласилась, добавив, что мои предположения обычно оказываются правильными. Я ответил, что будет здорово, если мне удастся довольно точно предположить, что она переживала, но я бы хотел, чтобы она мне помогала.

Я сказал Ноле, что возможно, её переживания связаны с тем как Мэтт ответил, мол, он не считает, что делает много, и это встревожило её потому что она думала, что все его действия были продиктованы заботой о ней и поэтому она переживала происходящее как какой-то особый дар. Её глаза увлажнились от слёз и она сказала, что это правда. Я попросил её сказать это Мэтту и, когда она это сделала, в её глазах снова стояли слёзы. Она сказала Мэтту, что знает, насколько сильно его заботит их финансовое положение и что он хотел из-за этого обождать с ребенком. И что она всегда считала, что когда забеременеет, ей придется справляться со всем самой. Так могло быть. Мэтт сделал так много, согласившись на эту беременность. Но обнаружить, что Мэтт рядом с ней и думает о ней, так же как и раньше, было так приятно. Слёзы потекли свободнее и она сконфуженно их утирала.

Казалось Мэтта тронули слова Нолы, и он сказал, что не понимал о чём она говорила. То, что она чувствовала, действительно было правдой. Известие о беременности Нолы обрадовало его и привнесло в его жизнь что-то новое, неожиданное. Оно действительно заставило его стать более внимательным к ней. Это было особое время для них обоих. Я получил возможность облегчить этот период их жизни благодаря использованию этических принципов поддержки поля в целом. Это удавалось сделать, привлекая внимание к свойственным их отношениям тенденциям и оказывая поддержку супругам. Мэтт и Нола переживали возможность близкого взаимодействия друг с другом благодаря этому и другим экспериментам. Процесс при моей поддержке занял несколько месяцев, в течение которых они экспериментировали с новым способом взаимодействия, прежде чем смогли начать делать это самостоятельно.

Заключение

Мы видели, что может практика этики отношений привнести в процесс. Интерпретируя конфликт как потребность всего поля в поддержке, следование за признаками стыда и слушание устремлений, помощь в выражении новых или неявных устремлений – побуждение пар к исследованию возможностей взаимодействия с позиции принадлежности, а не соперничества или отстраненности – это актуализация этики понимания и поддержки для всего поля, которое мы вывели из теории гештальта в главе 1. Как видите, выгоды значительны.
Я до сих пор ощущаю благоговейный трепет, когда развязывается очередной узелок в семейной паутине. Главное отличие моей работы и моих нынешних переживаний от того что происходило в прошлом — от моих переживаний во время разматывания запутанной лески — состоит в том, что в работе с семейными парами даже самые маленькие узелки можно распутать. Распутывание таких узелков становится базой для выстраивания безопасного пространства для распутывания больших проблем. В то же самое время, это одно и тоже. Степень эмоциональной безопасности выстроенной в супружеской системе и будет основным мерилом удовлетворенности семейной жизнью, близости, способности решать проблемы и наличие интереса к партнеру. И как раз те средства, которые мы обсуждаем, а именно способность интересоваться качеством переживаний друг друга, отслеживать уровень поддержки для обоих партнеров и восстанавливать встречающиеся разрывы, — помогают выстроить и укрепить эмоциональную безопасность.

 

Литература:
Lee, R. G. (1996). The waif and Mr. Hyde: One couple’s struggle with shame. In R. Lee & G. Wheeler, (Eds.), The Voice of Shame: Silence and Connection in Psychotherapy. San Francisco: Jossey-Bass.
Lee, R. G. (1994a). Couples’ shame: The unaddressed issue. In G. Wheeler& S. Backman (Eds.), On Intimate Ground – A Gestalt Approach to Working with Couples (pp. 262 — 290). San Francisco: Jossey-Bass.
Lee, R. G. (1994b). The Effect of Internalized Shame on Marital Intimacy. (Unpublished Doctoral dissertation, Fielding Institute, Santa Barbara, CA).

Заметки о тревоге и страхе

Страх – это страх инаковости; объекта, человека, распознаваемого события. Он мобилизует повышенное внимание (ориентацию) к опасной ситуации и к управлению ею. Возрастает метаболизм: возбуждение, гнев, агрессивность. Страх и храбрость – не взаимоисключающие явления, а проявления одного и того же опыта: контакта с опасностью. Повышенное осознание и временный избыток энергии облегчают чрезвычайное управление ситуацией. Так «храбрость» не выглядит чем-то особенным для «скромного» героя.

Впротивоположность этому, тревога возникает в ситуации слияния, там и тогда, когда это слияние находится под угрозой. Угроза остается, в сущности, неясной – как тенденция к разрыву, возникая или в самом индивиде или в его окружении, и в состоянии слияния объективно не выявляется. Состояние слияния – система организмического равновесия, которое поддерживается без специально осознаваемой ориентации и специально направленного контроля. Если равновесие нарушено, возникает тревога. Тревога – это самая ранняя младенческая эмоция. (Альтернатива ей – безразличие, когда равновесие слияния поддерживается стопроцентно). Это состояние общего недифференцированного раздражения, которое не обеспечивает достаточной ориентации для успешного управления ситуацией. Тревога как инфантильная, в основном, эмоция может адекватно преодолеваться в младенчестве только чисто инфантильными средствами. Недифференцированное раздражение разряжается в недифференцированных, ненаправленных моторных реакциях: плаче и хаотических движениях, которых, в свою очередь, обычно достаточно, чтобы восстановить равновесие. Я не думаю, что младенец может быть парализован тревогой. И никакой взрослый с полным обладанием функциями поддержки и контакта не бывает парализован страхом.

Паралич – это торможение потенциально неадекватной манипуляции в комбинации с ложной или неадекватной ориентацией. В таком состоянии полуориентации существует смутное «застенчивое» осознание ответственности моторной деятельности за какое бы то ни было изменение ситуации. Первое осознание – это осознание разрыва слияния, за который должна быть ответственна собственная, уже признанная, деятельность, — так как граница между собственной и чьей-то еще деятельностью еще не установлена или функционирует неадекватно (шок, наркотики, истощение, проекция, интроекция и т.д.). Таким образом, паралич кажется некоторым видом магического жеста, попыткой предотвратить или игнорировать катастрофическое событие – разрыв слияния – и собственное чувство вины. Следующая таблица может яснее проиллюстрировать соответствие различных фаз ориентации и манипуляции и эмоциональной реакции на угрозу срыва равновесия.

 

Ориентация Манипуляция Эмоциональная реакция
Нет ориентации Недифференцированная, ненаправленная
моторная деятельность
Тревога, слияние
Неадекватная, полуориентация,
еще нет контакта
Неадекватная, полунаправленная моторная деятельность:
двигательный блок
неуклюжесть
паралич
ошибки
Смущение
Чувство вины
Застенчивость
Паника
Страх
Полная,
адекватная ориентация Контакт
Специфически
организованная моторная деятельность
Храбрость

 

Если мы поинтересуемся ценностью этих различных реакций для выживания, мы можем сделать следующие наблюдения: выражение тревоги, например, проявление беспомощности и неорганизованной моторной активности, пробуждает в окружении сочувствие, симпатию, и с ними – восстановление равновесия. Следовательно, по крайней мере, для младенца это адекватная реакция. Для взрослого ценность ее минимальна, ибо то, что вызывает симпатию и желание помочь в маленьком ребенке, может вызвать антипатию, насмешку и отвержение в случае взрослого человека, особенно, если тревога и дезорганизация возникают только в определенных видах переживаний (фобия), тогда как в других областях пациент может демонстрировать адекватную ориентацию и контроль.

 

Что касается пробуждения симпатии в окружении, человек с психотическим расстройством может действовать несколько лучше, так как его тревога может быть так же очевидна и всепоглощающа, как и у младенца. Но в то время, как нераспознанные специфические потребности маленького ребенка сравнительно примитивны и могут быть более или менее легко поняты опытным окружением, нераспознанные специфические потребности взрослого психотика значительно усложнены не только его более дифференцированной структурой взрослого, но и интроекциями и проекциями, которые с трудом могут быть оценены, не говоря уже об удовлетворении, даже наиболее опытным и сочувствующим окружением, таким образом его тревога никогда полностью не исчезает.

(Prepared for the presentation to the New York Institute for Gestalt Therapy in 1965).

Гештальт-терапия нарциссических расстройств личности

Статья взята из сборника
Московского Гештальт Института
«Гештальт 2001»
http://www.gestalt.ru/ 
Размещена с согласия автора.

В данной статье читатель не найдет систематического изложения теории нарциссизма. Интересующиеся могут обратиться к обзорной работе X. Хензелера (1998) или статье Х.Кохута (1968/2000), опубликованным на русском языке, а также к другим работам Кохута, наиболее полно, на мой взгляд , представляющим описание развития и лечения нарциссизма в психоаналитической парадигме. Мне же хочется сделать акцент на подходе к данной проблеме в позиций гештальт-терапии, находящейся в постоянном творческом диалоге с психоанализом и экзистенциальной психологией личности.

Начать следует с базовой предпосылки, что в любом человеке присутствуют три основных составляющих (Д.Хломов, 1996, 1997), обеспечивающих реализацию трех потребностей — в безопасности, привязанности и свободе действия (соответственно, шизоидная, пограничная и нарциссическая составляющие). Нарциссический же фокус для меня связан в значительной степени с потребностью в достижении. Человек с нарциссической фиксацией — это человек, который постоянно очень много требует от себя и от других и живет в поле очень высоких ожиданий.

Один из механизмов формирования нарциссизма можно обозначить как «нарциссическую травму» (H.Kohut, 1971), переживаемую ребенком как утрата обожаемого значимого взрослого, или как тотальное разочарование в нем, или как внезапное и приводящее к отчаянию осознание недоступности и неважности для родителей его эмоционального состояния. На смену фазе грандиозного удовольствия и гармонии приходит сознание бессилия и полного отсутствия поддержки, сопровождаемое сильными аффектами, с которыми ребенок еще не умеет справляться. После этою он уже никому не верит, чувствует себя крайне небезопасно в контактам и избегает близких отношений. Формируется механизм опережающего отвержения: «Я очень боюсь, что меня отвергнут. Поэтому я буду отвергать раньше, чем отвергнут меня. Так мне безопаснее, потому что я не переживу еще раз такой боли от разрыва, такого ужаса, такой катастрофы…'» Чем меньше остается близких людей, тем более значимыми становятся они в жизни данного человека, тем катастрофичнее их отказ выполнять функции совершенных нарциссических объектов.

Говоря о предпосылках развития нарциссизма, стоит также заметить, что в основе нарциссической травмы обычно лежат нарциссические фиксации самих родителей (Х.Кохут. 1968/2000), что выражается в отсутствии эмпатического контакта между ребенком и родителями (G.Yontef. 1993). Вспоминая свое детство, нарциссический клиент часто говорит, что у него было
замечательное детство, все его любили, более того, семья им гордилась. Такой ребенок был фокусом самоутверждения семьи. Такой ребенок всегда мог прочесть стихотворение и сплясать в нужный момент перед гостями. Это ребенок, о котором можно было сказать соседям или коллегам: «У меня такой замечательный ребенок. Он столько знает, столько умеет!» Невольно вспоминается одиночество вундеркиндов… Оказывается, что нарциссические клиенты плохо помнят свое детство. Они помнят событийный ряд того, что происходило с ними, кто был в составе семьи, куда и когда семья переезжала, какие-то факты из школьной жизни, куда ездили отдыхать, кто болел, рождался или умирал, свои собственные занятия и болезни…, однако они совершенно не помнили того, что сами при этом чувствовали. Такие клиенты не помнили себя в зоне своих чувств, отношений и детских фантазий, не могли воспроизвести свой внутренний детский мир, не могли по простой причине — их внутренним детским миром никто не интересовался… Родители обычно интенсивно развивали ребенка, отдавая в музыкальную школу, обучая языкам и т.д., но очень редко расспрашивали: «Что происходит в твоей жизни? Что сегодня было тебе интересно? Может быть, ты чем-нибудь огорчен? Расскажи мне об этом.» Постепенно в ходе терапии начинают вспоминаться такие болезненные вещи, что мало сидели по вечерам, что некому было рассказать таинственное и сокровенное, что никогда не хвалили за реальные, пусть маленькие достижения в том, что было действительно интересно, а когда брали с собой куда-нибудь, то общались между собой взрослые, а ребенка периодически спрашивали: «С тобой все нормально? Ну, очень хорошо!» Т.е. это ребенок, который, выражаясь научным языком, не получал внимания к зоне своей детской внутренней феноменологии и не научился это делать. Не научившись делать этого в детстве, он как-то не привык делать это и во взрослой жизни, ни по отношению к себе, ни по отношению к другим. Говорят об отрицании собственных чувств у нарциссических личностей. Это не означает, что человек ничего не чувствует, просто он не привык пользоваться собственными чувствами для того, чтобы
вступать в контакт.

Таким образом, человек с нарциссической фиксацией постоянно живет в поле высоких ожиданий, связанных с достижениями, но абсолютно не уважает свой внутренний мир, редко обращается к себе как к достойному собеседнику для того чтобы принять решение. Это невнимание и неуважение к зоне своего внутреннего Я естественно проецируется и на других. О таких людях нередко говорят: «Он занят только собой и никем не интересуется». Это люди, которые прекрасно контактируют, обладая социальными навыками, эффективно простраивают свою деятельность, но, достигая результатов, не могут ими пользоваться. Как выглядит в повседневной жизни этот человек? Ну, например, он успешно продвигается в каком-то определенном профессиональном поле, после чего он это поле деятельности оставляет и начинает пробовать свои возможности в чем-то другом. Например, был директором ресторана, был в совете директоров крупного бизнес-центра, изучил несколько языков, но ничем этим по большому счету не пользуется и не интересуется. У него доминирует постоянная потребность в достижениях для подтверждении своей ценности, которая хронически фрустрирована. Он убеждается, что вообще-то может делать то или это, а дальше интерес пропадает. Контакт ему не очень интересен, а погружение в мир переживаний другого человека часто вызывает сильное напряжение и раздражение. Можно обозначить это как «верхушечные ценности»: ему важно определить, что знает и умеет этот другой, насколько он ценен и можно ли рассказать о себе что-либо подобное, возможно ли с ним конкурировать.

Когда нарциссов описывают в разных источниках, их описывают по-разному. Иногда как людей холодных, жестких, склонных к самолюбованию, стремящихся к власти и манипулированию, неприятных в общении, а иногда как разочарованных и очень несчастных, неуверенных в себе и растерянных перед контактом, страстно желающих близости и неспособных ее установить. Можно смотреть на нарциссические проявления как на вину — это будет бытовой взгляд. Можно смотреть на них как на серьезную проблему — это будет взгляд психотерапевта и человека. Главная заповедь терапии — не наказывать клиента за то, что он клиент.

Если мы обратимся к знаменитой »кривой контакта», то условный клиент, описываемый здесь, останавливается в верхней точке, используя эготическую реакцию. Он сохраняет контроль и не способен продвинуться дальше в своей потребности, отпустить границу и что-то, наконец получить. Кроме того, специфика эготизма еще и в изоляции от «id», в нечувствительности к собственным потребностям и фигурам процесса. Изидор Фром писал, что «нарциссический характер с помощью языка гештальт-терапии может быть описан как кто-либо, представляющий для здоровой конфлюенции опасность, которая с наибольшей вероятностью возникает на тех стадиях контакта и возврата, которые мы называем «финальный контакт»» (И.Фром, 1995, с.14).

Терапевтическая работа, однако, сконцентрирована отнюдь не на попытках «пробиться» в верхней точке кривой контакта. Основные усилия терапевта сосредоточены на работе в фазе пре-контакта и состоят в восстановлении обращения клиента к своей внутренней зоне и в оживления у него чувствительности к отчужденным фигурам интереса и телесного опыта.

Мощным сензитивным периодом для формирования и фиксации нарциссических нарушений является подростковый возраст. Это возраст здорового нарциссизма, когда все мы встречаемся с экзистенциальным вызовом, обращенным к ценности внутреннего Я. Основной слом у нарцисса происходит именно в этой зоне — в переживании ценности своего Я. Такой человек с большим стыдом относится к себе реальному, он слит со своим грандиозным образом и идентифицирован с базовым изъяном. А реальная феноменология существования все время ускользает. И это то, что очень характерно для переживаний подростка.

Нередко родители переживают взросление ребенка как ‘утрату». Или они жалуются на то, что у них в семье подросток, как будто это диагноз. Некоторые просто говорят: «Верните нам нашего ребенка!» или «сделайте что-нибудь, чтобы он вырос и с ним наконец можно было бы иметь дело, пусть ведет себя как взрослый». Действительные переживания реального подростка отходят при этом на второй план.

Психоанализ и индивидуальная психология обращают нас к ранним детским переживаниям для понимания трудностей и болезней взрослых. Признавая справедливость этого, замечу, что именно у подростков по мере созревания некоторых ментальных функций и изменения социальной ситуации развития впервые появляется возможность выделить себя из окружающего мира и сознательно отнестись к себе как к личности. Это связано с развитием ретрофлексивной функции сознания (И.Полъстер, М.Польстер, 1997) в ее позитивном значении как основы для обращения к себе при совершении сознательного выбора учитывающего систему личностных ценностей в индивидуальной картине мира. Безусловно, и ребенок способен к сознаванию и переживанию себя в мире, но как «части» этого мира. Детские решения могут быть поняты в смысле выживания и адаптации к тому, что есть этот мир. Будучи уже изгнанным из мира детства, но еще не принятым во взрослый мир, подросток чувствует, что ему нет места на земле, пока он не найдет ответа на основной вопрос: Кто Я? Доверие к себе дает право на активность, на свободу действия и отношения, в конечном счете, право на жизнь. Рожденное Я перестает быть фигурой, фигурой становится мир возможностей, окружающая среда люди. Только после этого может появиться отношение к другому человеку как к Ты, как к личности, являющей иную форму бытия. Именно это и лежит в основе эмфатической индивидуализации, отношений Я—Ты (Бубер, 1923/1995), именно в этом основной фокус терапии при нарциссических расстройствах. Нерожденное Я остается вечной фигурой, заслоняющей жизнь (Е.Калитеевская,1997). На поддержание этой фигуры тратятся колоссальное количество энергии.

Мои исследования и работа с подростками и их семьями позволяют утверждать, что базовой предпосылкой для формирования позитивной самооценки и доверия подростка к себе является родительское доверие, т.е. эмоциональное принятие родителем подростка без постоянного контроля и ограничения его автономии, без доказательств того, что он достоин этого принятия. Это любовь к подростку, который точно не совершенен и уж совершенно точно не способен в данный момент любить и принимать себя. Однако подобное утверждение выглядит весьма пафосно, если не учитывать необходимость длительной работы с родителями ко поводу их встречи со своим «внутренним подростком» и принятия ими своей собственной подростковости.

Если чувство ценности Я оказалось разрушенным в подростковом возрасте, то человек может оказаться обреченным всю жизнь доказывать право на существование, ввязываясь все в новые и в новые ситуации бесплодных достижений, которые всегда оказываются недостаточными, неспособными скомпенсировать чувства стыда и унижения. Ядром нарциссической проблемы является сочетание успешности и отсутствия у человека внутреннего права быть таким, каков он есть. Как я уже писала (Е.Калитеевская, 1997), подросток — это не возраст. Это переживание, которое может быть в любом возрасте. Избегание этого переживания означает избегание проживания стыда, разочарования, зависти, унижения, бессилия, отчаяния, одиночества и ярости. Отсутствие конструктивного опыта проживания этих чувств как опыта отношений превращает их в вечную угрозу самому существованию Я.

Переживание разочарования связано с крахом идеи совершенства мира. Ребенок достаточно рано сталкивается с несовершенством мира, хотя бы в силу того, что он не всем может управлять и люди, которым он доверяет, могут иногда подводить, уходить и не возвращаться некоторое время, а потом возвращаться и нуждаться в прощении. Переживание разочарования подразумевает в здоровом варианте развития огорчение и утешение со стороны эмпатически настроенного родителя. Утрата первичной иллюзии должна быть оплакана в присутствии значимого взрослого, подтверждающего ценность ребенка и значимость отношений, что служит основой прощения и позволяет ребенку становиться все более толерантным к собственным неудачам и несовершенству родителей. По отношению к значимым другим прощение позволяет отпустить идеализированный объект и отделиться самому, сохраняя надежду и благодарность. Именно прощание, отпускание нарциссического объекта в сочетании с сохранением включенности в отношения с ним служит основой формирования той дистанции, на которой становится возможной подвижность контакта, расставание и встреча. Примитивная идентификация через слияние с объектом сменяется открытием собственной идентичности (Э.Эриксон, 1964/1996). Нарциссический объект превращается таким образом в субъекта взаимодействия и отношения приобретают субъект-субъектный характер, где оба партнера являются ценными и неидеальными. Если всего этого не происходит, ребенок будет стремиться избегать разочарования всеми возможными способами, стараясь пе очаровываться понапрасну, потому что очень больно разочаровываться, а справиться с огорчением без утешения, в одиночку ему не под силу. Только опыт разочарования, прожитый в отношениях принятия, создает устойчивость к разочарованию и позволяет нам сохранять некоторые необходимые всем нам иллюзии и способность к здоровой конфлюенции.
Переживание стыда является важным для созревания личности, в том случае, если стыд ситуативен и выполняет регулирующую функцию в осознавании границ свободы, участвуя в формировании того, что называют совестью. Однако глобальный токсический стыд направлен как поражающий удар прямо в центр чувства Я нарциссического клиента, постоянно сталкивая его с унижением и сознанием собственной дефектности (В Ван Де Риет,1997). Существует много литературы по гештальттерапии стыда (см обзорную статью Роберта У. Резника. 1999).

Мне бы хотелось поделиться собственными размышлениями о работе со стыдом. Стыд — это социальное чувство. Обычно стыд рассматривают как диалог с неким интроецированным нормативным идеалом. Но человек всегда стыдит себя с помощью проекции, т.е. какой-то картинки, где присутствуют три персонажа: подсудимый, судья и публика (свидетель). Нередко свидетель представлен неявно, будучи слитым с одним из двух других персонажей или растворенным в них обоих. В том случае, если свидетель не представлен явно, его следует вообразить, поскольку именно в этом персонаже есть то человеческое, которое феноменологически присутствует в клиенте, но является отчужденным. С моей точки зрения, стыд — это всегда триалог. Бессилие в переживании стыда наступает в основном за счет идентификации с двумя персонажами, при игнорировании чувств третьего. Однако именно в чувствах игнорируемого третьего персонажа может содержаться и обычно содержится ресурсная эмоция, способная интегрировать личность. Оживляя свидетеля осуждения, мы встречаемся с неожиданными порою чувствами: безразличием, любопытством, торжеством, яростью, раздражением, жалостью и нежностью, юмором, удовольствием, отвращением и т.д. Полезнее дать проявиться этим чувствам, чем сбрасывать все в «мусорную корзину» стыда. Важно подчеркнуть, что взгляд на картинку осуждения из третьей позиции, позиции свидетеля должен осуществляться при поддержке эмпатически настроенного терапевта и в диалоге с ним. Надо сказать, что стыд поражает не само Я человека, а скорее его образ собственного Я. Кроме того, в переживании стыда всегда присутствует, часто в скрытом виде, элемент удовольствия, возбуждения. Мы никогда не скажем »покраснел от страха» или «покраснел от грусти’7. Но мы часто слышим такие выражения «покраснел от удовольствия»‘, «покраснел от стыда’, «одновременно испытал стыд и возбуждение» и т.д. Если моральная часть стыда позволяет быть чувствительным к границам образа Я, фиксируя эготическую реакцию, то содержащееся в стыде, но отчужденное возбуждение стремится разрушить эту границу, эту эготическую реакцию и удовлетворить потребность. Таким образом, восстанавливая скрытое в стыде возбуждение через чувства отчужденного «свидетеля»‘, мы возвращаем личности значительную часть энергии, способной стать для клиента целительной энергией. Ценность сохранения образа здесь вступает в диалог с ценностью опыта. Приведенные выше положения могут показаться спорными, но я лишь высказываю свое мнение, что подразумевает возможность диалог.

В рамках данной статьи я не имею возможности коснуться всех угрожающих эмоций, таких как зависть, унижение, беспомощность и т.д. Возможно, это тема для другой статьи. Скажу только, что в каждой из этих форм эмоционального сопротивления спрятан ресурс, который может проявиться только в случае появления этого чувства на границе контакта Сопротивление же сопротивлению, т.е. избегание подобных эмоциональных состояний забирает большую часть энергии и интереса в жизни. Ф.Перлз (1969/2000) назвал это «парадоксальным неврозом'».

Отличительной чертой людей с нарциссической фиксацией является их категоричность. Восприятие жизни у них крайне полярно, а механизм идеализации/обесценивания делает их неспособными или крайне мало способными жить в зоне чувств средней интенсивности. Зона работы терапевт — это зона «средних чувств», это работа про ценность маленьких шагов. В отличие от нарциссического клиента, у которого обычно есть какой-нибудь большой проект, работа терапевта — это работа про ценность маленьких проектов. Терапевтический контакт — это ценный контакт, но не полный, окончательный и единственный контакт, который очень страшно потерять, ведь в жизни клиента обычно есть фигуры, более значимые, чем терапевт. Терапевтический контакт — это небольшой контакт, мы встречаемся на какое-то время и на какое-то время расстаемся, чтобы продолжить нашу работу и поговорить о чем-то важном. Если терапевт настроен эмпатически, но эмпатия его неагрессивна и спокойна, если он не приближается очень быстро и очень близко с интенсивной готовностью немедленно помочь, а остается на своем месте, будучи включенным, то клиент постепенно успокаивается. От многих своих клиентов я слышала примерно следующее: «Я начинаю терять форму.» Мимика лица расслабляется, поза становится менее напряженной. Если клиент хочет быть «хорошим клиентом», который быстро продвигается в терапии, да еще при этом очарован терапевтом, то для терапевта важно проявлять человечность, не используя театральных техник, т.е. не стараться произвести на клиента впечатление хорошо отлаженного совершенного терапевтического механизма. Если терапевт попадется в ловушку и будет стараться показать, какой он замечательный терапевт, будет давать гарантии быстрого успеха терапии и, грубо говоря, выпендриваться перед клиентом, то развитие такого нарциссического контакта имеет довольно точный прогноз: две-три мощные, энергетически сильно заряженные встречи, после этого — разрыв, разочарование, оплевывание «иконы» и нежелание к этому терапевту больше приходить. В случае если терапевт недостаточно подготовлен, может
произойти очень быстрое наступление фазы негативного переноса, слишком быстрое и для терапевта, и для клиента, которое они оба не в состоянии перенести.

Ценность внутреннего мира и позитивное чувство Я формируются благодаря тому, что родители интересуются внутренней жизнью ребенка Для нарциссического клиента, который не привык, чтобы его внутренним миром интересовались, вопросы терапевта могут звучать совершенно неожиданно. Поэтому, в течение длительного времени, особенно на первых порах, терапевт находится в позиции хорошего родителя, способного понимать, что клиенту трудно и непривычно говорить о своих переживаниях, вообще трудно находиться в ситуации, когда его слушают, потому что это вызывает раздражение и недоверие Терапевт находится рядом, его поддержка является стабильной и ровной. Не стоит все время говорить: «Я так хорошо тебя понимаю! Это сильно во мне отзывается!» Эти псевдогуманистические реакции являются для нарциссических клиентов очень настораживающими, они могут начать думать, что терапевту от них что-то нужно. Поэтому эмпатическое выслушивание — это очень ненавязчивое, несколько дистанцированное выслушивание, именно выслушивание, а не предложение немедленно работать по поводу предъявленных проблем.

Долговременная стратегия терапевта строится на постепенном включении собственных чувств в процесс терапии. Терапевт при этом использует собственные чувства как ценные сигналы, помогающие ему сориентироваться в качестве ко1гтакта с клиентом. Понять, что происходит с клиентом в контакте, часто можно только через чувства терапевта. Личностно-ориентированная терапия предполагает, что основным инструментом работы является личность терапевта, а не набор усвоенных техник. Терапевту неизбежно приходится быть чувствительным к феноменологии своего собственного существования, признавая ограниченность собственного знания. О том, как терапевту использовать свои чувства в терапии, я довольно подробно писала в своей статье о ресурсах несовершенства (Е.Калитеевская, 1997). Речь идет не об отреагировании со стороны терапевта, а именно об осознанном включении им своих чувств в процесс. При этом терапевт должен быть готов встретиться со стороны клиента со следующей реакцией: «Мы тут сидим и просто разговариваем, а мне бы хотелось, чтобы Вы наконец занялись со мной терапией!» Для терапевта порою сложно бывает выдержать агрессию и некоторые терапевты могут начать защищаться и пытаться быть очень эффективными и авторитетными.

Работа с нарциссическими клиентами — это очень длительная и медленная работа в зоне пре-контакта, когда терапевт помогает клиенту быть внимательным к возникающим фигурам, проявляет терпение и уважение, позволяет клиенту самому совершать маленькие открытия и не спешит понять за него. Терапевт должен быть готов к постоянному обесцениванию клиентом достижений терапии и к постоянному беспокойству клиента: Насколько эффективен наш процесс? Мы уже 40 минут с Вами разговариваем — эффективна эта сессия или нет? Я хочу уйти с результатом.»

Эта работа является вызовом для терапевта. Способны ли мы выдерживать несовершенство собственных детей и оставаться с ними тогда, когда они делают то, что нам очень не нравится и отстаивают свои ценности? Каковы наши отношения с детьми? Способны ля мы сохранять отношения с клиентом, испытывая друг к другу на протяжении долгого времени самые разнообразные и противоречивые чувства?

У нарциссического клиента всегда есть страх близости, страх, что его отвергнут, оборвут, соблазнят, а потом бросят. Задача терапевта — ничего не делать в этой ситуации, а просто быть. Эта означает; «Я здесь. Я слушаю тебя. Мне стало интересно то, что ты только что сказал, но сейчас мы, кажется, уходим в сторону и я стая хуже понимать тебя. Помоги мне понять тебя лучше.» Это мягкое возвращение клиента к его собственной феноменологии, к его собственным фигурам постепенно помогает клиенту учиться прислушиваться к себе. Терапия — это процесс выращивания внимания и уважения к себе и обучение чувствительности к процессу и у клиента, и у терапевта.

Нередко нарциссические клиенты путаются и стыдятся, если не могут в начале сеанса четко сформулировать проблему. Возникает впечатление, что им кажется, что пришли они зря и права на внимание не имеют. Как будто пришли в гости без подарка. Очень важно, чтобы клиент научился приходить без текста, чтобы ценность достижении терапевтического контакта не была продумана заранее, а рождалась непосредственно в контакте. Важными словами терапевта, помогающими клиенту немножко расслабиться, «потерять форму», начать дышать и перестать чего-то достигать, могут быть такие как: «Я от тебя сейчас особенно ничего не ожидаю… Ты вполне можешь не знать, о чем прямо сейчас начать говорить. Я и сам не очень представляю, о чем сегодня будет наша работа, я только могу быть внимательным я помогать тебе осознавать то, что происходит с тобой…» Простые фразы способны снизить пафосность вопроса об эффективности терапии. Но для этого терапевту важно поработать с собственной нарциссической составляющей, справиться со страхом не быть идеальным терапевтом, допускать для себя возможность ошибаться и говорить об этом клиенту: «Важно, чтобы ты следил за тем, чтобы мы говорили о вещах, интересных тебе, ведь я могу увлечься собственными соображениями».

Когда переживается первый шок, связанный с тем, что терапевт оказывается еще и человеком, можно начать двигаться дальше к встрече двух людей, которые отличаются друг от друга, но которых это не разрушает, и не разрушает их контакт. В этой зоне мы можем переживать разные чувства, в том числе и негативные, но это не является катастрофичным.

Чтобы подвести итог сказанному, скажу коротко еще раз про позицию терапевта в работе с нарциссическими клиентами: дистанцированное ненавязчивое эмпатическое выслушивание, сдержанное, спокойное и стабильное; хорошее понимание того, что клиенту очень трудно говорить о
своем внутреннем мире и оживлять детские воспоминания: понимание, что это длинная медленная работа, в основном работа в зоне пре-контакта: нужно прожить все это в зоне «средних чувств», без особого размаха, очарований и нарциссического самоутверждения терапевта, без ожиданий немедленной эффективности, организуя пространство, где высшим терапевтическим ресурсом является человечность со всем ее несовершенством.
Бубер М. (1923) Я и Ты // Бубер М. Два образа веры. М.: Республика, 1995, 15-92.
Ван дер Риет В. Взгляд гештальттерапевта на стыд и вину // Гештальт-97. М., 1997, с. 12-23.
Калитеевская Е. Ресурсы творческого несовершенства // Гештальт-97. М., 1997, с.35-42.
Кохут X. (1968) Психоаналитическое лечение нарциссических расстройств личности: принципы систематического подхода // Антология современного психоанализ. М.: ИПРАН, т.1, 2000, с. 409-429.
Перлз Ф. (1969) Эго, голод, и агрессия. М.: Смысл. 2000.
Польстер И., Польстер М. Интегрированная гештальт-терапия. М.: Класс, 1997.
Резник Р.В. «Порочный круг» стыда: альтернативный гештальт-подход // Российский гештальт. Новосибирск; Москва, 1999, с.9-24
Фром И. Гештальт-терапия и «Гештальт» // Гештальт-94. Минск. 1995, C.8-J4.
Хензелер X. Теория нарциссизма // Энциклопедия глубинной психологии. М: MGM-Interna, т. 1, 1998, с.463-482.
Хломов Д. Динамическая концепция личности в гештальт-терапии // Гештальт-96. М., 1996, с.46-51.
Хломов Д. Индивидуальная история нарциссизма // Гештальт-97. М, 1997, с.24-28.
Эриксон Э. (1964) Идентичность: юность и кризис. М.: Прогресс, 1996.
Kohut H. The Analysis of the Self. N.Y., 1971.
Yontef C.M. Awareness Dialogue and Process. 1993.

Статья взята из сборника
Московского Гештальт Института
«Гештальт 2001»
http://www.gestalt.ru/ 
Размещена с согласия автора.