Сидорова Татьяна | Этические нормы

Введение.

Эта статья родилась из моей работы как тренера и супервизора со студентами долгосрочных обучающих программ МГИ, и начало моим размышлениям положило удивление: как и где они «этому» научились? Скоро я поняла, что вопрос надо ставить иначе, поскольку «удивительные красоты» «казали» студенты, обучавшиеся у разных тренеров, в том числе и у меня… (что повергало в особую растерянность…). В этой статье я не собираюсь обсуждать проблемы обучения. Я хочу поговорить об удививших меня «красотах» и источниках их происхождения. Принципы и ценности гештальт-подхода оказываются искажены «чудесным образом», что влияет и на поддержание этических норм.

Этический кодекс терапевта давно прописан (интересно, многие ли студенты его читают?), он прост и ясен, в своей основе един для психотерапевтов любых «конфессий». Я не считаю, что этические нормы уникальны в гештальт-подходе, они уникальны для психотерапии как «лечения отношениями», где ясность отношений и их определенность являются важнейшим «лечебным фактором» в противовес жизни, в которой межличностные отношения наших клиентов могут быть мучительными именно в силу их запутанности. В основе этических норм лежат требования конфиденциальности, соблюдения границ терапевтических отношений (невмешательство в личную жизнь клиента, уважение к его индивидуальности), ясная «финансовая политика», совершенствование самого психотерапевта профессионально и личностно (неиспользование отношений с клиентом для удовлетворения собственных эмоциональных потребностей), правила отношений с коллегами и сообществом в целом.

Ровно в той степени, в какой будут размыты – сохранны этические нормы, будет эффективной психотерапия. Ровно в той степени, в какой каждый будет отвечать за их поддержание, мы, тренера, наш клиент, студент, младший ко-терапевт, коллега будут защищены от «сложных отношений» и избыточного напряжения, а самое главное – смогут получить «точку отсчета» в профессии, которая, в конце концов, просто обеспечит высокий заработок и приток клиентов.

Этические нормы напрямую не связаны с реализацией тех или иных принципов того или иного психотерапевтического подхода, они скорее связаны с личностной зрелостью терапевта. Однако, и принципы психотерапевтического подхода и этические нормы могут легко искажаться в соответствии с личностной незрелостью терапевта и его личностными деформациями.

Сначала я хочу сказать о моем понимании психотерапии как профессиональной деятельности и отличии терапевтической позиции от клиентской, а так же о том, за что терапевт берет деньги.

Психотерапия – совершенно особая деятельность, и особенность ее в диалектичности (или противоречивости – кому как больше нравится).

Психотерапия исследует то, что невозможно «потрогать руками», о проявлениях чего можно судить только по косвенным признакам. Я говорю о бессознательном.

Наличие бессознательного навсегда оставляет нас «с долей неуправляемости», под влиянием неосознаваемых источников и мотивов движения.

Я не раз слышала от «обычных людей», что у них-то «нет бессознательного», а проявления бессознательного (от оговорок до повторяющихся событий в собственной жизни) они привыкли называть «случайностями», «невезением» или «везением». Наличие бессознательного, которое является хранилищем всего нашего прежнего опыта со всеми его достижениями и травмами, оставляет наше восприятие себя и мира во многом глубоко и безнадежно субъективным.

Сама наша психика диалектична в ее стремлении к стабильности и одновременно к изменению, развитию.

Это, с одной стороны, проявляется в стремлении к установлению «энергетического гомеостаза» (эмоционального покоя) за счет тенденции завершить незавершенные ситуации (гештальты), воспроизводя их снова и снова в разных контекстах, что и делает психотерапию возможной (этот феномен в межличностных отношениях называется «перенос»).

В психотерапевтических отношениях воспроизводятся те ситуации, которые когда-то в жизни закончились «плохо». В дальнейшем бессознательное снова и снова воспроизводит их в «надежде» завершить «хорошо», так, как «хочется». Главная беда как раз в том, что «хочется» инфантильной части личности, время реализации желаний которой давно прошло, человек вырос и прежние отношения, в которых он был фрустрирован, повторить невозможно, соответственно и само «желание» стало неисполнимо во взрослой жизни. Но инфантильная часть, оставшаяся неудовлетворенной, не знает об этом и упорно пытается добиться своего. Состояние «инфантильного незнания» поддерживается за счет работы психических механизмов защиты, в результате чего детский травматический опыт и взрослый компетентный оказываются разделены и ресурсы каждого больше недоступны друг другу в один момент времени и ситуации (этот феномен называется расщеплением и он предохраняет психику от постоянного присутствия тяжелого переживания, которое непонятно как пережить, то есть сделать частью своего полезного опыта). Психотерапия помогает осознать это желание, оплакать его неосуществимость в той форме, в которой оно существует, найти для него приемлемые способы удовлетворения. А так же, возможно, научиться жить с «вечной тоской» по «утраченному раю».

С другой стороны, диалектичность психики проявляет себя в постоянном стремлении к «открытию новых гештальтов» — разрешению новых развитийных задач, развитию творчества в самом широком смысле этого слова, то есть способствует постоянному нарушению гомеостаза.

Незавершенные ситуации, помимо нашего сознательного желания, воспроизводятся в новых отношениях, в том числе и в терапевтических. И терапевт, и клиент – оба живут внутри своей субъективности, где каждый абсолютно прав, поскольку эта субъективность лично его и подтверждена опытом всей собственной жизни. И минимизировать вторжения своей субъективности, обусловленной прошлыми незавершенными конфликтами – прямая обязанность терапевта.

Декларируемая основная задача терапии – возвращение человеку способности совершать собственные выборы в жизни, основанные не на страхе или вине, а на пользе саморазвития.

Понятие «психического здоровья» не устарело со времен Фрейда: «Человек должен быть способен любить и работать».

«Способность любить и работать» формируется постепенно, по мере взросления человека, на основе хорошего, доброго самоотношения, реализации себя, а не «представления о себе», самоподдержки (возможности утешить и успокоить себя, восстановить самоуважение и надежду, что «все будет хорошо» — любовь и привязанность существуют в мире и человек может на это рассчитывать), социальной продуктивности. Это и есть, по моему мнению, личностная зрелость: смелость совершать выборы, основанные не на избегании страха, стыда или вины, а на основе своих потребностей, соотнесенных с потребностями окружающих людей, и устойчивые внутренние оценки «хорошо – плохо», основанные на собственном опыте. «Так получается» превращается в «Я так поступаю».

С точки зрения внутренних психических процессов «личностная зрелость» — это эмоциональная устойчивость и способность ее восстановления в случае стресса.

Однако уже довольно давно обнаружено, что средней «нормы» просто нет. Есть договоренность о «правилах игры» внутри каждого социума. «Нормой» называются правила, принятые большинством. Это касается и социального поведения и психологических особенностей членов социума.

Чем «взрослее» человек, тем естественнее для него соблюдение «правил игры» сообщества, к которому он чувствует свою принадлежность. Чем ближе «правила игры» сообщества к «общечеловеческим» (уважение, принятие, ответственность), тем в меньшей степени сообщество «выглядит» как «секта» и тем терпимее оно к представителям других «конфессий», тем более члены сообщества заинтересованы в диалоге друг с другом, в котором обнаруживаются и обсуждаются различия между его членами, и тем в меньшей степени среди членов сообщества «витает требование» «похожести друг на друга», гордость за собственную исключительность и переживание «особых отличий» от других сообществ. Можно сказать, что «взрослое» сообщество занято совместным делом, а не бесконечным прояснением отношений друг с другом и выяснением кто кого больше – меньше любит и уважает (фазы установления безопасности и отношений привязанности сменились фазой организации совместной деятельности).

И в этом смысле психотерапия с одной стороны осуществляет «антисоциальную помощь»:  помогает человеку обнаружить, принять и реализовывать свою индивидуальную «норму» психического состояния и поведения, которая будет наиболее подходящей именно ему для осуществления его собственных задач в «любви и работе». А с другой стороны, психотерапия со времен Фрейда «носилась» с идеей социальной адаптации. В результате две стороны логично объединяются в ценность реализации своей индивидуальности в сотрудничестве с другими людьми на основе общих правил, за удобство которых каждый может взять часть ответственности – проявить инициативу в процессе их формирования. «Зрелость сообщества» определяется зрелостью его членов, не одного – двух руководителей, ответственность за эффективное функционирование живой системы лежит на каждом ее участнике. В какой степени происходящее в сообществе касается лично Вас, заинтересовывает лично Вас, в такой степени Вы будете чувствовать себя его частью, а не его жертвой. Это касается любого сообщества, а значит и психотерапевтического.

«Внутреннее противоречие» психотерапии, с которым приходится всегда иметь дело, в том, что клиент одновременно и «всегда прав» и «всегда водит нас за нос». В первом случае мы имеем в виду, что внутри своей субъективной реальности его переживания осмысленны, обоснованы и логичны. Во втором случае мы имеем в виду, что в этой субъективной реальности существуют эмоциональные искажения, причинно-следственные нарушения, которые приводят клиента к ранящим его выводам и поступкам.

Скажу банальность: и в основе успешной психотерапевтической деятельности лежит личностная зрелость терапевта. Именно она, личностная зрелость, позволяет реализовывать и основные принципы гештальт-подхода и этическую позицию в отношении клиента и коллег.

Прежде чем продолжить говорить о принципах, ценностях и этических нормах, мне придется прояснить еще одно «скользкое» понятие. Что такое «успешная психотерапевтическая деятельность»? Для меня это деятельность, в результате которой терапевт сохраняет свое здоровье (психическое и физическое), становится богаче (материально и духовно), творчески развивается (и в профессии и в других областях жизни). Для клиента «успешная психотерапия» это процесс, в результате которого он впервые или вновь обретает «способность любить и работать» (я абсолютно согласна с этим определением Фрейда).

Деньги – важнейший фактор внутренней и внешней регуляции терапевтического процесса.

Я считаю, что нам платят деньги не за время. Плата за время – это внешняя, формальная сторона наших «терапевтических затрат». Нам платят деньги за нашу способность к самоосознаванию своей субъективности и тех искажений, которые она может вносить в текущие отношения с клиентом, то есть за ответственность за свои человеческие проявления в контакте, которые должны быть направлены на помощь в прояснении происходящего в межличностных отношениях клиента (его повторяющихся способов поведения, которые стали мешать ему жить) за помощь в осуществлении тех изменений, которые клиент «заказывает». Еще нам платят деньги за нашу способность выдерживать эмоциональное напряжение, возникающее, когда нам приходится удерживать часть наших переживаний (являющихся частью нашей субъективности, о которой клиенту знать вовсе необязательно) при себе, осознавая их, различая их как сигнал о происходящем в актуальном контакте, но не вываливая их на границе контакта с клиентом по мере возникновения напряжения.

Именно это «профессиональное самоосознавание» (легализованность и доступность для переживания большого спектра разнообразных эмоций, способность выдерживать напряжение контакта и различения собственных «следов эмоциональных конфликтов» из прошлого, что называется контрперенос), ставшее результатом работы по разрешению эмоционального напряжения, вызванного внутренними конфликтами (или хотя бы информированности о них и различение моментов их воспроизведения, что позволяет не разыгрывать их снова и снова уже в терапевтических отношениях неосознанно, невольно вовлекая клиента в «свой невроз»), помогает нам иметь более широкое «поле эмпатии» в отношении клиента, чем он имеет в отношении нас и своих близких. Именно она является для нас источником построения терапевтических гипотез, основанных на нашей способности увидеть более широкий контекст ситуации, чем видит клиент, и обнаружить те ресурсы, которые клиент не замечает или не понимает как можно использовать. А главное – это широкое «поле эмпатии» минимизирует наши паранойяльные реакции на проявления клиента, то есть реакции из нашей фрустрированной части, которой вечно кажется, что у нее что-то отнимают или на нее нападают, как в детстве. Вместо этого терапевту доступно реагирование из своей части, сочувствующей страданию клиента, что возможно только в том случае, если терапевт не воспринимает проявления клиента на свой личный счет. И тогда могу сказать, что основное отличие терапевта от клиента в более развитой способности различать свои чувства и использовать их как информационные сигналы о происходящем в межличностных отношениях.

Напомню основные принципы и ценности гештальт-подхода, искажения которых я буду обсуждать дальше. Это целостность, диалог, присутствие, аутентичность, ответственность, выбор, свобода, индивидуальность, творческое приспособление.

Гештальт-подход предполагает и дает очень высокую степень личной свободы.

Однако понятие свободы не существует без своего «второго полюса» — ответственности. И принцип ответственности является одним из основополагающих в гештальт-подходе. С понятием ответственности мы сталкиваемся сразу же, как только начинаем говорить о свободе. Ответственность – это способность иметь дело с последствиями своих поступков. В «прошлой невротической жизни» ответственность не отличалась от вины или стыда, то есть переживалась как наказание или самонаказание за нарушение «общественных норм». Такое понимание ответственности предполагает, что человек, живущий в социуме, следует правилам, не им изобретенным и часто переживаемым им как обуза, от которой периодически хочется и удается избавиться, то есть нарушить общественные запреты и «сделать по-своему» к собственному удовольствию. Но ценой за такое нарушение будут вина или стыд, которые переживаются как мучительная несправедливость на пути удовлетворения желания. Невроз заключается в том, что всем нам хочется, чтобы нас воспринимали всерьез и уважали, но при этом чтобы меньше спрашивали и снисходительно относились к нашим ошибкам, списывая их на «слабость», «травмированность», на то, что «в детстве мама не любила», но не на личную безответственность. И тогда терпеть неудобства от наших ошибок будем не мы, а наши близкие, те, по отношению к кому мы эти ошибки совершаем.

Я свободен, если делая то, что хочу и могу, не чувствую злости и обиды (то есть не предъявляю кому-то претензий) и не мучаюсь чувством вины (то есть не предъявляю претензии себе). И это означает, что я беру не меньше, чем хочу, и не больше, чем могу. То, что я делаю, по силам именно мне, именно я готов вынести столько стыда или вины, если совершаю что-то «против совести».

Вот и получается, что нет свободы вообще, как абстрактной категории или как подарка для всех и каждого, а есть индивидуальная способность каждого переносить определенное количество обиды, вины или стыда и регулировать себя этими переживаниями.

Свобода – одна из основных ценностей гештальт-подхода – предоставление человеку возможности выбирать чего он хочет и как ему жить, уважение к его индивидуальности. В процессе обучения и дальнейшей работы мы учимся освобождаться от старых правил и установок, внешних и внутренних, которые довольно долго руководили нашей жизнью. Эти установки в гештальте называются интроектами. А так же от ригидных представлений о себе самом и окружающем мире. И это дает опьяняющее чувство свободы. В соответствие с этой ценностью (свободой) мы, становясь терапевтами, помогаем клиентам проделать ту же самую работу по освобождению себя «из лап невроза».

В этом смысле гештальт-подход – это очень «взрослая» терапия. Каждый из нас хочет, чтобы к нему относились всерьез и принимали всерьез. Пожалуйста, говорит гештальт, замечательно, ты взрослый и к тебе относятся серьезно, то есть тебя уважают и считаются с твоим мнением. Но тогда ты будь добр, имей дело с последствиями этого. И если тебе это трудно, ты можешь от этого отказаться, и это тоже будет твой выбор, к которому отнесутся серьезно. Если тебе трудно отвечать за себя и свои поступки, тогда к тебе будут особые, сниженные требования, но тогда и уважения, и серьезного отношения к тебе тоже будет меньше. Выбирай, либо ты ребенок, и тогда за тебя будут решать, или ты взрослый, и тогда ты сам отвечаешь за последствия.

Каждый имеет право на свою индивидуальную норму, однако, если ты хочешь быть принятым в социуме, тебе придется следовать правилам большинства. Не нравится – либо просто уходи в аутсайдеры, либо формируй свой собственный социум, живущий по твоим правилам. Это относится и к клиентам, и к будущим или уже вполне состоявшимся терапевтам. Это справедливо и в отношениях терапевтов с клиентами, с коллегами и со своими близкими в обычной жизни. Соответственно ровно в той степени, в какой сам терапевт принял принцип ответственности как «свободы с последствиями, с которыми самому иметь дело», в той же степени терапевт сможет передать его клиенту, а тренер – студенту.

И тогда принцип гештальта, декларирующий свободу и ответственность означает для терапевта его способность переносить последствия своих терапевтических действий.

А для клиента – сотрудничать по поводу своего запроса в зоне своих возможностей.

В профессиональной жизни добавляется еще несколько измерений свободы и ответственности. Например, понятие профессиональной идентичности и его ценности для каждого из нас. Мы уже не только просто люди, живущие в социуме и как-то обращающиеся со своей совестью, мы теперь еще и профессионалы, осуществляющие некую деятельность, которая тоже не может быть свободна от понятий ответственности и свободы, поскольку осуществляется по некоторым правилам. И мы, терапевты, оказываемся носителями этих профессиональных правил. И пока мы эти правила соблюдаем, наша профессиональная идентичность сохранна.

Я считаю, что разговоры о свободе в гештальте часто являются проявлением искажения принципа ответственности. Если бы не было правил, границ и хоть каких-то рамок, мы не могли бы заниматься психотерапией как профессиональной деятельностью. И не имеет значение, к какой «конфессии» принадлежит терапевт. Однако мы все проходим сертификацию, то есть профессиональный отбор на основании некоторых критериев, мы все отличаем плохую и хорошую работу. И если первое происходит по более стандартизированной схеме и критериям, о которых мы хоть как-то договариваемся, то второе чаще всего происходит в меру вкуса и опыта того, кто оценивает.

Эти критерии очень просты: осознавать, что ты делаешь в терапии, не вредить клиенту больше, чем он сам себе вредит, оказывая сопротивление терапии, и не вредить самому себе, чтобы предотвратить скорое «выгорание» терапевта. Как видно, это скорее «общетерапевтические» критерии, чем сугубо «гештальтистские». Безусловно, это требования ограничивают свободу терапевта. Гештальтистская ценность «свободы» поддерживается здесь через свободу выбора каждого терапевта принимать эти требования как относящиеся и к нему, а значит делающие его членом новой группы людей, которые эти требования поддерживают, или не принимать их, считать навязанными, но при этом принадлежность к этой группе людей исключается.

Таким образом, одним из способов реализации принципа ответственности  и свободы становится соответствие терапевтической работы требованиям, принятым в данном сообществе. Если ты выбрал это направление психотерапии, то принимай соответствующие оценки. Это необходимо, чтобы чувствовать себя принадлежащим к значимой для тебя группе людей и быть признанным ими.

Необходимость личного и профессионального развития это и наша прямая ответственность как терапевтов, и наша свобода развиваться «вечно и бесконечно». Личное развитие необходимо, на мой взгляд, для того, чтобы иметь возможность эмпатии максимально широкому диапазону чувств, которые предъявляет нам клиент, а так же для того, чтобы заниматься его жизнью, а не отыгрыванием собственных внутренних конфликтов в терапевтических отношениях. Это самое «личностное развитие» в этом случае помогает сменить позицию «сам дурак» по отношению к непонятному и фрустрирующему в клиенте на позицию «что это такое» и продолжить исследование происходящего. Профессиональное развитие дает возможность творческого обмена друг с другом, становится источником вдохновения и движения вперед, основанного в том числе и на здоровой конкуренции с коллегами, которая не про то, чтобы навредить партнеру, а про то, чтобы научиться работать еще лучше.

Вернемся теперь к эпизодам в работе начинающих терапевтов, которые меня так удивили и в которых я вижу искажение принципов и ценностей гештальт-подхода.

  1. Молодой тренер в присутствии многих других, в том числе и гораздо более «старших» тренеров, радостно сообщает о своей первой обучающей программе: «А мне больше всего нравится вести базовые группы, к ним не надо готовиться». Я растерялась… Для меня базовые группы до сих пор сложное и ответственное дело (я веду обучающие программы 10 лет, у меня 7 выпусков в разных городах…).

  2. Терапевт в сессии настойчиво продвигает свои варианты «спасения» для эмоционально зависимого клиента. Клиент, естественно, их отвергает как невозможные для него. Терапевт заканчивает сессию выражением клиенту своего разочарования «что все так получилось» и обиды, что клиент не воспользовался предложениями терапевта, а значит «сам виноват, что изменений не произошло».

В супервизии терапевт «на голубом глазу» говорит, что за такой результат работы отвечает сам клиент, поскольку он «взрослый человек и должен понимать, что необходимо чем-то рисковать ради изменений». А на вопрос о том, что заставляло терапевта предпринимать такие активные попытки по поиску вариантов «спасения» для клиента, терапевт отвечает, что «клиент сам не понимает, что ему вредит такая жизнь и не видит, что ему надо делать». Вот такие странные отношения с понятием «ответственность». Похоже, что там, где терапевт чувствует себя компетентным, «хорошим», ответственность за происходящее принадлежит ему самому, а вот за то, где эти качества терапевта могут быть поставлены под сомнения, ответственность будет смещена на клиента… Вопрос о ценности для клиента терапевтического самопредъявления (чувства разочарования и обиды) решается терапевтом на основе его представления о принципе аутентичности, искренности и равенства двух людей, вступающих в контакт: «любые мои чувства, поскольку они возникли в этом контакте, могут и должны быть вынесены на границу контакта, это и является «способностью заботиться о себе» терапевта».

На вопрос, чем терапевтическая позиция отличается от клиентской и за что терапевт берет деньги, следует ответ: «позиции отличаются тем, что проблема у него, а не у меня, а у меня есть время, которое я могу потратить на помощь в решении его проблемы». И вроде формально все так и есть… В перерыве я вижу как «терапевт» объясняет «клиенту» что с ним «не так» и продолжает предлагать клиенту свою помощь. Теперь уже в жизненных обстоятельствах, бесплатно, по-человечески… Реакции клиента на такое «присутствие» «терапевта» полностью игнорируются последним…

  1. В сессии клиент обнаруживает признаки погруженности в травматический опыт (потеря контакта с терапевтом, отворачивание лица, прекращение диалога, уход в себя, слезы, дрожь, «свернутая» поза, клиент выглядит испуганным и отстраненным). Терапевт несколько раз настойчиво спрашивает клиента, что с ним происходит, в ответ на настойчивый тон клиент замыкается еще сильнее, потом закрывает лицо руками и замирает. Терапевт говорит клиенту, что если он не хочет общаться, то так и останется со своими проблемами, что терапевт злится на то, что клиент его бросает, в то время как терапевт пытается приблизиться к нему и это он, клиент, отвечает за возникшее отчуждение.

В супервизии терапевт говорит, что это клиент «первый замолчал, а значит, прерывание контакта – его ответственность»… Никаких признаков различения травматических феноменов… Сессии, посвященные использованию гештальт-подхода и реализации принципа ответственности в клинике, есть в базовой программе…

В этих примерах я вижу искажения принципов и ценностей гештальт-терапии. Невозможность остановиться в предложении помощи и нечувствительность к границам терапии и жизни – проявление личностных особенностей, которые вторгаются в работу с клиентом… Понятно, что принципы и ценности гештальт-подхода тоже преломляются через эти личностные особенности каждого терапевта.

Помимо простого незнания личностной диагностики с позиций теорий развития и уровней личностной организации (которая, хотя и разработана в психоанализе, является обязательным знанием для тех, кто называет свою работу психотерапией), ответственность понимается почему-то как информирование клиента о его пользе, то есть как «правильное интроецирование» клиента, свобода становится свободой только для терапевта, аутентичность превращается в отреагирование терапевтом своих чувств. Сам терапевт начинает считать себя неприкосновенным для критики и недовольства клиента, и все подобные случаи оказываются вне зоны ответственности терапевта (клиент «сам дурак» раз не «понял»), равно как и собственная необразованность становится ответственностью тренеров, которые «недоучили».

Многие студенты выражают свое удивление и восхищение мной и моими коллегами, с которыми мы вместе учились, нашими знаниями и чувствительностью, сетуют, что они сами не такие и не факт, что станут такими же компетентными… Интересуются, как нам удалось стать «такими умными»… А ответ очень прост. Мы сами все читали, узнавали, у нас была масса вопросов, на которые каждый из нас искал ответы САМ. А сейчас студенты получают ответы на свои вопросы в готовом виде… И жалуются, что «не успевают записывать». Чужой опыт…

Где причина искажений?

Удивительно, но для студентов сам принцип ответственности зачастую становится разочарованием в самой психотерапии. Легализация и поиск «собственной нормы», освобождение от устаревших правил и требований к себе и другим – процесс очень приятный. Естественно, что влезать в новые обязательства, когда только что избавился от старых, никому неохота. Возникает первое искажение реальности: свобода начинает пониматься как личная вседозволенность, а вслед за ней – переживание собственной исключительности по сравнению с теми, кто еще не «достиг просветления» (я бы сказала – начала формирования нарциссической профессиональной деформации…). Понятно, что на этом личная терапия останавливается. Пьянящее чувство освобождения от родительских правил наполняет гордостью за себя и доверием к своему «психическому здоровью». «Единомышленники» становятся главной референтной группой.

На деле же может оказаться, что произошла смена одного зависимого решения (где объектом зависимости был родитель) на другое (теперь объектом зависимости становится тренер – носитель новых правил жизни) или на контрзависимое (объектом зависимости по-прежнему остается родитель, поскольку жизнь продолжается ровно в противоположном направлении от его требований, а не в соответствии со своими). Освобождение от интроектов происходит, а уровень саморегуляции не меняется, в основе поведения остается стремление быстро и надежно освободиться от напряжения, связанного с необходимостью выбора (чего бы это ни касалось) и переносимости неизбежной неопределенности. На место одних внешних регуляторов – интроектов в духе «этого нельзя» или «за это будешь наказан» — приходят новые – в духе «можно все, что тебе приятно и полезно», вместо собственных норм и правил, регулирующих и собственное удовлетворение и поведение в социуме, которые называются совестью. Получается, что принцип реальности, который поддерживался жесткими родительскими интроектами, но выполнял свою задачу – поддерживал социальную адаптацию, совершенно легально сменился на принцип удовольствия, который начал нарушать социальную адаптацию, поскольку человек стал гораздо меньше учитывать особенности и потребности окружающих. Я думаю, что именно из-за этого искажения реальности гештальт-терапевтов называют «сектой» (то есть околомаргинальной группой, объединенной общим образом жизни и ценностями), а близкие оказываются очень недовольны «личностным ростом» своих мужей, жен, детей и родителей, с которыми стало «трудно общаться». Должна заметить, что далеко не всегда «личностный рост» приводит к конфликтам с близкими, и дело, мне кажется, как раз в этом: одни используют свой личностный рост для улучшения своих контактов, а другие – для оправдания своей безответственности, которая раньше «наказывалась» виной и стыдом и была менее заметной, а теперь получила полное право называться «мои потребности, о которых кроме меня никто не позаботится».

Таким образом, оказывается, что в результате обучения будущий терапевт интроективно освобождается от ответственности за себя такого, какой он есть. Терапию и ее авторитет используют как «разрешение сверху» на индивидуализм и игнорирование чувств и потребностей других людей. Переживание собственной «свободы» в отличие от «несвободы» других подпитывает ложное чувство превосходства, основанное не на собственных достижениях в социуме, а на обесценивании самого социума.

Кстати, это чаще всего случается с теми, у кого и раньше ответственными (виноватыми) за происходящее в их жизнях были не они («меня мама в детстве не любила» и «Я такой человек и все»). Только раньше родительские интроекты мешали проявлять себя «во всей красе», ограничивая эти «красоты» виной или стыдом, а теперь «стало все можно».

Понятно, что ответственность «плоха» тем, что она ограничивает не снаружи, а изнутри, в целом повышает напряжение, общую энергию организма. Она требует довольно высокой и зрелой личностной организации, «владеющей» психологическими навыками восстановления самоподдержки. Самоподдержкой я называю способность восстанавливать переживание «Я хороший, любимый, достойный уважения», повреждающееся в кризисных ситуациях. В результате этого вопрос «что со мной не так и как это изменить» становится более актуальным, чем вопросы «кто козел» и «что мне с ним делать».

Вот и выходит, что если мы, психотерапевты, работаем только с одним полюсом – ценности самопредъявления – и не работаем с другим – ответственности за это самопредъявление – то мы скорее способствуем разрушению, чем развитию личности. Искажение в понимании принципа ответственности проявляет себя с «другого полюса»: те, кто раньше и так был вполне «свободен» (то есть легко игнорировал других и настаивал на собственном безоговорочном приоритете во всем) поднабираются прямо противоположных интроектов в духе «не повреди клиента тем или этим способом» и начинают активно зажимать свою экспрессию (если хотят стать «хорошими терапевтами»). Общее в обоих случаях одно: будущие терапевты оказываются не осведомлены о том, что такое саморегуляция (в отличие от интроективной регуляции), или оказываются неспособны ее осуществлять. Их продолжают регулировать принятые «без переваривания», то есть без критического приспособления к своим потребностям и обстоятельствам жизни, интроекты. Одна интроективная система сменяет другую, если человек не обучается выдерживать напряжение собственной автономности, некоторую паузу между встречей с чем-то новым, от кого бы оно ни исходило и как бы на первый взгляд ни было привлекательно, и проверкой этого нового на подходящесть и полезность именно ему, сейчас. Говоря языком гештальт-подхода, не преодоленное слияние приводит к интроекции.

Я думаю, что именно недостаточность сепарации от группы в целом, от тренера вследствие дефицита самоподдержки (а откуда ей взяться, если уже началась профессиональная деформация, затрудняющая продолжение личной терапии, в процессе которой эта самоподдержка и укрепляется) будущих терапевтов лежит в основе всех последующих искажений принципов и ценностей гештальт-подхода. Слияние – первый и самый мощный механизм искажения реальности.

Эта ситуация тоже, на мой взгляд, объясняется особенностями психологического поля, в том числе и поля обучения. Психотерапия – особая деятельность, и психотерапевты – особые люди. Ни для кого не секрет, что в психологию идут решать свои проблемы. Не новость и то, что сначала эти проблемы студенты пытаются решить через «лечение» и «наблюдение» других, оберегая себя, и так страдающих и хрупких, неоднократно эмоционально раненых в жизни, от лишних тревог. Довольно быстро интересы поляризуются: одних увлекают больше методы воздействия на других, эти студенты углубляются в изучение манипулятивных подходов (в самом хорошем смысле – НЛП, гипноза), другие больше заинтересовываются собой и похожими на себя и обращаются к личностно-ориентированным подходам (психоанализ, гештальт, психодрама). Естественно, что объединившись в группы и сообщества эти люди формируют совершенно особую психологическую среду, которая предоставляет и более широкие возможности для поддержки и принятия среди ее членов, но в то же время и провоцирует высокий уровень конфликтности (провоцируемый паранойей и проекциями: «все имеет отношение ко мне» и «скорее всего, на меня нападают»), поскольку в этой среде в полной мере развертываются невротические способы взаимодействия ее членов (которые сначала, будучи неосознаваемыми, понимаются как разрешение на «безнаказанное самопредъявление»).

Рискну вызвать недовольство, но скажу о своем «диагностическом видении» участников такого учебно-психотерапевтического сообщества. Человек в поисках способов улучшения и облегчения своей жизни уже оказался в социальной группе, начал реализовывать свои интересы, проявил некоторую инициативу во внешнем мире, и значит так называемый шизоидный уровень своего развития (основной задачей которого является утверждение своего права на существование в этом мире и обретение уверенности, что это существование возможно) он «освоил». Дальше начинаются волнующие вопросы «кто кого любит и уважает». Огромное значение и место, которое занимают прояснение отношений, установление дистанции друг с другом, поиск способов поддержания отношений с разными людьми, свидетельствует о том, что идет процесс разрешения следующей развитийной задачи – установления отношений привязанности и сохранения в них своей автономии. Два невротических пути разрешения этой задачи и в индивидуальной истории и в отношениях с группой – это путь зависимости, то есть отказа от своей автономии в пользу отношений, и путь контрзависимости, то есть отказа от отношений в пользу автономии. В обоих случаях личность остается несвободной в плане отношений с другими, то есть в слиянии. Либо с конкретными людьми, чьи ценности некритически принимаются, либо со своими «внутренними объектами», регулирующими правила поведения, с теми, кто занял место родительских фигур, стал новыми авторитетами (в случае зависимости), или никак не может завоевать этот авторитет (в случае контрзависимости). В ситуации обучения психотерапии этими новыми «родительскими авторитетами» становятся тренеры, в первую очередь базовых программ, в отношении которых и разворачиваются конфликты фазы сепарации – индивидуации.

Чтобы помочь клиенту (студенту) в разрешении конфликтов этой фазы терапевт (тренер) должен сам быть от них свободен или хотя бы информирован о том, как они проявляются у него самого. Тренер – терапевт должен быть устойчив к соблазну любовью или властью в отношениях с клиентом – студентом, сохранять доступ ко всем своим переживаниям, и к теплым чувствам, и к агрессии, то есть оставаться целостным, «неподкупным» ни любовью, ни обидой, ни виной. Если тренер «подкуплен» властью или любовью, нуждается в них со стороны клиента, либо отчаянно сопротивляется привязанности к своим студентам – клиентам (зависимый – контрзависимый, полюса внутриличностного расщепления), то он будет провоцировать в клиенте такое же расщепление, то есть блокировку чувств любви или агрессии. Соответственно, тренер будет стремиться занимать позицию превосходства (пользуясь своим статусом, усиливая нарциссическую профессиональную деформацию), «доброго» (зависимый полюс) или «злого» (контрзависимый полюс).

Вспомним, что многие студенты в начале обучения настроены помочь себе «пользуясь другими», наблюдая за ними, «леча» их, оберегая свою ранимость и чувствительность, уязвимость к оценкам и отвержению. По отношению к своим «учебным клиентам» студенты занимают терапевтическую позицию, то есть более авторитетную и властную. Это придает им сил и уверенности, но при этом требует и больших «внутренних затрат»: приходится «делать вид», напрягаться, чтобы «достойно выглядеть», что далеко не всегда соответствует внутреннему самоощущению. Это истощает. И требует «подпитки» из «подходящего источника» либо принятия и любви, либо агрессивного и провоцирующего «стимулирования активности». В роли этого «источника» выступают новые авторитеты, тренеры, которые своей поддержкой, с одной стороны, восстанавливают хорошее состояние студента, а с другой стороны, усиливают его расщепление на ничтожную часть (которая истощилась в работе) и всемогущую (которая снова возобновляет эту работу). Своей ничтожной частью студент оказывается «развернут» к тренеру, а своей всемогущей частью – к клиенту. Тренер своей всемогущей частью развернут к студенту, а свою ничтожную часть прячет подальше. Понятно, что в такой системе ни о какой сепарации – индивидуации речи быть не может, поскольку все играют заданные роли и «сбой в игре» приведет к катастрофе: одни (студенты) лишатся внешней поддержки авторитетов и потеряют ресурс восстанавливаться, другие (тренеры) потеряют ресурс всемогущества, в результате чего их самоотношение тоже начнет страдать.

Если в этой системе «верхи» (тренера) не нашли успешного способа подпитывать свою «ничтожную» (уставшую, печальную, обиженную, униженную, виноватую, испуганную) часть, то они будут поддерживать это расщепление и в себе, и в студентах. А те, в свою очередь, будут отчаянно бороться друг с другом, с тренером, за сохранение статус-кво (незыблемости образа тренера как авторитета, который при этом у всех разный – кто-то борется за сохранение авторитета, а кто-то – за его разрушение), воспроизводить это расщепленное взаимодействие со своими клиентами и, становясь тренерами, со своими учениками…

В такой системе, основанной на слиянии, интроекция приобретает большую силу и устойчивость, мешая формировать собственные ценности в профессии и в жизни, искажая принципы гештальт-подхода, «приспосабливая» их в собственной расщепленной личности.

В литературе часто предупреждают, что клиент может подменять жизнь терапией, которая в таком случае не может считаться эффективной, какими бы бурными ни были терапевтические отношения. На мой взгляд, для терапевта существует не меньшая опасность. И клиент может «не различать» терапевта как символическую, а не реальную фигуру в своей жизни (клиент на это имеет полное право, на то он и клиент), и терапевт может «забываться» вступая со своими клиентами в «чрезмерно заинтересованные его судьбой» терапевтические отношения.

И еще один аспект ответственности терапевта заключается в том, чтобы этого не происходило. Иначе терапия для терапевта, а что еще хуже, и для клиента, превращается в постепенное формирование и укрепление зависимости.

Если у терапевта «ушли» старые интроекты, но еще не «пришли» личностные и профессиональные ценности, то соблазн использовать власть или любовь чрезвычайно велик.

Основные области проявления власти и любви в терапии это секс и «хорошее родительство», скрытая конкуренция с реальными «плохими родителями» клиента, в любом случае – отношения зависимости.

Для формирования такой зависимости и со стороны клиента, и со стороны терапевта есть множество оснований, тем более что в решении задач личностного развития и роста этап зависимых отношений является естественным и необходимым. Я сейчас говорю не о таких случаях, а о возможных «злоупотреблениях» терапевта зависимостью клиента.

Бессознательные конфликты терапевта являются основой искажения терапевтических отношений. Если бы терапевт и клиент обладали одинаковой ответственностью за происходящее в работе, то не было бы нужды в деньгах как способе компенсации напряжения терапевта и его затрат на свое обучение и «легализованности» для клиента любых его проявлений (не угрожающих жизни терапевта). В случае формирования и поддержания патологической зависимости в терапевтических отношениях это конфликты фазы сепарации – индивидуации, связанные с неудачей в разрешении главных вопросов этой фазы: могу ли я быть любимым и любить, сохраняя и отстаивая свою автономию, имеет ли ценность то, что я делаю и я сам, делающий это (речь идет о конкретных действиях, о создании «продукта» деятельности), как мне научиться совмещать в себе переживания вины, стыда, агрессии и любви к одному и тому же человеку, сохранятся ли мои отношения, не буду ли я покинут.

Терапевт, для которого эти вопросы остаются неразрешенными, как и любой «простой смертный» будет бессознательно стремиться разрешить их в каждых своих значимых отношениях, в том числе и в отношениях с клиентом. Поскольку неосознаваемый внутренний конфликт, происходящий из детских незавершенных отношений с родителями, стремится к инфантильному разрешению, то есть к прямому удовлетворению потребности (в данном случае потребности в привязанности), то терапевт будет бессознательно стремиться выстраивать с клиентом такие отношения, в которых он получит от клиента подтверждение своей любимости и значимости, то есть будет активно завоевывать расположение и уважение клиента. Такое «завоевывание» неизбежно приводит к блокированию тех переживаний в терапевтическом контакте, которые могут подвергнуть сомнению уверенность терапевта в своей любимости и значимости. Зависимый человек потому и зависимый, что несвободен в своих проявлениях. Если проблема клиента и терапевта совпадают, то они быстро бессознательно «договорятся» о том, как «надо себя вести» и как «не надо себя вести», чтобы не попадать в опасные для обоих зоны риска возможной нелюбимости или неуважения. Причем «диктовать правила игры» может как терапевт (это чаще случается, если терапевт предпочитает контрзависимое защитное поведение), так и клиент (если он предпочитает контрзависимость). В таком случае клиент и терапевт образуют комплементарную устойчивую пару, отношения в которой быстро приобретают тот же характер, что у каждого из участников пары в жизни, терапия останавливается, поскольку оба не рискуют нарушить привычный статус-кво. Если встречаются не комплементарные, а конкордантные партнеры, то их отношения приобретают характер конкуренции друг с другом за власть или любовь, то есть они либо испытывают друг друга на прочность взаимной агрессией (находясь в паранойе, что партнер его собирается отвергнуть или обесценить и предупредительно нападая первым), либо взаимной любовью, развивая друг по отношению в другу непомерную заботу. В первом случае происходит избегание близости и теплых чувств, во втором – агрессии и установления дистанции.

Терапевт, который не осознает происходящее с ним в отношениях с клиентом, неосознанно блокирует терапию, используя клиента в «личных целях» для удовлетворения собственных потребностей в любви и уважении. Более того, он будет агрессивно защищаться от супервизии, которая привлечет его внимание к его собственной проблеме (что и приводит к укреплению нарциссической деформации через обесценивание супервизора – «старшего, а глупого»).

Так формируется и развивается профессиональная деформация – нарциссизм, принимающий форму либо спасательства, либо агрессии.

Неисследование своих нарциссических деформаций – нарушение принципа ответственности.

Этому способствуют следующие факторы:

Терапевт видит свое влияние на клиента.

Терапевту платят деньги за его манипулирование, то есть обладание скрытыми от клиента знаниями.

Клиент не может проконтролировать действия терапевта.

Терапевт далеко не всегда удовлетворен в своих потребностях.

Наличие бессознательного лишает любого человека возможности однозначной оценки и контроля своих мотиваций.

Клиент в силу своего невроза, бессознательно стремится воспроизвести безопасные для него отношения зависимости, это и есть его, клиентское, дело. Он знает, как «соблазнить» терапевта любовью или властью.

Терапевт может бессознательно соблазняться на это или не соблазняться. Он тоже имеет в запасе несколько стопроцентно выигрышных способов соблазнения клиента.

С полюса зависимости и поддержки: уверения, что будет любить клиента вечно, такого, какой он есть, никогда его не покинет, восхищаться достоинствами клиента и умалять его промахи, бесконечно утешать и находить способы решения жизненных ситуаций клиента, присутствовать в жизни клиента вне терапевтического сеанса, то есть бороться за взаимную любовь.

С полюса контрзависимости и фрустрации: быть строгим и требовательным, напоминать о промахах клиента и ставить перед ним сверхзадачи, унижать, стыдить, провоцировать на агрессию и конкуренцию, то есть бороться за власть.

В результате мы имеем либо «вечные терапии», либо «блиц-терапии». В зависимых терапевтических отношениях оба партнера получают непосредственное удовлетворение своих инфантильных потребностей, старым способом, неосознанно (или вполне сознательно) манипулируя чувствами друг друга, вынуждая друг друга к желательным действиям, не осознавая толком своих потребностей, не выражая их прямо, не происходит «перенаправления» клиента с новыми навыками отношений в жизнь.

Конечно, все терапевты более или менее «хорошо обучены», однако, что именно по большому счету мы предлагаем клиенту, зависит от нашей личностной зрелости. Искажение реальности в духе «все будет хорошо, если ты будешь хорошим», которое клиент чаще всего и запрашивает, безусловно, сделает нас в глазах клиента «самым лучшим терапевтом», дарящим надежду на «спасение» (то есть вечную любовь и уважение «за просто так», как ребенку).

«Предложение реальности», которая может не совпадать с самыми страстными мечтами клиента, неизбежно «испортит» нас в глазах этого клиента.

И запрос клиента явный чаще всего противоречит его запросу на отношения, и наша ответственность в том, чтобы иметь смелость идти туда, где нам самим может быть больно и страшно, и наша свобода в том, чтобы отказаться от этого. Честно. Если мы не в силах переносить боль отвержения и расставания. И это тоже составляющая нашей профессиональной ответственности – способность выдерживать правду и оставаться честными и с самими собой, и с клиентом. Тем более что для регуляции отношений существует контракт, в котором терапевт ясно оговаривает, что он может и чего не может. И пусть клиент сам выбирает за что ему платить деньги. Наша терапевтическая ответственность – помочь клиенту самому научиться распознавать «сколько он может на себя взять», а не решать этот вопрос за него, оставляя себе власть под видом «заботы» или той же «ответственности за выздоровление и успех в работе».

Хочется сказать еще несколько слов о роли денег в терапии. Брать адекватную плату за свою работу, способность соотносить уровень своего профессионального развития с размером этой платы – еще один аспект ответственности терапевта.

Продуктивные терапевтические отношения устроены на основе взаимной выгоды.

Выгода клиента – научиться удовлетворять свои потребности в любви, самоуважении, генеративности.

Выгода терапевта – финансовая, он берет деньги за то, что выстраивает с клиентом такие отношения, благодаря которым клиент научится удовлетворять эти потребности сначала в отношениях с терапевтом, потом – в жизни. Более того, задача терапевта не удовлетворить эти потребности в контакте с собой, а помочь пережить невозможность такого прямого удовлетворения, перенаправить эти потребности во внешний мир, помочь разобраться в том, как клиент мешает сам себе удовлетворять свои желания.

Клиент не только оплачивает профессиональные навыки (в том числе и готовность выносить напряжение и находиться в процессе активной рефлексии и саморефлексии) и время терапевта, но и «покупает» себе свободу быть таким, какой он есть, право на выражение негативных чувств, в том числе и к терапевту, компенсируя деньгами «моральный ущерб», который он наносит терапевту. Деньгами обеспечивается свобода клиента быть самим собой (в отличие от «обычной жизни» невротика, где «ценой» за такую свободу часто становятся утраты и отвержения).

Психотерапия не может быть бесплатной, «плата» всегда есть. Если это не деньги, значит это что-то другое, чем клиент «возмещает затраты» терапевту. Любой практикующий терапевт знает, чего стоит его работа, и если он сознательно отказывается от общепринятой формы «компенсации усилий», значит он получает нечто, что для него является более ценным, что «не меряется деньгами», нарушая границы терапевтических отношений и «обычной жизни». В этом случае особенность терапевтических отношений утрачивается и вместо безопасных условий для экспериментирования и исследования клиент обретает еще одни невротические отношения, где «платой» за их сохранение снова становятся любовь или власть. В этом заключается парадокс психотерапии как деятельности: помогающая профессия, в которой остается очень мало места «бескорыстию» и «альтруизму», если терапевт действительно заинтересован в помощи клиенту и его развитии. Более того, «корыстность» оказывается «лечебным фактором». Способность платить за себя – необходимая составляющая личностной автономии, соглашаясь на бесплатную работу, терапевт провоцирует отношения зависимости, а значит блокирует свободное проявление любых чувств, в том числе и «запретных» в «обычной жизни» клиента, провоцирует накопление переживаний, свойственных зависимости – вины, стыда, зависти, гнева, обиды и беспомощности.

Далеко не всегда легко выдерживать принцип ответственности за последствия своих действий в отношении денег, даже если терапевт вполне «сыт» в своей обычной жизни. Клиенту мало свободы, он хочет любви и уважения от терапевта. Более того, клиент не знает о существовании «переноса», для него его чувства к терапевту – это чувства именно к этому человеку, а вовсе не воспроизведение прошлых эмоциональных конфликтов. Некоторые клиенты так увлечены «завоеванием» — соблазнением терапевта (подарки, пропуски оплаты, просьбы «полечить» бесплатно или в кредит, даже напоминания о повышении оплаты), что вопрос денег для них отходит на второй план или наоборот становится чрезвычайно важным. Если проблемы зависимости, то есть отношения привязанности являются общей проблемной зоной клиента и терапевта, то они каждый по-своему начинают «подкупать» или «лишать благ» другого. Со стороны терапевта искажение контакта могут проявляться как в сторону приуменьшения цены (зависимый полюс), так и в сторону завышения цены (конртзависимый полюс). (Кстати, вот еще один интересный вопрос: исходя из чего, терапевты назначают цену за свою работу?). Клиент начинает «кормить» терапевта любовью и подарками (или «лишать» терапевта знаков своего уважения и привязанности), а терапевт начинает «кормить» клиента покровительством и привязанностью (либо демонстративно гордиться своей «непривязанностью» к работе). Клиент использует подарки и свою любовь для удержания привязанности терапевта, терапевт использует свое покровительство и авторитетность для удержания любви и денег клиента. Либо каждый из них «утешается» своей «автономией», постепенно теряя смысл совместного присутствия – если никто никому не нужен, то что мы тут делаем… (Понятно, что возможны как комплементарные, так и конкордантные варианты).

Чем более зависимый клиент приходит, тем сильнее он бессознательно воздействует на терапевта своим расщеплением, расщепляя и терапевта, и тем больше соблазн для терапевта начать пользоваться его привязанностью и признанием.

Деньги – универсальный эквивалент человеческих ценностей, поэтому любые манипуляции вокруг денег (в том числе и подарки) это сигналы для терапевта, что клиенту чего-то не хватает или что-то избыточно в смысле отношений в рамках терапии.

У терапевта естественно присутствует зависимость от денег клиента, так же как и чувства к клиенту, а значит, ему не может быть безразлична благодарность – неблагодарность клиента, то есть человеческий, а не только символический аспект их отношений.

Представление о равенстве в терапии клиента и терапевта – один из мифов, потому что основная «часть» власти и ответственности – у терапевта (он устанавливает правила и в его сторону «текут деньги», он обладает навыками и временем, которые продает).

И в этом еще одна особенность профессии: мы не можем игнорировать факт нашего личного отношения к происходящему в отношениях с клиентом просто потому, что эмоциональная чувствительность – наш основной инструмент в работе.

Поскольку клиент зависит от терапевта только эмоционально, а терапевт и эмоционально и материально, терапевт – более уязвимая позиция, несмотря на «тайное знание» терапевта о межличностных отношениях, тем более, эти этические нормы и профессиональная идентичность накладывают вето на использование этих знаний в корыстных целях.

Отсюда вытекает важнейший вопрос о целостности терапевта (как ее сохранять в работе), его аутентичности и границах ее проявления в терапии (на что опираться в решении о предъявлении своих чувств в работе и в какой форме это делать).

Принцип целостности это и еще один основополагающий принцип гештальт-подхода, а искренность, способность оставаться самим собой, аутентичность – одна из его важнейших ценностей.

И снова я напомню, что психотерапия – особый вид деятельности. Терапевт помогает человеку стать ближе к самому себе, улучшить его отношения с другими людьми. При этом собственная целостность терапевта постоянно подвергается ограничениям и угрозе расщепления. Все наши самопредъявления и искренность уместны постольку, поскольку они обслуживают потребности психологического роста клиента, для которого на «каждом психологическом возрастном этапе» поддержкой будут совершенно разные наши чувства и реакции (что может и не соответствовать состоянию терапевта в данный момент). В силу наличия у каждого из нас бессознательного и незавершенных ситуаций, наш «человеческий ответ» несет след наших собственных неосознаваемых конфликтов и вряд ли полезен клиенту.

Психотерапия – это работа, а не место отреагирования чувств терапевта. Идея свободного и открытого присутствия двух людей в контакте друг с другом, когда один является источником «правдивой, искренней» обратной связи для другого и может выступать чем-то вроде «выпрямляющего искажения» «зеркала» (я скажу тебе то, что не говорят другие люди в жизни, и – хрясть своим неврозом по клиенту…) – прекрасна, но идеалистична. Наши чувства могли бы обладать таким безусловным «выпрямляющим искажения» эффектом, если мы сами не имеем никаких искажений восприятия. Кто-нибудь видел «идеально пролеченного» терапевта? Я – нет. А это значит, что терапевт должен быть внимателен к своим чувствам, которые вносит в контакт, давать себе время на саморефлексию, сознавать сами чувства, их происхождение и терапевтическую цель, ради которой он собирается сообщить о них клиенту.

Принцип «искреннего эмпатического присутствия», искаженно понятый как разрешение отреагировать свои напряжения по мере их возникновения в контакте («личная свобода») в сочетании с искаженным принципом ответственности приводят к усилению нарциссической деформации личности терапевта.

И если начинающие терапевты с легкостью и уверенностью начинают вываливать клиенту все свои эмоциональные реакции и душевные движения как имеющие безусловную «лечебную ценность», это означает, что в процессе обучения мы, тренеры, мало уделяем внимания различению «использования своих чувств в работе» и отреагированию как способу избавиться от возникающего напряжения. Меня умиляет обычный ответ супервизируемого терапевта на вопрос «какова цель твоего сообщения клиенту об этом твоем переживании?» — «Мне не хотелось уходить с этим чувством» («мне кажется, это важно знать клиенту», «не знаю, почувствовал – сказал, нас же так учили»). Как будто это не психотерапевтическая сессия, а «разборки» по душам…

Я думаю, что терапевт может как угодно лично относиться к своему клиенту и проявлять свое заинтересованное расположение к нему до тех пор, пока такое отношение не мешает терапевту работать, то есть не ограничивает его в поддержании необходимого баланса фрустрации – поддержки в терапии.

В отношении аутентичности и ее места в терапевтических отношениях могу сказать следующее: терапевт должен быть способен, во-первых, к эмпатии максимально широкому диапазону чувств клиента. А во-вторых – к переживанию здесь-и-теперь тех эмоций, о которых он сообщает клиенту в качестве корректирующего эмоционального опыта.

Чем более эмоционально «здоров» клиент, тем больше свободы самовыражения такие отношения предоставляют и терапевту. Для меня важно отличать психотерапию как «лечение отношениями» и от психологического консультирования (деятельности по логическому анализу конфликта и планирования конкретных действий по его разрешению, которые чаще всего не включают проработку тех внутренних сложностей, которые мешают воплотить их в жизнь), и от коучинга (как оптимизации и развития существующего внутреннего потенциала эмоционально здоровой личности).

Принцип диалога тоже может искажаться в терапии. Терапевт, освободившийся от одних интроектов и набравшийся других, начинает прямо провоцировать клиента к реализации нового поведения, основанного на высвобожденных эмоциях. При этом терапевт не «сообщает» ему о возможных последствиях и, не работает на приспособление себя – нового к другим – прежним так, чтобы социальная жизнь клиента не оказалась разрушенной. (Конечно, если у клиента есть задача разрушить свою прежнюю жизнь, то этот путь оптимально эффективный…). Эти действия терапевта являются прямым следствием его собственных искажений реальности, а так же неосознаваемого стремления подтолкнуть клиента к тем действиям, которые для самого терапевта желательны, но проблематичны. (Можно посмотреть «что же все-таки будет» в результате такого поступка… Можно поучаствовать и посопричаствовать чужому «освобождению» и через слияние с чувствами клиента получить временное суррогатное облегчение и для себя…).

Вслед за искажениями в понимании и реализации принципов и ценностей гештальт-подхода идут и искажения этической позиции терапевта и тренера, что чаще всего проявляется в нарушении границ клиента – студента (и психологических, и физических), в навязывании ему определенных правил поведения, в грубой или авторитарной форме обращения с клиентом – студентом, в неуважительных отзывах о коллегах. Провоцирование зависимых отношений, манипулирование любовью и властью, а так же откровенное хамство начинают называться «самовыражением», «индивидуальной манерой работы», «терапевтической необходимостью».

К сожалению, я говорю о том, что видела лично, и с последствиями чего имела дело как терапевт. После эпизодов грубости и неуважения в отношении студентов, которые являются и «учебными клиентами» у меня возникает простой вопрос: а в своей частной практике, с людьми «с улицы» терапевт тоже позволяет себе такое поведение?.. И если нет, то почему же можно здесь? Что за особенное поле, которое позволяет такое обращение, и что это за люди, которым подходит именно такое поле? Ответ все тот же: расщепленное поле и расщепленные люди создают условия для искажений реальности отношений в сторону зависимого – контрзависимого «решений». И тогда хамство принимается за силу и мужественность, а уважение к другим и эмоциональная чувствительность за слабость и ненадежность. Агрессия и любовь приобретают одинаково разрушительную для личности силу, ограничивая внутреннюю и внешнюю свободу. «Обычная жизнь» гораздо разнообразнее, поэтому в ней терапевты готовы рисковать гораздо меньше и в смысле своей бесцеремонности в обращении с клиентами, и в смысле заботы о них… Велика опасность получить «не тот ответ», и вместо «гарантированного удовлетворения» потребностей в любви и власти переживать растерянность и неудовлетворенность…

Один из моих преподавателей еще в университете сказал, что терапевт должен быть сытым, богатым и счастливым. Это означает, что базовые эмоциональные потребности терапевта (такие же, как и у всех людей) в любви, уважении, хорошем самоотношении должны успешно удовлетворяться в его личной жизни, чтобы у терапевта не было хронических незавершенных ситуаций, стремящихся к завершению, то есть «всегда готовых» развернуться в отношениях с клиентом.

Для минимизации вреда, который терапевт может причинить себе или клиенту (или обоим…) существует супервизия. Я много раз слышала упреки в свой адрес в излишней требовательности и даже придирчивости: ну, подумаешь, нарушил границы разочек, ну продавил клиента в чем-то, ну дал пару добрых советов, ну «подслился» там-сям – с кем не бывает, это ж всего один частный случай и все в таком же духе, расстраиваться по этим поводам – не заботиться о себе. И мне каждый раз хочется спросить: а какой случай будет считаться «чистовой работой»? С какого случая можно начинать предъявлять профессиональные требования и «да, слился, очень уж на меня похоже» станет не естественным человеческим огрехом, а профессиональным провалом данной конкретной сессии? Когда «бережность» к себе начнет отличаться от критичности к себе, без которой профессиональное развитие невозможно? С какого момента можно рассчитывать на то, что позиция требования поддержки и одобрения любой своей инициативы, в данном случае терапевтической (просто по факту их существования, как рядом с любящей матерью), сменится позицией ответственности за свои терапевтические действия, то есть готовностью и способностью иметь дело с их последствиями, в том числе и с оценкой своей работы? Я не согласна, что супервизия «не имеет» никакого «оценочного оттенка». «Безоценочность» супервизии такой же миф как мифы о равенстве позиций клиента и терапевта, их равной ответственности и свободе самовыражения в терапевтических отношениях. Сам супервизируемый всегда вносит фактор оценки в то, что слышит от супервизора, я другого не видела. И сам факт обращения к супервизии означает, помимо необходимости помощи в укреплении своей терапевтической позиции, обращение к некоторой точке отсчета в лице позиции и видения супервизора, особенно это касается студентов. И я думаю, что полезнее легализовать наличие этого фактора и учиться с ним обращаться, чем давать студентам двойные послания на тему «безоценочности» их работы.

Границы психотерапии и жизни.

Практически все обучающиеся психотерапии сначала пробуют свои силы на близких, что часто приводит к конфликтам, «не лечите своих близких» означает прежде всего – поберегите ваши отношения, поскольку ценности, которые мы поддерживаем в терапии и в жизни могут принципиально различаться.

Не вдаваясь в подробности, замечу лишь, что и «правда», и «искренность чувств», и само содержание просьбы о помощи в жизни и в терапии могут принципиально отличаться. Наша искренность, такая ценная в жизни, в близких отношениях с людьми, неуместна в терапии, где нашей работой часто является «огорчение» (с позиций обычной жизни) клиента.

Это напряжение, возникающее между нашим «настоящим» переживанием и тем, которое необходимо предъявить клиенту, оплачиваются деньгами. Наша помощь в жизни часто заключается в совершении за человека чего-то, что он сам затрудняется сделать. В терапии мы настаиваем на том, чтобы клиент учился сам «это» делать для себя.

Как только мы начинаем «лечить» наших близких вместо обычной помощи им, ради которой они с нами и живут, возникают конфликты. Не надо. Если вам невыносимы страдания ваших близких и вы точно знаете теперь, что им поможет – оставьте это знание при себе, пожалейте их как обычно и спросите себя, как вам обойтись со своими непереносимыми чувствами к близким, это же ваши чувства, вы за них и отвечаете, а ваши близкие вовсе не обязаны меняться только потому, что вы теперь знаете «что надо делать».

В заключении хочется заметить, личностное и профессиональное развитие терапевта, тренера продолжается всю жизнь. Каждый следующий клиент, каждая следующая группа – новая, а это значит, что существует большая вероятность встретиться с чем-то, что еще не переживали, не узнали, не поняли и не приняли – есть куда развиваться. Я считаю, что если терапевт начинает чувствовать, что ни с чем новым он уже не встретится (а значит «поводов» для супервизии и терапии больше нет) – он начал умирать как профессионал, превращаться в нарциссическую мумию, с этого момента он становится токсичным для клиентов и студентов, внося искажения в принципы и ценности психотерапии. Надеюсь, что и меня, и вас это минует.

Tags:

Нет комментариев.

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика