«Жизнь между тревогой и скукой»

Логинов Константин и Денис Галкин.
Беседа и редактура Вероника Заец.

Коллеги, тема нашего сегодняшнего разговора — «почему люди видят только то, что они хотят видеть». Перед тем, как поделиться своими размышлениями по этому поводу, хочу вас спросить: почему вам интересна именно эта тема и что вы вкладываете в этот почти риторический вопрос?

Логинов Константин (ЛК): Для меня эта тема — основная в терапевтической практике. Очень часто клиенты озвучивают под разными видами проблем эту сложность: «Я живу в реальности, которая мне, на самом деле, неизвестна. Я от нее устаю и она меня не удовлетворяет». Мне хочется в нашем диалоге с Денисом обобщить тот опыт, который получен в работе с клиентами, может, узнать для себя что-то новое. Я думаю, что эта тема — очень глубокая, потому что она затрагивает и философские вопросы о том, что такое реальность, и бытовые, жизненные реалии.

Галкин Денис (ГД): У каждого из нас есть какой-то образ реальности. Когда мы встречаемся с другим человеком, мы предполагаем, что он про этот мир знает то же, что и мы, как будто он видит его нашими глазами. На самом же деле, мы совпадаем с ним лишь в какой-то части мировоззрения, и это зачастую затрудняет общение. Мне кажется, каждый из нас склонен настаивать на своем, по крайней мере, на очевидности происходящего, и как допустить существование другой картины мира — вот вопрос, с которым я встречаюсь очень часто.

Конечно, мы сталкиваемся с тем, что все по-разному воспринимаем реальность, при первом контакте с другим человеком. В попытке договориться, отстоять свою точку зрения…Что касается осознания этого процесса, то, пожалуй, что-то я стал замечать в процессе личной терапии.

Какие чувства были у тебя по поводу этого открытия?

ГД: Это, даже, не чувство, это ощущение — отдельности. Легкое одиночество и грусть по поводу того, что я только частично могу разделить свое мироощущение с другим человеком.

ЛК: Я тоже могу вспомнить момент, когда столкнулся с подобным чувством — это была неразделенная любовь. Я любил девушку, а она меня — нет. Я думал: «Как же так, мы же так друг другу подходим!» Тогда я в первый раз задумался об этой разнице между людьми, и о том, что она бывает непреодолима. Поначалу я чувствовал отчаяние, но потом, т.к. с подобными разочарованиями мы сталкиваемся в своей жизни постоянно, во мне проснулся интерес. Захотелось исследовать эту тему и узнать, как же мы можем договариваться друг с другом и оставаться вместе, если все люди такие разные.

С какими запросами по этой теме приходят клиенты к вам в терапию? Они готовы менять что-то в себе или пребывают в уверенности, что мир вокруг неправильный?

ЛК: Мне кажется, что у них уже есть некое предчувствие по поводу причин своих проблем. Есть повторяющиеся ситуации, которые происходят раз за разом, например, неудачи в отношениях, сложности с отделением от родительской семьи. Люди приходят для того, чтобы найти способ справляться с ситуацией, меньше на нее реагировать, а фокусировка внутрь себя происходит в процессе терапии. Тех, кто приходит на терапию уже с осознанием того, что это их способ взаимодействия с реальностью — примерно, 10 процентов. Гораздо чаще люди приходят для того, чтобы изменить окружающий мир.
ГД: Я бы даже сказал, что они приходят уже обессиленные, уставшие от попыток что-то существенно изменить в окружающем мире. Они не знают, что делать, потому что привычный способ не дает результата. Обращение к психологу само по себе говорит о том, что человек не может обходиться своими силами.

Сколько, по-вашему, человеку нужно времени, чтобы прийти к мысли о том, что он не может изменить мир и единственное, что ему подвластно — это собственное мировоззрение? 


ЛК: У меня есть ответ. Он не в минутах и не в днях. Мне кажется, что должна умереть одна стервозная женщина под именем «Надежда». Когда мы искренне попрощаемся с надеждой на то, что можем найти того человека, который соответствует нашим представлениям об идеальном партнере или сможем убедить другого, что мир таков, как нам представляется — тогда мы сможем двигаться дальше. Мне кажется, что все беды в нашей жизни от того, что мы постоянно надеемся на что-то. Вместо того, чтобы фантазировать, понимая, что это нереально, мы надеемся, что все будет именно так, как нам хочется. Я думаю, что это утопический путь.
Например, девушка хочет выйти замуж. Она представляет, что ее избранник должен быть высоким, статным блондином, с богатыми родителями и престижной работой. Она может даже свершать какие-то действия, чтобы приблизить момент встречи с потенциальным кавалером, но у нее в воображении живет образ, который она ждет.
ГД: А чем же, в твоем понимании, отличается надежда от цели?
ЛК: Когда ты доходишь до цели, ты ставишь себе новую. Допустим, эта девушка действительно встречает того самого мужчину, которого она себе представляла. Теперь ей нужна новая цель — построить с ним отношения, выйти за него замуж и т.д. А надежда — это та фантазия, которую невозможно удовлетворить. Если мы надеемся на человека, значит, мы ожидаем, что он радикально изменит нашу жизнь, даст нам что-то, о чем мы даже и не мечтали.

Почему же тогда чуть ли не самая утешительная пословица, которую мы вспоминаем в трудных ситуациях — «надежда умирает последней»?


ГД: Потому что с ней-то как раз труднее всего расстаться. Тогда нужно будет что-то делать самому, а делать не хочется. Я так это понимаю: можно надеяться до конца, лишь бы не работать.
ЛК: Для меня это еще значит, что если я признаю, что расстаюсь с надеждой, я сталкиваюсь с некоторым ограничением в своей жизни, я признаю, что что-то в ней может отсутствовать. Возвращаясь к нашим мечтательным девушкам — они же не мечтают, что их партнер будет красивым и бедным или богатым и больным. Хочется всего и сразу. Ведь если он бедный, то надо самой работать, чтобы обеспечивать себе нормальную жизнь, а если некрасивый — помогать ему подбирать одежду, настаивать, чтобы он ухаживал за собой или принимать его таким, какой он есть.

Мне кажется, что мы в нашем разговоре немного отстранились от людей, которые страдают иллюзиями об окружающем мире. Но мы ведь все такие. Психологи, клиенты, проработанные и не очень — мы все регулярно сталкиваемся с той реальностью, которую не знаем. Как вы полагаете, это поправимо? Возможно ли настолько «расширить сознание», чтобы всегда оставаться в контакте с существующей реальностью?
ГД: Я думаю, что расширить настолько, чтобы всегда, каждую секунду оставаться в контакте с реальностью — это йогический путь существования. Нам в обычной жизни этого и не требуется. Мне кажется, обычному человеку достаточно периодически отдавать себе отчет в том, что происходит.
КЛ: Еженедельный поход к психотерапевту для меня — это отличный способ отдавать себе отчет о реальности. Мне кажется, что если мы пришли к вопросу о том, что такое реальность, то имеет смысл немного коснуться философских аспектов этой темы. Я для себя использую 2 термина — реализм и феноменология. Реализм — это знание того, что есть некий набор предметов и явлений вокруг, и мы можем подробно и дотошно их изучить, если у нас есть такая потребность. Принцип феноменологии — это знание того, что мы не можем познать суть какого-либо предмета, мы только можем узнать его качества, какие-то явления, с ним связанные. С помощью нашего сенсорного аппарата мы познаем только внешние качества предмета, человека или отношений с ним, но самого человека мы не познаем. Этот принцип мне более близок, я верю в то, что реальность мы не знаем и можем ее определять по каким-то косвенным признакам. Приведу пример: я прихожу домой и вижу у себя на кухне женщину. Если она готовит блинчики, как моя жена, выглядит, как моя жена и пахнет, как моя жена, то, скорее всего, это моя жена. Может быть, на самом деле это не она, ее подменили, но я ее распознаю по совокупности признаков, которые я узнал раньше, и я принимаю ее как часть моей реальности. Есть прекрасный анекдот на эту тему: идут Винни Пух с Пятачком по дорожке и в какой-то момент Винни Пух дает Пяточку по носу. Тот возмущается: «Винни, ты чего?!» «Кто знает, что у вас, свиней, на уме».
Мне кажется, что, приходя к психотерапевту, можно увидеть только кусочек своей реальности и в ней разобраться, но так, чтобы что-то познать, дойти до сути вещей… По-моему, это невозможно. Для меня признаком здорового функционирования психики является наличие критики. Если мы можем критически оценить свои поступки, значит, мы находимся в контакте со своей реальностью.
ГД: Если учесть, что мы сами являемся частью реальности, то единственная реальность. которая нам, по сути, доступна — это наша собственная внутрипсихическая реальность. Это и есть та часть, которую мы можем знать. Например, что такое быть отцом? Если у тебя нет детей, то ты можешь разговаривать хоть со ста мужчинами о том, какие ощущения они испытывают, но знать эту реальность не можешь. А когда у тебя родится собственный ребенок, то ты эту реальность познаешь естественным путем. Чтобы ее знать, нужно ею быть. Я не могу знать, что такое стул, потому что я не могу стать стулом, но могу узнать что-то про себя в связи с этим стулом. Мне на нем комфортно, или жестко, или я боюсь упасть? Мы можем попробовать самого себя адекватно оценить — это в моем понимании, и есть взрослость.

Вы говорите правильные вещи о самокритике и адекватном восприятии себя, но я, например, часто замечаю, что у людей нет смелости на то, чтобы услышать свое собственное мнение. Они слышат голоса внутри, которые говорят, правильно он поступил в какой-то ситуации или неправильно, но чьи это голоса чаще? Родителей, значимых лиц. А где в этом хоре его голос, его адекватная оценка?


ГД: Я считаю, что у каждого человека есть приемлемый образ самого себя, и самое сложное — в тот момент, когда он перестает быть приемлемым, его скорректировать. Обстоятельства жизни меняются и у нас есть потребность в новом образе себя, который тоже должен быть приемлемым. Мне кажется, это и есть главная и самая сложная часть работы над собой.
ЛК: Мне не нравится формулировка «адекватное восприятие реальности», больше импонирует слово «критическое». Если взять пару, в которой происходит конфликт на почве разности взглядов, то умение критически оценить происходящее для меня — это способность признать, что реальность другого человека существует и она верна. Ели муж говорит: «Ладно, проехали. Ты права, а я вспылил на пустом месте» — то это подмена реальности, потому что он свое мнение отодвигает в сторону, чтобы порадовать свою партнершу. Он может сказать ей: «Я на тебя обижаюсь, но понимаю, что в твоем мире я тебя в чем-то обидел, прости меня за это». В паре никто не должен выбирать картину мира своего партнера и называть ее единственно верной и адекватной. Есть оба мнения, и надо это учитывать.
По поводу образа себя: я считаю, что у человека нет собственного представления о себе. Мне кажется, что все представления о себе, которые у меня есть, были в свое время транслированы значимыми людьми и мной усвоены. И когда я меняю свой образ себя, я вступаю в конфликт со значимыми людьми в своей жизни. Например, папа говорил маленькому мальчику, что мужчины не плачут, и запрещал проявление каких-либо чувств. Когда мальчик вырос, он узнал, что мужчины на самом деле плачут, и пытается теперь встроить это в свою картину мира. То сопротивление, которое он чувствует внутри себя в этот момент — это, на самом деле, сопротивление отцу, который хотел вырастить из парня самурая. Получается, что способность человека открывать в себе новые грани и меняться обусловлена его умением выдерживать внутренний конфликт со своими значимыми лицами.
Внутри человека ничего нет, представление о себе появляется после контактов с другими людьми. То, какой я есть — это то, как я обращаюсь с мнением других обо мне. Мама может говорить мальчику, что он очень низкого роста для своих лет. Он может начать считать себя не низким, а приземистым, и очень гордиться этим, а может принять на себя ярлык «коротышки» и прожить всю жизнь в убеждении, что он какой-то «не такой». Точка отсчета, от которой я формирую свое представление о себе, будет всегда связана с тем, что обо мне думают другие.

Насколько я понимаю слова Константина, человек — это сумма его транзакций с окружающим миром. Не было бы общества — не было бы личности. Почему же тогда есть проблема с объективным восприятием реальности, если человек на протяжении всей жизни эту реальность впитывает, из общения со значимыми людьми? Почему картинка в итоге получается какая-то идеализированная, мифическая?
ГД: Не мифическая, а индивидуальная. Если подобрать некоторое количество людей. которые на тебя похожи, и с ними жить, то все в порядке. Мне не кажется, что картинка одного человека лучше или хуже картинки другого. Просто нужно найти свою «группу по интересам», которая будет тебя принимать.
ЛК: Я вот сейчас подумал, что объективная реальность — это мнение большинства. Например, сейчас все вдруг решат, что наличие пениса — это третий пол. Я, наверное, какое-то время посопротивляюсь, но если это мнение будет сохраняться в обществе долгое время, то мне придется к этому как-то адаптироваться. Мое собственное мнение будет сохраняться внутри, но рано или поздно мне придется подстраиваться под новые правила, сначала на поведенческом уровне, а потом — на уровне мышления. Есть очень хороший советский эксперимент на эту тему: сажают за стол пять детей, четыре подставных, один испытуемый. Перед ними ставят две черные пирамидки и спрашивают, какого они цвета. Все по очереди говорят: «Две черные». Потом проходит какое-то время, дети играют и их снова спрашивают про цвет этих пирамидок. Каждый из подставных детей по очереди говорит: «Черная и белая», и пятый ребенок, посомневавшись, тоже отвечает: «Черная и белая».
Мы меняем свое представление о реальности для того, чтобы наиболее адаптивно существовать в социуме. 
ГД: Я согласен с Костей. Мы постепенно, по чуть-чуть, меняем себя под потребности общества. Когда от этого зависит наша жизнь — процесс происходит быстрее.
ЛК: Мне кажется, что самое примиряющее с действительностью осознание — я ничего в этом мире не контролирую, я наблюдаю. Есть то, над чем я не властен. Это иллюзия, что мы сможем сохранить образ собственного Я, если вокруг будут взрываться бомбы или нас накроет цунами.
ГД: Мне кажется, что в последнее время, с развитием технологий и науки, человечество слишком много на себя берет. Нам кажется, что мы все знаем и все можем. Раньше люди, по-моему, гораздо в большей степени ощущали себя частью мироздания, а сейчас нам сложно признать свою ограниченность, малость.

Я тоже замечаю, что современное поколение как никогда стремиться к величию, к власти над глобальными процессами. Кажется, что мы можем подчинить себе стихию и перенаправить реки, но природа периодически дает человечеству «прикурить», обрушивая очередной катаклизм. Я в этом плане завидую старшему поколению с их рассудительностью и ироничным отношением к материальным ценностям. Чем старше человек становится, тем спокойнее относится к данности старения, конечности жизни, бессмысленности происходящего. Мне такая позиция недоступна в силу возраста, но хотелось бы обрести эту мудрость раньше седых волос.
ЛК: Мне кажется, что здесь есть один важный момент: с возрастом меняются наши физиологические процессы. То количество энергии, которое человек вырабатывает внутри себя в детстве, недоступно ему в старости. В молодом возрасте нас сложно остановить, переубедить и т.д., потому что в нас кипит энергия, которую нужно куда-то реализовывать. В зрелом возрасте нам требуется меньше условий для внутреннего комфорта, потому что внутри уже меньше энергии на какую-то борьбу и достижения. Поэтому и реальность будет другая. Не зря же у детей мир состоит из всяких игрушек, конструкторов, которые хочется покрутить, подвигать, побегать с ними, а мир пожилого человека более статичный, компактный.
ГД: Говорят, что никаких биологических предпосылок, чтобы эти процессы замедлялись, нет. Ген старения так и не обнаружили.
ЛК: Мне кажется, врут. Старости, может, и нет, но изнашиваемость-то есть.
ГД: А вот это спорный вопрос. Все наши клетки регулярно обновляются.
ЛК: Но болезни мы болеем. И не успеваем восстановиться после них или восстанавливаемся очень медленно.

Про пожилой возраст я неоднократно слышала такую историю: человек может всю жизнь правильно питаться, получать хорошее медицинское обслуживание, не заниматься тяжелым, изматывающим физическим трудом — и все равно, по достижении определенного возраста, его «накрывают» типичные возрастные заболевания, которые есть и у тех пенсионеров, которые 40 лет на заводе отработали. 
ЛК: Есть физическая реальность, а есть — социальная. Одна моя знакомая рассказывала такую историю. Она приехала в гости к своей бабушке и та ей говорит: «Будем обед готовить, принеси, пожалуйста, картошки из погреба». Внучка спустилась, видит мешок картошки, взяла несколько картошин и поднялась наверх. Бабушка покачала головой: «Ну что это такое…», спустилась в подвал, взвалила этот мешок на спину и принесла его. Бабушке 80 лет. Внучка удивляется: «Как ты так это делаешь?» «А как иначе, у нас мужиков в деревне нет, все приходится самой делать, вот и таскаю мешки, когда надо. Никто другой их не принесет». Вот кто делает старость: социум или физиология?
ГД: Тут еще надо понимать, что это только мы смотрим со стороны и оцениваем: вот этот человек старый, этот молодой, этот здоровый, этот больной… Но ведь важно еще и внутреннее ощущение, качество жизни. Как он сам себя ощущает? Человек может быть инвалидом, с ограниченными возможностями, но сам для себя он свое качество жизни оценивает высоко.
ЛК: Мы заговорили про старость как время некой сверки с реальностью и я хотел бы кое-что еще добавить. С возрастом пластичность человека становиться меньше, следовательно, и реальность его проще и определенней. У меня в терапии есть клиент, которому 60 лет, и он приходит не для того, чтобы узнать про себя что-то и изменить это, он скорее хочет адаптироваться к условиям, в которых живет. В пожилом возрасте мы не будем перестраивать образ своего Я, на это уже не будет энергии, только возможность просто быть такими, какими мы пришли в этот период.
ГД: Мне кажется, что здесь еще важную роль играют социальные нормы. Социум предъявляет определенные требования к каждому возрасту, и с этим приходится считаться. Это естественно — периодически проверять себя на соответствие задачам своего возраста. Понятно, что каждому из нас хочется прожить какую-то особенную жизнь, отличную от других, но мы более-менее знаем, что с нами будет происходить. Если кому-то суждено полысеть, то он будет лысеть примерно как его отец и дед. Сколько ты не бегай по врачам, не пей таблетки, но природа рано или поздно возьмет свое. Со своей обыкновенностью тоже приходится смиряться.

Когда, по-вашему, эго человека должно потерять свою безусловную власть и ему пора смириться с тем, что он — такой как все? Это происходит естественным образом или к этому тоже надо прийти самостоятельно?

ГД: А оно может и не терять эту власть, это зависит от личных качеств человека и обстоятельств жизни. Может так получиться, что он регулярно что-то достигает, и это поддерживает его ощущение уникальности.

Просто если опираться на утверждение, что личность формирует окружение, то рано или поздно нам извне подадут сигнал, что наше поведение не соответствует ожиданиям социума. Ну, пошел кто-то в 50 лет получать пятое высшее образование, но в группе студенты на него косо смотрят и насмехаются… Таких людей сложно не заметить, потому что они всегда выделяются в окружающей среде, они «офтоп». Есть ли смысл противиться представлению общества о своем возрасте, статусе? 
ГД: Мне кажется, здесь надо индивидуально разбираться, потому что вещи, которые выглядят одинаковыми внешне, могут иметь совершенно различное обоснование. Кто-то сохранил до глубокой старости живой ум, он постоянно изучает что-то новое, следит за новостями науки и для него очередное образование — это лишь поддержание собственного интереса, а другой человек может чувствовать себя в свои 50 двадцатилетним бунтарем и всю жизнь идет «против системы». Я думаю, что нужно держаться за свои убеждения в любом случае, потому что человек отстаивает в этот момент что-то очень важное для себя. Другое дело, что если я осознаю, для чего я это делаю, у меня будет больше возможностей решить, оставляю ли я это в своей жизни или отказываюсь в какой-то момент.
ЛК: Я вспомнил сейчас одну метафору, которую привела Тая Тадыка на одном из интенсивов. Она сказала, что есть люди, которые проламывают реальность и меняют ее и при этом набивают шишки и получают шрамы, а есть те, кто подстраиваются под реальность, лежат и ждут, когда что-то произойдет, покрываясь язвами и струпьями. Последствия есть у каждого варианта.
Я сторонник идеи о том, что нужно периодически проверять и себя, и этот мир на прочность. Не знаю, как будет протекать мой зрелый возраст, но я могу, например, захотеть сесть в какую-то очень закрученную асану. Если большинство людей мне будут говорить «не надо, не садись», то в силу своего духа противоречия я, конечно, в нее попрусь. И вот тогда реальность мне покажет, насколько я в этом возрасте гибок. Если я нормально из нее выйду и у меня ничего не будет болеть, то я смогу себе сказать, что нахожусь в хорошей форме, а если будут неприятные последствия — то я пойму, что мое тело уже не такое, как раньше, моя реальность изменилась и это надо учитывать. Этот акт познания связан с риском, но в результате мы можем получить хороший стимул продвигаться в той сфере, которая нам интересна.

Денис, а что ты думаешь по поводу того, что надо себя периодически проверять на прочность? 

ГД: Я как-то не понимаю тут слова «надо», я могу выбрать что-то, что мне необходимо попробовать. Например, если мне предложат прыгнуть с 9 этажа, чтобы проверить, можно ли после этого выжить, то я спокойно откажусь, потому что у меня нет интереса к этой сфере. Но если вопрос касается лично меня, не мироустройства, а того, как я буду дальше жить, то я могу попытаться пойти на какой-то риск. Иногда я чувствую, что мне нужно поговорить с человеком, который мне неприятен из-за старой обиды или незавершенной истории между нами, и понимаю, что за меня это никто не сделает. Это нужно мне, и как бы не было больно, я пойду на контакт с ним.

ЛК: Я для себя сейчас понял, почему нам хочется проверять реальность, даже если это сопровождается болью и страхом. Мы проверяем реальность тогда, когда, если мы этого не сделаем, то пострадаем еще больше, т.е. не проверять уже нельзя. Я приведу пример с пожаром: когда люди выпрыгивают из горящего здания, внутри себя они верят, хотя бы на мгновение, что могут выжить. Даже если это небоскреб, а внизу — бетонная площадка. Просто та реальность, в которой они находились, где вокруг огонь и все рушится, подталкивала их к тому, чтобы найти какой-то другой вариант. Нужно было что-то делать, даже если вероятность спасения минимальна.
Можно другой пример привести, более обыденный. Я сыт, пришел куда-то и на столе вижу не особо привлекательную еду — сыр обветрился, хлеб с плесенью, яблоки какие-то червивые… Конечно, я эту еду не трону. Но если я очень голоден и вижу какую-то еду, то я начну выискивать кусочки, которые не испортились и что-то да найду. У меня есть потребность в питании в этот момент, и она подталкивает меня к тому, чтобы я проверял реальность более скрупулезно — а нет ли чего-то, что мою потребность может удовлетворить?

Есть такое устойчивое выражение — «все относительно». Мы не всегда задумываемся над его значением, когда произносим, но если попытаться остановиться в это мгновение, то можно понять, что все действительно относительно чего-то. Все, что с нами происходит, мы воспринимаем относительно своего воспитания, взглядов, симпатий. Мы соотносим это с внутренней шкалой важности и тогда уже решаем, как реагировать — сильными чувствами или безразличием. Мне кажется, в нашем сегодняшнем разговоре мы и попытались описать ту реальность, которая существует относительно к каждому из присутствующих. И завершая эту тему, я хотела бы поинтересоваться у каждого из вас: как вам живется с осознанием этой относительности? 

ЛК: Мне с этим осознанием живется плохо. Это такая пытка — каждый раз искать новый путь, пристраиваться к новым обстоятельствам, людям, выстраивать новые отношения… Если бы все было прописано, мы бы изначально знали правила игры, то было бы проще. Конечно, тогда было бы скучно. Мне кажется, что наша жизнь и проходит в перемещении между тревогой и скукой. Перемещение между этими двумя полюсами и обеспечивает нам какое-то качество существования. Если я долго застреваю в тревоге и хаосе, то мне хочется все структурировать, а когда долго живу по правилам, то хочется все разрушить и сделать что-то наперекор.
Например, если я женюсь на женщине, то я уверен, что в какой-то момент мне захочется с ней развестись. Я могу просто не дожить до этого срока, но я знаю, что такой момент настанет.

А тебе бы хотелось вернуться в то время, когда ты еще не знал всего этого, а просто жил как получалось, не пытаясь разобраться в своих чувствах?
ЛК: Тогда тоже были минусы. Если вспоминать подростковый возраст, то там было много чувств и эмоций, но постоянно приходилось ходить с «шишками». Уже зная, что выбирая определенных женщин я, скорее всего, столкнусь с их отвержением, я все равно выбирал этих женщин, потому что думал, что смогу сломать эту закономерность. Хотя в этом было много драйва, в конце всегда было больно.

ГД: Конечно, относительность событий в моей жизни есть, но я в этой реальности ощущаю себя в определенном месте. Пусть оно не фиксировано, обстоятельства меняются, но у меня есть некая точка отсчета. Соответственно, в событиях нет бессмысленности, потому что они каким-то образом друг с другом связаны. Наличие связи для меня подразумевает наличие смысла.
Вокруг все время происходит что-то, что вызывает отклик, поэтому, нет внутри покоя. Вот поэтому я хотел бы вернуться в то время, где этот покой был, в беззаботные детские годы. В моей сегодняшней жизни нет места этому ощущению, и это печально.


Беседовала Вероника Заец

Нет комментариев.

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика