Аспект и картина

1)  Чувственными восприятиями мы называем зрение, слух… Между этими понятиями есть аналогии и связи, они служат нам оправданием для такого обобщения.
    Таким образом, можно спросить: «Что за связи и аналогии существуют между зрением и слухом? Между зрением и осязанием? Между зрением и обонянием? –
    И спросить об этом – значит, развести чувства, так сказать, дальше друг от друга, чем они есть на первый взгляд.
    Понятия психологии и есть понятия повседневной жизни. Это не понятия, образованные наукой для научных целей, как понятия физики и химии. Психологические понятия относятся к понятия строгих наук примерно так, как понятия научной медицины относятся к понятиям старых теток, промышляющих знахарством.
    План рассмотрения психологических понятий.
    Психологические глаголы** отличаются тем, что третье лицо настоящего времени должно устанавливаться через наблюдение, а первое лицо – нет.
    Предложение в третьем лице настоящего времени: сообщение; в первом лице настоящего времени: выражение. ((Не совсем так.))
    Чувственные ощущения: их внутренние связи и аналогии.
    Все имеют свою длительность. Возможность указать начало и конец. Возможность одновременности, совпадения по времени.
    Все имеют степени и соединения качеств. Степень: от едва заметно до нельзя вытерпеть.
    В этом смысле ощущают не положение или движение.
    Место ощущения в теле: отличает зрение и слух от ощущения сжатия, температуры, вкусового ощущения и ощущения боли.
    (Если ощущения характеризуют положение тела и движения, то их место, в любом случае, не сустав.)
    Положение тела и его движения человек знает. Он, например, сможет о них сообщить, если его спросить. Так же, как он знает место некоего ощущения (боль) в теле.
    Реакция на прикосновение к больному месту.
    Никакой приметы места в ощущении. Не больше чем приметы времени в воспоминании. (Приметы времени на фотографии.)
    Боль отличается от других чувственных ощущений характерным выражением. В этом отношении она сродни радости (что не чувственное ощущение).
    «Чувственные ощущения знакомят нас с внешним миром».
    Представление:
    Слуховое представление, зрительное представление – чем они отличаются от ощущений? Не «живостью».
    Представления не разъясняют нам внешний мир ни правильно, ни ошибочно. (Представления не галлюцинации и не фантазии.)
    Пока я вижу некий объект, я не могу его себе представлять.
    Различие языковых игр: «Взгляни на фигуру!» и «Представь себе фигуру!»
    Представление подчинено воле.
    Представление не картина. Какой предмет я себе представляю, я усматриваю не из сходства с ним картины представления.
    На вопрос «Что ты себе представляешь?» можно ответить при помощи картины.
    Охота сказать: представленный звук был бы в другом пространстве, чем услышанный. (Вопрос – почему?)
    Я читаю книгу и во время чтения, то есть во время внимательного смотрения, представляю себе все возможное.
    Могли бы быть люди, которые никогда не употребляли выражения «увидеть что-то внутренним зрением» или какое-то похожее; и они все же были бы в состоянии рисовать, лепить «из представления» или воспоминания, подражать характерному поведению другого и т. д. Они могут также, прежде чем они нарисуют что-то по воспоминанию, закрыть глаза или уставиться перед собой, как слепые. И все же они могут отрицать, что в этот момент они видят перед собой то, что они потом рисуют.
    «Видишь ее, как она входит в дверь?» – а теперь делается то же самое.
    «Видеть» неразрывно связано со «смотреть».
    (То есть это один способ определения понятия, рисующий одну физиономию.)
    Если слова, которые описывают то, что видится, есть свойства вещей, их значение узнается не в связи с понятием «внутреннего зрения».
    Но если спрашивается: «Какая разница между зрительной картиной и представляемой картиной?», ответ мог бы звучать так: «Одно и то же описание может представить то, что я вижу и что я себе представляю».
    Сказать, что есть разница между зрительной картиной и представляемой картиной, означает: представляют себе нечто иное, чем оно выглядит.
    И я мог бы скорее сказать: между тем, чтобы представлять и видеть, существует тесная связь; но сходства нет.
    Языковые игры с обоими понятиями в корне различны, – но связаны.
    Разница: «желать нечто увидеть» – «желать нечто себе представить». В первом случае говориться что-то вроде: «Посмотри повнимательнее!», во втором: «Закрой глаза!»
    То есть ты, таким образом, не знаешь, не выглядят ли увиденное (например, некий последовательный образ) и некое представление в остальном не вполне одинаково? (Или это надо понимать: являются не вполне одинаковыми?) – Этот вопрос мог бы быть только эмпирическим и подразумевать что-то вроде: «Случается ли, или: не случается ли часто, что кто-то без помех удерживает в сознании некое представление более долгий срок и может тем самым описать его во всех подробностях примерно так, как если бы это был некий последовательный образ?»
    «Можешь ли ты сейчас еще разглядеть птицу?» – «Мне кажется, я еще могу ее разглядеть». Это не значит: Пожалуй, я себе ее представляю.
    «Видеть и представлять – разные феномены». – Слова «видеть» и «представлять» употребляются по-разному. «Я вижу» употребляется иначе, чем «Я представляю себе»; «Смотри!» употребляется иначе, чем «Представь себе!»; «Я пытаюсь это увидеть» – иначе, чем «Я пытаюсь это себе представить». – «Но феномены таковы: что люди видят и что мы представляем себе вещи». Феномен есть нечто, что можно наблюдать: как наблюдают, что люди видят?
    Я могу, например, наблюдать, что птицы летают или откладывают яйца. Я могу кому-то сказать: «Гляди, эти существа летают. Смотри, как они машут крыльями и поднимаются в воздух». Я также могу сказать: «Посмотри, этот ребенок не слепой; он видит. Гляди, как он следит глазами за огнем свечи». Но могу ли я, так сказать, убедиться в том, что люди видят?
    «Люди видят». – В противоположность чему? Тому, например, что все слепы?
    Могу ли я представить себе случай, что я сказал: «Да, ты прав: люди видят». – Или: «Да, ты прав: люди видят так же, как и я».
    «Видеть и представлять – разные феномены». – Слова «видеть» и «понимать» имеют разные значения! Их значения затрагивают множество важных типов и способов человеческого поведения, феноменов человеческой жизни.
    Закрыть глаза, чтобы что-то себе представить, – это один феномен; напряженно всматриваться, щуря глаза, – другой; следить глазами за движущимся предметом – еще один.
    Подумай, некто сказал: «Человек может видеть или быть слепым»! Можно было бы сказать, что «видеть», «представлять», «надеяться» не являются словами, обозначающими феномены. Но, естественно, это не значит, что психолог не наблюдает феноменов.
    Выражение «Представление подчинено воле» может вводить в заблуждение, потому что создает видимость, будто воля является своего рода двигателем и представления существуют во взаимосвязи с ним так, что он может их вызывать, приводить в действие и выключать.
    Но нельзя ли допустить, что у некоего человека обычная зрительная способность подчинена воле? – Могло бы, в таком случае, зрение информировать его о внешнем мире? Разве у вещей были бы цвета, если бы мы могли их видеть, как нам хочется?
    Если представление подчинено воле, оно не информирует нас о внешнем мире.
    Так – но не иначе – оно сродни некоей деятельности, вроде рисования.
    Хотя не легко назвать представление некоей деятельностью.
    Но что если я говорю тебе: «Представь себе мелодию»? Мне надо ее «про себя напеть». Наверное, это называется некоей деятельностью так же, как счет в уме.
    Подумай также о том, что можно приказать кому-то: «Нарисуй N. N. по твоему представлению», и что, то ли он делает или нет, решается не по сходству портрета. И аналогично этому – то, что я представляю себе N. N., даже если я представляю его себе неправильно.
    Если я говорю, что представление подчинено воле, то это не означает, что оно будто бы является произвольным движением, противоположным непроизвольному. Ведь одно и то же движение, например – руки, которое сейчас является произвольным, также могло бы быть непроизвольным. – Я полагаю: есть смысл отдать приказ: «Представь себе это», а также: «Не представляй себе этого».
    Но касается ли связь с волей не только, как сказать, механизма, посредством которого представление (представляемая картина) производится, изменяется? – Картина здесь не производится; разве что некто приготавливает некую картину, некую реальную картину.
    Кинжал, который видит перед собой Макбет, не представленный кинжал*. Ни представление нельзя принять за реальность, ни увиденное – за представленное; но не потому, что они между собой настолько непохожи.
    Против мнения о произволе представлений можно сказать, что представления часто навязываются нам против нашей воли, остаются, не дают себя прогнать.
    Но все же воля может с ними бороться. Но стоит ли называть их произвольными, как я называю произвольным движение руки, к которому другой человек вынуждает мою руку против моей воли?
    Если некто настаивает на том, что то, что он называет «зрительным представлением», похоже на зрительное впечатление, повтори себе, что он, возможно, ошибается! Или: как, когда он в этом ошибся? То есть: что ты знаешь о сходстве его зрительного впечатления и его зрительного представления?! (Я говорю о другом человеке, ибо, что можно сказать о нем, то же можно сказать и обо мне.)
    Так, что же ты знаешь об этом сходстве? Оно высказывается только в тех выражениях, которые он склонен употребить; не в том, что он этими выражениями говорит.
    «Нет никакого сомнения: зрительное представление и зрительное впечатление – вещи одного и того же рода!» Ты должен это знать из твоего собственного опыта; и тогда это нечто, что может быть верным для тебя и неверным для другого. (И это, естественно, также относится ко мне, если я это говорю.)
    Нет ничего труднее, чем относиться к понятиям без предрассудков. (И в этом главная трудность философии.)
    Чтобы представить нечто, требуется сравнение с некоей деятельностью. (Плавать.)
    Когда мы себе представляем нечто, мы не наблюдаем. Чтобы картины приходили и уходили, с нами не бывает. Эти картины нас не поражают, и мы не говорим: «Вот как!…».
    Мы прогоняем от себя не зрительные впечатления, а представления.
    Если бы мы могли прогонять от себя впечатления и вызывать их в нашем сознании, они бы не информировали нас о реальности. – То есть впечатления отличаются от представлений только тем, что первые мы можем отбросить, а вторые нет? Значит, разница эмпирическая! В том-то дело, что нет.
    Но мыслимо ли, чтобы зрительные впечатления можно было прогонять или возвращать? Это действительно невозможно? Если я смотрю на свою руку и затем убираю ее из поля зрения, не прерываю ли я произвольно зрительное впечатление от нее? – Однако мне могут сказать, что это все-таки не называется «прогонять от себя картину руки»! Конечно, нет; но в чем разница? Хочется сказать: воля устраняет представления непосредственно.
    Ибо если я произвольно изменяю мое зрительное впечатление, значит, вещи следуют за моей волей.
    А что, если зрительными впечатлениями можно было бы управлять непосредственно? Должен ли я сказать: «Тогда это было бы не впечатление, а только представление»? И как бы это было? Как бы я, например, узнал, что у другого человека есть определенное представление? Ему мог бы мне об этом сказать. – Но как бы он выучил необходимые для этого слова – скажем, «красный» или «круглый»? Ведь я не мог бы научить им его, указывая на что-то красное и круглое. Я мог бы только вызывать в себе представление, что я указываю на что-то в этом роде. И я не мог бы также проверить, понял ли он меня. Естественно, я не мог бы также его видеть, а мог бы только его себе представлять.
    Не существует ли допущение вообще так, как такое, что в мире есть только поэзия и нет правды?
    И я сам, естественно, также не мог бы ни выучить описание моих представлений, ни также их сам выдумать. Что бы могло обозначать то, что я представляю себе красный крест на белом фоне? Как выглядит красный крест? Так?? – Но не могло бы некое высшее существо с помощью интуиции узнать, что я себе представляю, и описать это на своем языке, даже если он также мне был бы непонятен? – Допустим, это высшее существо сказало: «Я знаю, что этот человек сейчас себе представляет; это вот что: … » – Но как бы я мог назвать это словом «знать»? Это нечто совсем иное, чем то, что мы называем «знать, что представляет себе другой». Как сравнивают обычный случай с выдуманным?
    Если помыслить себя в этом случае в роли третьего, то я бы совсем не знал, что высшее существо имеет в виду под тем, что оно знает, какие представления есть у человека, у которого есть только представления и нет впечатлений.
    «Но могу ли я представить себе некий случай все же как-то не так?» Прежде всего ты можешь о нем говорить. Но это не знак того, что ты его целиком продумал. (5 часов на солнце.)
    Тянет заговорить о том, как некое зрительное впечатление и некое зрительное представление выглядят. И, например, спросить: «Не могло бы что-то выглядеть так, как, например, мое теперешнее зрительное впечатление, но в остальном быть как некое представление?» И здесь, очевидно, ошибка.
    Но вообрази себе вот что: мы даем кому-то посмотреть в глазок своего рода панорамы, и мы передвигаем в ней различные предметы, фигуры; случайно или предумышленно движение точно такое, которого хотел наблюдатель; таким образом, ему кажется, что то, что он видит, послушно его воле. – Может ли он теперь обмануться; подумать, что его зрительные впечатления являются представлениями? Это звучит как полный абсурд. Мне даже совсем не нужна панорама, а надо только, как сказано выше, рассматривать свою руку и двигать ей. Но если бы я также мог там самовольно раздвигать или заставить исчезнуть занавес4, я не истолковал бы это как некое событие в моей фантазии. (?)
    Я могу с детства не принимать некое впечатление за некое представление. Но что это значит? Могу ли я вообразить себе ситуацию, что некто другой это может? Как выходит, что это немыслимо?
    Если бы кто-то в самом деле сказал: «Я не знаю, вижу ли я сейчас некое дерево или оно мне представляется», я бы сначала подумал, что он имеет в виду: «или я только воображаю себе, что там дерево». Если он имеет в виду не это, то я могу совсем его не понять. – Если бы кто-то захотел объяснить мне этот казус и сказал: «Его представления так необыкновенно живы, что он может принять их за чувственные впечатления», – понял бы я это тогда?
    Но все же вообрази себе теперь человека, который сказал: «Мои представления сегодня так живы, словно реальные зрительные впечатления», – обязательно ли он лжет или говорит чепуху? Нет, конечно, нет. Правда, я должен был бы прежде от него узнать, как же это проявляется.
    Но если бы он мне сказал: «Я часто не знаю, вижу ли я нечто или это мне только представляется», то я бы не назвал это случаем чересчур живого представления.
    Но надо ли здесь не делать различия: скажем, представлять себе лицо друга, но не в пространстве, которое меня окружает – и с другой стороны: например, представлять себе на этой стене картину?
    Можно было бы, например, в ответ на предложение: «Представь себе там красное пятно», вообразить, что ты действительно его там видишь.
    Однако если я говорю: «Там пятно не по-настоящему?», то то, что я здесь называю представлением, подчиняется не моей воле. И некая фантазия подчиняется не моей воле.
2) Два употребления слова «видеть».
    Одно употребление: «Что ты там видишь?» – «Я вижу это» (следует описание, рисунок, копия). Другое употребление: «В обоих этих лицах я вижу сходство», – при этом тот, кому я это сообщаю, может видеть лица так же ясно, как я сам.
    Здесь важно категориальное различение двух «предметов» видения.
    Один человек может точно зарисовать оба лица; другой – заметить в этом рисунке сходство, которое первый не увидел.
    Я рассматриваю лицо. Вдруг я замечаю его сходство с другим. Я вижу, что оно не изменилось; и тем не менее я вижу его иначе. Этот опыт я называю «заметить аспект».
    Причины этого факта интересуют психологов.
    Нас интересует понятие и его место в ряду других понятий опыта.
    Допустим, в нескольких местах одной книги, например учебника, приведена иллюстрация:
    В относящемся к ней тексте всякий раз говорится о чем-либо другом: то о стеклянном кубе, то о перевернутом открытом ящике, то о проволочном каркасе данной формы, то о трех досках, которые образуют угол. Всякий раз текст поясняет иллюстрацию.
    Но и мы можем увидеть в иллюстрации то то, то другое. – Мы понимаем ее так и видим ее, как мы ее
понимаем.
    Тут можно, пожалуй, возразить: описание непосредственного опыта, зрительного переживания посредством некоего объяснения есть непрямое описание. «Я вижу в фигуре ящик» значит: у меня имеется определенное зрительное переживание, которое в моем жизненном опыте идет рука об руку с объяснением фигуры как ящика либо с видением какого-либо ящика. Но если бы это то и значило, я был бы должен это знать. Я должен был бы мочь опереться на переживание прямо, а не только косвенно. (Как я не обязан говорить о красном только как о цвете крови.)
    Следующая фигура, которую я заимствовал у Ястрова*, названа в моих заметках З-У-головой. В ней можно увидеть голову зайца или голову утки.
    И я должен провести различие между «постоянным видением» одного аспекта и «вспышкой» другого аспекта.
    Мне могли показывать это изображение, и я мог так никогда и не увидеть в нем ничего другого, кроме зайца.
    Здесь полезно ввести понятие предмета изображения. К примеру, «изображением лица» могла бы быть фигура:
    Во многих отношениях я отношусь к нему как человеческому лицу. Я могу исследовать его выражение, реагировать на него как на выражение человеческого лица. Ребенок может разговаривать с изображением человека или изображением животного, обращаться с ними так, как обращаются с куклами.
    Так что в З-У-голове я могу изначально увидеть всего лишь изображение зайца. То есть, если бы меня спросили: «Это что?», или «Что ты видишь?», я бы ответил: «Изображение зайца». Если бы меня продолжали расспрашивать о том, что это такое, то в качестве пояснения я бы указал на всевозможные изображения зайцев и, может быть, на настоящих зайцев, завел бы речь о жизни этих животных либо показал, как они себя ведут.
    На вопрос «Что ты там видишь?» я бы не ответил: «Сейчас я вижу в этом изображение зайца». Я бы просто описал свое восприятие; точно так же, как если бы я сказал: «Я вижу там красный круг». –
    Тем не менее другой человек мог бы обо мне сказать: «Он видит фигуру как З-изображение».
    Сказать «Сейчас я вижу в этом… » имело бы для меня так же мало смысла, как при виде ножа и вилки сказать «Сейчас я вижу в этом нож и вилку». Это выражение можно не понять. – Оно звучит так же мало понятно, как выражение: «Сейчас для меня это вилка», или «Еще это может быть вилкой».
    То, что за столом опознается как столовый прибор, также не «принимается» за столовый прибор; так же мало за едой человек, как правило, старается двигать ртом или желает этого.
    У того, кто говорит: «Сейчас это для меня лицо», могут спросить: «На какое превращение ты намекаешь?».
    Я вижу два изображения: на одной З-У-голову в окружении зайцев, на другой – в окружении уток. Сходства я не замечаю. Следует ли отсюда, что в обоих случаях я вижу нечто разное? – У нас есть некоторое основание, чтобы употребить здесь это выражение.
    «Я это увидел совсем иначе, я бы никогда не узнал этого!». – Так ведь это некоторый возглас. И для него тоже есть некоторое оправдание.
    Мне бы никогда не пришло в голову вот так наложить эти фигуры друг на друга, таким образом их сравнить. Ведь они побуждают к сопоставлению другого рода.
    Голова, увиденная вот так, не имеет ни малейшего сходства с головой, увиденной вот так, – хотя они и конгруэнтны.
    Мне показывают изображение зайца и спрашивают меня, что это такое; я говорю: «Это – З.», а не «Сейчас это – З.». Я сообщаю о своем восприятии. – Мне показывают З-У-голову и спрашивают меня, что это такое; здесь я могу сказать: «Это З-У-голова». Но я могу также отреагировать на вопрос совсем иначе. – Ответ, что это З-У-голова, – это снова сообщение о восприятии; ответ «Сейчас это – З.» таковым не является. Скажи я: «Это заяц», я упустил бы двойственность, и я передал бы восприятие.
    Перемена аспекта. «Но ты бы все же сказал, что изображение сейчас совершенно иное!»
    Но что изменилось: мое впечатление, мое суждение? – Можно ли так сказать? Я описываю изменение как некое восприятие, совершенно так, как если бы предмет изменился у меня на глазах.
    «Я вижу сейчас это», –  я мог бы сказать (например, указывая на другое изображение). Это форма сообщения некоего нового восприятия.
    Выражение смены аспекта есть выражение некоего нового восприятия, наряду с выражением неизменного восприятия.
    Я вдруг вижу решение картины-загадки. Где раньше были ветви, сейчас человеческая фигура. Мое визуальное впечатление изменилось, и я знаю теперь, что оно имеет не только цвет и форму, но также некую вполне определенную «организацию». – Мое визуальное впечатление изменилось – каким оно было раньше, какое оно сейчас? – Представь я его с помощью некоей точной копии – и это не хорошее представление? – изменения не обнаружится.
    Не говори только: «Мое визуальное впечатление не рисунок; оно это – что я никому не могу показать». – Конечно, оно не рисунок, но также – не нечто в том же роде, что я ношу в себе.
    Понятие «внутренней картины» вводит в заблуждение, ибо моделью для этого понятия является «внешняя картина»; однако употребления этих слов-понятий не ближе друг к другу, чем употребления слов «цифра» и «число». (Если кто-то захочет называть число «идеальной цифрой», это может причинить похожую путаницу.)
    То, кто ставит «организацию» визуального впечатления в один ряд с цветами и формами, исходит из понимания визуального впечатления как некоего внутреннего объекта. Этот объект, конечно, становится оттого невесть чем; странное, шаткое образование. Ибо сходство с картиной теперь
нарушено.
    Зная, что у схемы куба есть разные аспекты, я могу велеть другому, дабы узнать, что он видит, сделать или показать, кроме копии, еще и модель увиденного; даже если он знать не знает, зачем я требую два объяснения.
    Но при смене аспекта ситуация иная. Единственно возможным выражением переживания становится то, что раньше, согласно копии, вероятно, казалось или и было лишним определением.
    И одно это кладет конец сравнению «организации» с цветом и формой.
    Когда я увидел З-У-голову как З, я так увидел: эти формы и цвета (я их точно воспроизвожу) – и кроме того еще что-то: при этом теперь я указываю на множество разных изображений зайца. – Это показывает разность понятий.
    «Видеть как» не принадлежит восприятию. И потому это как некое видение и снова не как некое видение.
    Я смотрю на некое животное; меня спрашивают: «Что ты видишь?» Я отвечаю: «Зайца». – Я вижу местность; вдруг пробегает заяц. Я кричу: «Заяц!»
    То и это, сообщение и возглас, есть некое выражение восприятия и зрительного переживания. Но возглас является им в другом смысле, нежели сообщение. Он у нас вырывается. – Он относится к переживанию, как крик к боли.
    Но так как он есть описание некоего восприятия, его можно также назвать выражением мысли. – Рассматривая предмет, не обязательно о нем думать; но тот, у кого есть зрительное переживание, выражением которого служит возглас, думает также о том, что он видит.
    И потому вспышка аспекта предстает наполовину зрительным переживанием, наполовину некоей мыслью.
3)  Понятие аспекта родственно понятию представления. Или: понятие «Я вижу сейчас это как… » родственно понятию «Сейчас я представляю себе это».
    Относится ли сюда: услышать нечто как вариацию на определенную тему, не фантазию? И все же тем самым ухватывается нечто верное.
    «Представь себе это настолько переменившимся, что для тебя это другое». Довод можно привести в представлении.
    Видение аспекта и представление подчиняются воле. Есть приказ: «Представь себе это!», и приказ: «Увидь сейчас фигуру так!»; но нет: «Увидь лист сейчас зеленым!»
    Здесь встает вопрос, возможно ли, чтобы были люди, утратившие способность видеть что-то как что-то – и как бы это было? Какие последствия это могло бы иметь? – Был бы этот дефект похож на дальтонизм или отсутствие абсолютного слуха? – Мы хотим назвать его «слепотой к аспекту» – и теперь подумать, что под этим можно было бы подразумевать. (Некое понятийное исследование.) Слепой к аспектам должен видеть аспекты А как неизменные. Но должен ли он также не узнать, что двойной крест содержит один черный и один белый крест?* Так что с задачей «Покажи мне среди этих фигур такие, которые содержат черный крест», он должен не справится? Нет, он должен это смочь, но не должен сказать: «Сейчас это черный крест на белом фоне!»
    Должен ли он быть слеп к сходству двух лиц? – Но также и к тождественности или приблизительной тождественности? Этого я не хочу утверждать. (Он должен мочь выполнить приказ такого рода: «Принеси мне нечто, что выглядит так, как это!»)
    Должен ли он мочь увидеть схему куба не как куб? – Из этого не следовало бы, что он не может распознать схему как изображение (например, рабочий чертеж) куба. Но он бы не перескакивал из одного аспекта в другой. – Вопрос: должен ли он, как мы, при некоторых обстоятельствах мочь считать схему куба кубом? – Если нет, то это вряд ли можно назвать слепотой.
    «Слепой к аспектам» будет иметь к изображениям вообще другое отношение, нежели мы.
    (Отклонения этого рода мы можем легко себе представить.)
    Слепота к аспектам будет сродни недостатку «музыкального слуха».
    Важность этого понятия заключена во взаимосвязи понятий «видеть аспект» и «переживать значение слова». Ибо мы хотим спросить: «Чего может недоставать тому, кто не переживает значение слова?»
    Чего, например, может недоставать тому, кто может не понять просьбы произнести слово «sondern» и подразумевать под ним глагол*, – или тому, кто не чувствует, что слово, произнесенное десять раз подряд, теряет для него свое значение и становится пустым звуком?
    Вопрос о том, как некто понял такое-то слово, мог бы, к примеру, исследоваться в суде. И это можно решить из определенных фактов. – Это вопрос о предумышленности. Но может ли быть столь же важным то, как он пережил такое-то слово – например, слово «банк»?
    Я могу договориться с кем-то о тайном языке; «башня» означает на этом языке банк. Я говорю этому человеку «Отправляйся сейчас к башне» – он понимает меня и действует соответственно, но слово «башня» в этом употреблении звучит для него
странно, оно еще не «приобрело» значение.
    «Когда я читаю стихотворение или рассказ с выражением, во мне происходит что-то такое, чего не происходит, если я пробегаю глазами строчки только ради получения информации». – На что я намекаю? – Предложения звучат иначе. Я тщательно слежу за интонацией. Иной раз какое-то слово неверно интонировано, слишком сильно или недостаточно. Я замечаю ошибку, и это написано у меня на лице. После я мог бы говорить о деталях моей декламации, например об ошибках в интонации. Иногда мне рисуется картина, что-то вроде иллюстрации. Кажется, это помогает мне читать с правильным выражением. И в том же роде можно назвать еще многое. – Я могу также сказать какое-то слово с такой интонацией, которая выделит его значение из остальных, как если бы слово было чуть ли не картиной вещи. (И это, естественно, может быть обусловлено строем предложения.)
    Когда, читая с выражением, я произношу это слово, оно целиком наполнено своим значением. – «Как это возможно, если значение слова есть его употребление?» Да ведь мое выражение было помыслено как картина. Но не так, будто я выбрал картину, а она навязалась мне. – Но образное употребление слова никак не может прийти в столкновение с первоначальным.
    Почему именно эта картина мне представилась, пожалуй, можно объяснить. (Подумай-ка о выражении и значении выражения «меткое слово».)
    Но если предложение может являться мне как некая словесная картина, даже отдельное слово в предложении – как некая картина, то не так уж и удивительно, что слово, изолированное и произнесенное безо всякой цели, может казаться несущим в себе некое определенное значение.
4)  Аспект подчинен воле. Я не могу видеть что-то красным, если оно представляется мне синим, и бессмысленно сказать: «Увидь это красным», а можно: «Увидь это как… ». И то, что аспект (как минимум до известной степени) является произвольным, кажется для него существенным, как и для представления то, что оно произвольно. Я хочу сказать, произвольность кажется мне (но почему?) не просто неким добавлением; как если сказать: «Это движение, как показывает опыт, можно произвести еще и так». То есть существенно то, что можно сказать: «Взгляни на это теперь так!» и «Представь себе…!» Ибо с этим связано то, что аспект не учит нас ничему о «внешнем мире». Можно научить словам «красный» и «синий», говоря: «Это красное, а не синие»; но никто не может научить значению слов «фигура» и «фон», указывая на двусмысленную фигуру.
    Мы не знакомимся с представлениями и только потом научаемся управлять ими посредством нашей воли. Мысль о том, будто мы управляем ими, так сказать, посредством нашей воли, естественно, вообще совершенно ложная. Как если бы воля управляла ими, как приказы могут управлять людьми. То есть как если бы воля была неким воздействием, некоей силой или же: неким первичным действием, являющимся потом причиной видимых внешних действий.
Перевод с немецкого И. В. Дубровского
Нет комментариев.

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика