Эксперимент в гештальт-терапии

Эксперимент — важнейшее понятие гештальтерапии, событие происходящее здесь-и-теперь, позволяющее прикоснуться к новому опыту и для клиента, и для терапевта.
Любой эксперимент — это моделирование некоторых условий с целью получения результата, подтверждающего гипотезу. Эксперимент в гештальттерапии тоже предполагает проверку некоторой терапевтической гипотезы, однако, его результат может быть непредсказуем, поскольку непредсказуемы чувства конкретного человека и его дальнейшие выборы. Экспериментируя, терапевт двигается в сторону неизвестного, где оба участника отношений встретятся с тревогой неопределенности и риском новизны.

Эксперимент направлен на то, чтобы восстановилась функция эго там, где она была утрачена и снова стал доступен свободный выбор. Это может произойти только в настоящем, то есть на границе контакта, поэтому, я считаю, что работа с внутренней феноменологией условно может быть названа экспериментом.

Задачей эксперимента является оживление конфликта, который привел к симптоматическому поведению или локальному симптому. Симптом в гештальттерапии понимается как преждевременное примирение противоречивых тенденций (потребностей, мотивов), когда одна тенденция поглощает другую и одна из потребностей оказывается заблокирванной для легального удовлетворения, но не устраненной.

Оживление обеих тенденций ведет к актуализации конфликта и росту напряжения. Задачей терапевта становится поддержание этого напряжения достаточно долго, чтобы человек мог найти новое решение, в большей степени отвечающее его сегодняшним интересам.

Клиент будет стараться снизить это напряжение и терапевт будет иметь дело с повторяющимися попытками использовать старый способ разрешения конфликта (через устранение одной из «конфликтующих сторон») или пытаться переложить ответственность за новое решение на терапевта – проваливаясь в беспомощность или прямо сообщая терапевту, что он отвечает за последствия новых шагов. Таким способом клиент пытается одновременно избавиться и от ответственности за свой новый выбор, и сохранить отношения с терапевтом, вовлекая его в отношения зависимости.

Перед терапевтом стоит непростая задача: одновременно предоставить достаточно поддержки, чтобы ярость или ужас (связанные с риском и новизной) не разрушили сами терапевтические отношения (если клиент убежит, то терапия не состоится…), и не вовлечься в отношения зависимости с клиентом (честно поверив, что клиента «спасет» только прямая инструкция «что делать» (интроект). Если такое «слияние» с клиентом происходит, то у терапевт оказывается перед выбором зависимого человека: либо брать на себя ответственность за чужую жизнь, либо быть обреченным на вину или стыд за свое бездействие).

Экспериментирование требует отношений доверия, развернутой фазы контактирования, когда клиент уже чего-то хочет для себя и различает терапевта как Другого, «пригодного» к сотрудничеству.

В процессе экспериментирования у клиента восстанавливается контакт с избегаемым переживанием, именно с ним потерян контакт за счет механизмов защиты (от слияния до эготизма) и в результате утрачена возможность опираться на энергию этого чувства при совершении действий (если я все время, когда чувствую злость за оставленную невымытой посуду, компульсивно отдраиваю всю кухню, то моя семья будет иметь всегда чистоту, а я – лишнюю работу. А если я дам себе возможность однажды как следует прочувствовать все вое возмущение, то скорее всего у меня хватит энергии добиваться уборки за собой членами семьи).

Избегаемое переживание переживание может быть:
— развитийным (смесь возбуждения, радости, тревоги, грусти) — естественной реакцией при выходе из слияния (осуществление своего желания — всегда нарушение прежних «правил игры»);
— «невротическим» (основанном на устаревших знаниях о себе и объекте, обычно это стыд и вина) и тогда требуют пересмотра старые интроекты, есть потребность в укреплении опоры на себя в новых условиях;
— оно может быть регулирующим сигналом о нарушении общих ценностей, которые продолжают сохранять свое значение, то есть совестью.
В первом случае речь идет о тревоге неопределенности, во втором — о страхе наказания из прошлого, а в последнем случае человек затрудняется в принятии ответственности за свои действия или не в состоянии определить меру этой ответственности.

Небольшое отступление про терапевтические отношения.
Перенос как феномен воспроизведения старых незавершенных ситуаций фрустрации в новых отношениях присутствует в той или иной степени всегда. И чем глубже «нескомпенсированные» фрустрации, тем настойчивее они будут стремиться к удовлетворению — тем выраженнее будут в новых отношениях аспекты прошлого опыта клиента.
Клиенты склонны выбирать себе «опасных» или «безопасных» терапевтов — выбор терапевта по некоторому критерию и есть «перенос», то есть , бессознательный план нечто «получить» и чего-то избежать.
Клиенты, неосознанно, ведут себя определенным образом, своим поведением «намекая» терапевту, как он должен «отвечать». Если терапевт бессознательно вовлекается в эту игру и действует в соответствие с «намеками» (терапевт уверен, что он «просто» аутентичен, не раздумывая, почему именно такие переживания вызывает в нем этот чужой человек), формируются отношения вынужденного взаимного влияния (зависимые отношения, в которых возможность удовлетворения своей потребности обусловлена реакцией партнера), в которых устанавливаются негласные и часто неосознаваемые правила, очерчиваются границы «психологических ролей», обязательные для сохранения отношений, постепенно лишающие свободы обоих участников. Потребности, которые предполагают «расшатывание» привычных рамок отношений, некоторого неудобства и новизны переживаний, не могут быть предъявлены, что приостанавливает развитие и каждого партнера, и отношений в целом. Терапевт обнаруживает, что не может «заставлять страдать» и без того несчастного человека (или наоборот — не может найти сочувствия к негодяю) , а клиент чувствует нарастающее смутное недовольство, поскольку все опять идет привычным образом.

Эксперимент на границе контакта требует внимания к балансу фрустрации — поддержки, который влияет на терапевтические отношения, обостряя и углубляя их. Терапевту необходимо выдерживать внутри себя мета-позицию наблюдателя за происходящим и одновременно распознавать свои чувства – эмпатические отклики на клиента (позволяющие ориентироваться в качестве и интенсивности переживаний клиента) и комплементарные (дающие информацию о не высказанных или даже неосознаваемых потребностях клиента). Чувства терапевта являются одновременно информацией о происходящем в контакте, о том, что еще не стало явным и сказанным, но уже присутствует как «намек» на желаемое или пугающее, определяя неосознаваемую, но существующую динамику приближения-отдаления, удовлетворения-фрустрации.

Экспериментирование, как его понимает гештальтподход, может оказаться сложен для людей, обнаруживающих в данный момент пограничный уровень функционирования, то есть не временную утрату эго-функции, а дефициты эго — ограниченную способность заботиться о себе и регулировать себя без участия внешнего «вспомогательного эго» (он же – «объект зависимости», «функция» которого – извне поддерживать саморегуляцию). Эти «дефициты» меняют «форму» «гештальтистских» механизмов прерывания контакта, превращая их в ригидные, защищающие от сепарационной тревоги, механизмы (отрицание, расщепление, экстернализацию). Это приводит к тому, что личность терапевта, что бы он не делал, оказывается перегружена неассимилируемыми проекциями, что само по себе становится довольно фрустрирующим (или неадекватно идеализируемым). «Смелые действия» терапевта на границе контакта в процессе экспериментирования часто так усиливают сепарационную тревогу клиента, что делают эксперимент невозможным. Эксперимент может стать переносимым такими клиентами, но гораздо позже, когда будут скомпенсированы основные дефициты эго (о возможностях этого написаны тома психоаналитической литературы и сейчас не об этом речь).
Эксперимент требует от терапевта творчества и гибкости, в связи с этим не могу не сказать несколько слов на «скользкую» тему — о спонтанности терапевта, которая является безусловной ценностью гештальтподхода.
Спонтанность — прекрасная штука, делающая нашу жизнь разнообразной и захватывающей. Вместе с этим, спонтанность в жизни – рискованное мероприятие. Мы должны быть готовы к непредсказуемым последствиям, никогда не известно ждет ли нас одобрение или отвержение. Именно поэтому большинство людей предпочитают ограничивать свою спонтанность. Терапия, в отличие от жизни, предлагает особую безопасную среду взаимодействия, в которой повторная травматизация в результате спонтанности клиента обещает быть предотвращенной. Терапевт защищен своей терапевтической позицией, которая делает его «старшим» иерархически просто потому, что это не он пришел а к нему пришли за помощью. Плюс терапевт знает, что он вступает в символические отношения с клиентом, он готов к тому, что станет объектом сильных чувств, источник которых не в нем, а в прошлых отношениях клиента. А вот клиент не защищен в своей позиции «нуждающегося», и для него все «по-настоящему». Это ставит терапевта и клиента в неравные условия изначально. Пожелание «быть спонтанным» опасно понимать как прямую инструкцию делиться каждым своим переживанием с клиентом, «продвигаясь» к новому опыту, потому что тогда терапия для клиента перестает отличаться от жизни. Получается, что условия существования действительно становятся как будто равными, а уж смог-не смог ими воспользоваться – твоя проблема, а именно с этой своей неспособностью «смочь воспользоваться» клиент пришел. Зато для терапевта такая «спонтанность» становится безопасной возможностью разыграть «как надо» свою собственную историю поражения — превосходства, восстановить самоконтроль, добиться успеха в заведомо выигрышных для себя условиях. Я не раз наблюдала, как и терапевт, и клиент оказываются в ловушке идеи «равенства», бессознательно отрицая, что денежный поток, идет в одну сторону.
Спонтанность терапевта оказывается естественно ограничена устойчивостью клиента к ее переносимости, поскольку для каждого человека переносимое соотношение риска и безопасности оказывается разным, соответствующим «психологическому возрасту». Терпимость к фрустрации и переносимость различий — цель терапии, а не изначальная данность.

Эксперимент на границе контакта.
В процессе такого эксперимента терапевту придется оживить конфликт потребностей клиента внутри терапевтических отношений, то есть терапевт «становится» одновременно и «объектом» клиента, в отношениях с которым клиент терпит фрустрацию, и наблюдателем, и руководителем процесса.

Во время эксперимента терапевт внимателен к сигналам клиента (часто неосознаваемым, невербальным), сообщающим о степени переносимости напряжения. Если риска слишком мало, то в эксперименте мало достоверности, а если слишком много, то избыток фрустрации может привести к повторению травмы. Вступая в зону новизны, человек испытывает смесь страха и азарта, а провокации или препятствия вызывают смесь страха и злости. Терапевт следит, чтобы клиент в зоне возбуждения не каменел от страха или не был захвачен яростью, поскольку оба состояния прерывают контакт и с новыми впечатлениями и с терапевтом. Терапевтические отношения это та рамка, тот контейнер, внутри которого происходит эксперимент, он должен сохраняться, неизбежная фрустрация эксперимента (эксперимент выводит клиента из зоны комфорта и в этом смысле он всегда фрустрирует) должна «помещаться» в фантазию клиента о «хороших» отношениях с терапевтом.

Терапевт проясняет паттерн отношений клиента с его партнером («а ты — а он»), выявляет стимулы (слова, действия), которые заставляют действовать импульсивно или замирать, теряя контакт со своими чувствами («и вот когда он это сделал, я могу только в ответ…», «и когда я представляю себе как подойду и скажу вот это, со мной происходит…»). Бывает необходимо перевести весь сюжет на язык переживаний, чтобы выявить, где возникает импульсивная реакция («когда я представляю, как я подхожу к нему, я чувствую …, я вижу его вот таким…, представляю, что он мне скажет вот это…, а значит он будет ко мне чувствовать вот это… я замираю и не могу вымолвить ни слова, и опять беру лишнюю работу». Это означает, что эго-функция утрачивается вследствие фрустрации. «Для совершения нового шага не хватает самоподдержки, то есть энергии чувств, связанных с желанием, и гибкости «персонелити», способного приспособиться к новым представлениям о себе» (Лена Бурцева). Часто клиент говорит «я не хочу вот так», а как он хочет, он и не очень понимает, потому что не чувствует. Работа по прояснению желания дает терапевту направление для экспериментирования. Следующий шаг это прояснение «цены» за риск. Что ты чувствуешь сейчас, когда говоришь «я хочу сделать вот это для удовлетворения вот такой потребности в отношениях с вот тем человеком?». Это чувства, несовместимые с «хорошим» представлением о себе, которые в процессе экспериментирования могут быть пережиты как терпимые, будучи включенными в «обновленное» персонелити.

Вся описанная работа происходит в зоне преконтакта.

Эксперимент начинается на фазе контактирования. О чем сюжетно идет речь — не суть важно, важно, что терапевт начинает вести себя в отношениях с клиентом так, как по описанию ведет себя «объект» клиента, оживляя конфликт на границе контакта и провоцируя клиента продвигаться в зону тревоги, где может начаться поиск новых решений. И задача терапевта удержать клиента в этой зоне так долго, как необходимо для этого поиска.
Поддержка. Терапевт во время экспериментирования из метапозиции наблюдает за происходящим и, в отличие от «объекта» (фрустратора) клиента, дает ему достаточно поддержки, то есть одобрения и поощрения нового поведения и любой новой инициативы, одновременно помогая прояснять и называть переживания, эмпатически откликаясь на них. Клиент сталкивается с неожиданной ситуацией, когда его фрустрируют в его защитном поведении, но поддерживают в его человеческих переживаниях, и как раз в тех действиях, которые ранее не одобрялись (конечно, «объекту» «выгодно», чтобы клиент заботился не о себе, а о нем). Это позволяет клиенту удерживаться между страхом перед своими чувствами — сигналами опасности, и гневом на терапевта за фрустрацию. В результате клиент обнаруживает, что он пошел на риск и получил новый результат.
Суть нового опыта не в самом поведенческом акте, а в преодолении риска, когда «я смог» относится не к самому поступку, а к риску, на который клиент пошел. Он же не знал, как поведет себя этот терапевт, будет ли он таким же, как партнер в жизни, или другим, и это делает ситуацию с каждым новым человеком рискованной.
Следствием успешного эксперимента становится возможность выбора: подчиняться обстоятельствам или настаивать на своем, что логически продолжается в мысль, а хочу ли я быть рядом с тем, кто вот так ко мне относится (или что со мной не так, если я вот так понимаю это отношение?)
«Как мне выйти из отношений, которые мне неудобны, но без которых я не могу?», «как мне сохранить отношения, которые исчерпали себя и в которых нет будущего, но в которых сохраняется часть моей любви?» Как только терапевт слышит «я без чего-то не могу», он должен понимать, что сейчас начинается новая «психологическая территория» — «территория зависимости», где основной незавершенный задачей является способность интегрировать опыт привязанности и автономии и где оба партнера нуждаются друг в друге как в «носителях психологических функциях» регуляции эмоционального и физического состояния, которые они бессознательно исполняют. Никакая агрессия и протест не будут развернуты в отношении того, в ком я нуждаюсь как в части моей внутренней стабильности. Никакая любовь не останется бескорыстной, если она смешана с постоянной тревогой утраты такого «функционального объекта». Любое новое поведение грозит разрушить устоявшийся обмен «психологическими услугами» и погрузить в сепарационную тревогу, которая хуже любого неудобства. Никакое расставание не станет «паузой для самоопределения», поскольку одиночество это бесконечная тоска и ненависть к себе.
В этом случае создание и перенесение нового опыта из контекста терапевтических отношений в контекст жизни довольно медленный процесс. Клиент же не сумасшедший, он понимает, что терапевт с ним час-два в неделю, а всю остальную жизнь он живет со своим «объектом», без которого никак. Только если терапевтические отношения становятся реальной альтернативой (то есть новыми отношениями временной зависимости, достаточно прочными и «питательными», чтобы клиент мог расчитывать на них как на опору в случае утраты «объекта зависимости» в жизни) отношениям в жизни, клиент сможет начать рисковать экспериментировать «вживую». Чем глубже отношения зависимости в жизни, тем больше поддержки будет требоваться от терапевта для экспериментирования.

«Ценой риска» для зависимого клиента становятся катастрофические фантазии о судьбе отношений с партнером, о его и своих чувствах, которые могут возникнуть и окажутся несовместимыми с сохранением хороших отношений.
Для зависимого человека избегаемое переживание может оказаться не информативным сигналом в отношениях, а предвестником катастрофы (вина и стыд, относящиеся к личности в целом, ужас и отчаяние) – цена за осуществление желания («что случится между вами, если ты это сделаешь, что почувствует твой объект и что ты почувствуешь») оказывается невыносимой, эксперимент не может продвинуться в эту область.
Мы сталкиваемся с одновременным существованием развитийного стремления (стремление к автономии, инициативе и самореализации) и стремления к безопасности (сохранение тех психологических функций, которые партнеры осуществляют друг для друга), которые никак не могут «найти форму сосуществования».
Такой конфликт характерен для фазы «сепарации-индивидуаци» когда эго (или эго- функция) постепенно набирает силу и учится объединять и удерживать внутри себя образы себя и объекта во всей полноте их противоположных, удобных и неудобных свойств. В результате такой внутренней интеграции должна значительно укрепиться способность конфронтировать с миром и отстаивать свои интересы, сохраняя связи c людьми. Внутри оказываются стабильные и всегда доступные (независимо от реального физического присутствия) «хорошие образы» себя и «объекта» (родителя как правило), что и является основой самоподдержки (за счет формирования символического мышления личность обретает свободу манипулирования внутри себя образами, что позволяет меньше опираться на физическое присутствие родителей).
На фазе «интеграции идентичности» происходят колебания между стремлением к автономии и стремлением к безопасности, эго постоянно проверяет свои силы выдерживать напряжение конфронтации и стабильность родительской любви и терпения. В хорошем случае ребенок приобретает опыт переносимого не-слияния, когда интересы могут разойтись с объектом, а взаимная любовь сохранится. В проблемной ситуации развития ребенок приобретает опыт невозможности сосуществования тенденций к близости и автономии, он вынужден выбирать быть ли ему «любимым» или «самостоятельным», и узнает «признаки» грядущей катастрофы в отношениях — через свои чувства и поведение родителя, который его так или иначе наказывает либо за прилипчивость, либо за избыточную для родителя автономность (в этом случае формируется ненадежная привязанность, искажающая процессы развития символического мышления, человек не обретает внутри себя необходимой свободы в обращении с образами родителей, оставаясь зависимым от их реального поведения). В результате ребенок вырабатывает правила обращения с партнером и правила поведения в конфликте, основанные на зависимости и подчинении или на разрыве эмоциональной связи (в случае жестокого подавления личности, несовместимого с сохранением надежды «мама меня любит»). В соответствие с принципом незавершенного действия, психика снова и снова пытается разрешить хронический конфликт.

В каждом следующем случае, когда потребность в безопасности и автономии актуализируются и вступают в конфликт происходит преждевременное примирение этих тенденций в сторону поглощения развитийной тенденции (развивающаяся способность удерживать внутреннюю амбивалентность и искать компромисс между «быть вместе» и «сохранять себя»). Конфликт решается либо в сторону подчинения, либо в сторону разыва связи или доминирования над партнером.
Цикл опыта застревает на начальной фазе, происходит подчинение интроектам и возвращение в слияние с объектом, человеку не хватает сил для изменения дистанции с объектом.
Интроекция диктует правила поведения внутри зависимости (слияния). Проекция «запугивает», оживляя катастрофические ожидания последствий риска и фантазии о чувствах партнера и его намерениях, угрожающих стабильности зависимых отношений.
«Проекции» зависимого относительно партнера в жизни могут быть вполне оправданы. Зависимый человек выбирает себе в партнеры такого же зависимого, чтобы каждый нуждался в другом – это гарантирует нерушимость их связи. Предлагать клиенту работать с его фантазиями о партнере только как с проекциями может оказаться довольно бессмысленно и опасно. Если клиент находится в отношениях зависимости с терапевтом, он может в пылу слияния (с терапевтом) рискнуть в жизни сильно фрустрировать своего партнера, «надорвать слияние» – результат может оказаться в прямом смысле плачевным. Партнер сбежит или поставит жесткие условия своего присутствия, что отбросит отношения далеко назад, вместо надежды и облегчения клиент получит ужас и разочарование, что повлияете на доверие к терапевту.
Оба механизма обслуживают сохранение стабильности эго перед угрозой чрезмерного сближения и утраты границ, или чрезмерного отдаления и одиночества внутри слишком жестких границ.
Стоит работать на осознавание искаженности отношений клиента в целом, на укрепление привязанности и одновременно личностных границ в терапии, на присвоение клиентом функций заботы о себе (через идентификацию с новым «хорошим» развитийным объектом – терапевтом), на проживание в ситуации помощи и эмпатического отражения чувств, связанных с прошлыми утратами и ущербами, которые сформировали клиента зависимым и уже не будут возмещены никогда. Хорошо поддерживать в клиенте переживания ценности себя, что обязательно будет влиять на мотивацию учиться более свободным отношениям, сначала с терапевтом.
Терапия в таких случаях проходит практически все время на границе контакта, когда каждый шаг терапевта – эксперимент со способностью оставаться вместе и сохранять себя, постепенно ища способы удерживания баланса автономии – принадлежности.
Для клиента откроется новая возможность поиска такого компромисса этих тенденций, который позволит и сохранить безопасность, то есть отношения привязанности с объектом, и проявить свою инициативу, то есть внести изменения в «правила игры», в результате чего может быть заключен новый «договор» с объектом, учитывающий обнаружившиеся различия между партнерами и интересы каждого. В одних случаях речь идет об отношениях с реальным партнером, в других — о «договоре с совестью», то есть с «внутренним объектом», который может быть персонифицирован, а может и не быть.
По мере укрепления эго клиента (способности удерживать внутри себя сильные чувства, противоречивые тенденции, развитие эмпатии) становится возможным конфронтация с «личностнообразующими», базовыми внутренними паттернами «жертвы», «агрессора», «спасателя», существующими за счет расщепления и идентификаций с разными значимыми людьми из прошлого. Клиент начинает все глубже осознавать, каким образом он сам формирует отношения и затевает конфликты.

Терапевт должен понимать, что затевая эксперимент, он идет на прямой риск вызвать агрессию клиента, и если он не готов к этому (к принятию в случае необходимости «плохой» проекции, к признанию своей ошибки, требующей шага назад и извинений), то лучше не начинать.
Выход из зоны преконтакта всегда предполагает фрустрацию для клиента, поскольку именно здесь терапевт переходит от «сбора анамнеза» к реагированию и действиям в отношениях с клиентом. Именно здесь терапевт и клиент встречаются с инаковостью друг друга и начинают совместный путь. На этом пути им придется одновременно решать две задачи — заниматься внешней жизнью клиента и создавать новые отношения друг с другом, приспосабливаясь к различиям. Конечно, клиент хочет, чтобы терапевт был «на его стороне», думал и чувствовал, как он, именно это и кажется клиенту поддержкой. Конечно, удовлетворение этой потребности есть проявление слияния и устранение самой возможности фрустрации, а значит и развития. К сожалению, такая «близость» чаще всего заканчивается утратой энергии в отношениях, скукой, подавленным недовольством и либо вежливым уходом с благодарностями, при сохранении прежних проблем в жизни клиента, либо резким разрывом без объяснений. Бывает, что терапевтической паре удается находить баланс между потребностью в объединении, отдыхе рядом друг с другом, и напряженностью различий и неудовлетворенности, а бывает, что и нет… И далеко не всегда возможно понять, что послужило «лечебным» или «разрушительным» фактором… Наличие бессознательного делает каждого из нас лжесвидетелеми.

Нет комментариев.

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика